– Длинное желтое платье с ремнем, – без запинки ответил Тео. У него была фотографическая память. – Подойдя ближе, я увидел, что она не пишет, а рисует. С того места, где я стоял, ее наброски выглядели как виноградные гроздья. Это было платье, расшитое жемчугом. Я спросил, можно ли мне сесть за ее столик. Вскоре выяснилось, что мы оба работаем в театре. У нас даже были общие друзья, но мы почему-то никогда не встречались.

– Ты тогда уже был знаком с моей матерью?

– Не я, а Матильда. Она придумала костюмы для “Матери”. Она нас и познакомила.

– А что было потом?

– Я заказал два бокала вина и сырную тарелку. Хлеб был черствым, как сухая губка, сыр – отвратительным, но мы все съели, разламывая хлеб на маленькие кусочки и запивая вином. В какой-то момент, когда в разговоре наступила пауза, я наклонился к ней через стол и поцеловал ее в губы.

– Поцеловал! – воскликнула я. – Ничего себе наглость!

– Это все вино. Чтобы поцеловать ее как следует, мне понадобилась еще неделя.

Тео и Матильда были мне как вторые родители, и этот глубоко личный рассказ об их первой встрече меня взволновал, хотя чувствовала я себя несколько странно. Они возились со мной, когда я была маленькой, купали меня и готовили ужин, если Анук задерживалась. Когда мне исполнилось двенадцать и Анук решила, что теперь я уже достаточно самостоятельна, они стали бывать у нас реже, но все равно время от времени приходили составить мне компанию.

Они входили в число тех немногих людей, кто знал правду о папе и кто видел его. Я гадала, не обвинят ли их завтра в том, что они все рассказали журналистам.

– Марго, прием-прием, – сказал Тео и помахал ладонью у меня перед носом.

Между его пальцев просачивались солнечные лучи. Я слышала лишь вопли детей, прыгавших в бассейн.



Когда я вернулась, Анук сидела на кровати, застеленной бельем горчичного цвета, которое она любила, потому что оно выгодно подчеркивало теплый оттенок ее кожи. Она терла ступни черной пемзой. Белые частички пыли кружились в воздухе и оседали около кровати.

– Как бассейн? – спросила она, не поднимая головы.

– Освежает. Только мы полотенца забыли.

– Народу, наверное, полно. Ненавижу, когда вокруг толпы людей в купальниках.

– Тео рассказал мне, как встретил Матильду.

Анук замерла, и пемза зависла в воздухе над ее правой пяткой.

– Красивая история, да? Но не забывай, что отношения не бывают идеальными.

Она подняла глаза и оглядела меня с ног до головы. Над губой у меня блестел пот. Я ощущала тяжесть своих волос, завязанных в узел и оттягивающих голову назад.

– Слава богу, что ты не уродина, – сказала она. – Тебе будет легче найти работу.

– Как думаешь, я похожа на тебя? – спросила я, вспомнив слова Давида.

– Это вопрос восприятия, разве нет?

– А все-таки, если рассматривать мои лицо, грудь, живот, я похожа на тебя?

Она продолжала счищать с пяток ороговевшую кожу.

– Есть ли у нас одинаковые черты? – Она сдвинула брови. – Наверное. Но разве этого достаточно? Откуда я знаю, похожа ты на меня или нет? То, как мы выглядим, еще не говорит о сходстве на более глубоком уровне. Вот, например, я все вспоминаю одну очень толстую женщину. Вчера вечером я ехала с ней в поезде. Она была такой необъятной, что заняла часть моего сиденья, и мне пришлось убрать локти, чтобы она поместилась. Я ждала, когда же она встанет, а когда она наконец это сделала, оказалось, что она двигается невероятно грациозно, словно тело у нее как перышко. В ней не было ничего грузного. Она поднялась красиво, бесшумно и без малейшего усилия. Она напоминала танцовщицу.

Анук встала и вскинула руки, но ее движения казались фальшивыми, как будто она пародировала балерину, которая готовилась выступать в Большом театре.

– На первый взгляд мы были совсем разными, – сказала она. – Но я ощутила близость с этой женщиной.

Я повернулась и вышла. Думать так мог только красивый и стройный человек.

Я остановилась на пороге своей комнаты, глядя в черный экран ноутбука и чувствуя, как он притягивает меня, но изо всех сил постаралась не обращать на него внимания.



На ужин Матильда сделала томатный тарт и салат с фенхелем. Помидоры, купленные на рынке, брызгали соком на разделочную доску, когда она их разрезала. Тесто она всегда замешивала сама и разминала его, как настоящий pâtissier[15], выравнивая края, пока оно не распределялось по форме равномерно. Помидоры она выложила поверх слоя песто из петрушки и тертого сыра. Я помогла ей ощипать фенхель для салата.

Тео слушал новости в гостиной, Анук мылась наверху. Я устроилась на балконе с учебником математики. Сосредоточиться получалось плохо. До заката оставалось еще несколько часов, но на небе уже появилась белая половинка луны. В самую жаркую летнюю ночь мы спали на балконе. Нас разбудил шум вяло тащившихся внизу машин и лучи солнца, лизавшие наши головы. От жары у меня болело все тело. Это было все равно что проснуться после того, как накануне выпил бутылку вина.

Я вернулась в комнату. Тео переключил радиостанцию, и квартиру заполнил голос той самой недавно умершей американской певицы. Он был низким и грубым, как наждачная бумага. Мне хотелось нырнуть в ее горло и остаться там навсегда. Она была очень маленького роста и всегда надевала туфли на платформе, становясь похожей на аиста.

Анук спустилась вниз. С ее волос на плечи капала вода. Она не любила вытирать их полотенцем, утверждая, что это портит кудри. Сев на диван, она закинула ногу на ногу. Она умела принимать такую позу, что ее ноги становились похожи на сплетенных змей.

Мы ужинали поздно. Солнце низко стояло в небе. Мы съели каждый по два кусочка тарта, держа их в руках, как пиццу. Матильда добавила к тонко нарезанному фенхелю миндаль и сыр фета. Все это было пропитано заправкой из лимонного сока. К кулинарии у Матильды был талант. Я знала, что соседи часто с завистью вдыхают запахи, доносящиеся из нашей квартиры, и папа всегда предпочитал доедать именно ее блюда. Даже Анук оживилась и подобрала остатки еды с тарелки кусочком хлеба.

Завтра наши жизни изменятся. Утром статья появится и в печати, и онлайн. Я запустила механизм, и теперь он с шумом набирал обороты, хотя об этом не знал никто из сидящих за столом. Я кое-как поела, медленно отправляя в рот кусок за куском, и через некоторое время в животе разлилось тепло и меня окатило волной удовольствия. Волнение было таким острым, что походило на возбуждение. Я выпила воды, чтобы охладить пылающую шею.

Радио продолжало играть, и Тео покачивал головой в такт музыке. От песни веяло грустью, и, когда она закончилась, ведущий похвалил певицу, сказал, что у нее хорошо поставленный голос.

Перед сном я умылась, но душ принимать не стала. Подмышки пахли кислым потом, волосы пропитались хлоркой. Я ворочалась с боку на бок и ждала, когда же наступит утро и разделит наши жизни на “до” и “после”. Я была уверена, что все сделала правильно, что мой поступок оправдан. Шторы были раздвинуты, и я видела, как небо из темно-серого становится золотисто-розовым. Ночь была на исходе. Я снова закрыла глаза и представила, как однажды все объясню папе. “Я ждала, что ты выберешь меня”, – скажу я ему.

8

В понедельник утром я открыла глаза. В висках глухо стучало. Я спала от силы три часа. В окно долетали звуки с улицы. Было уже поздно, пора вставать и идти в школу. На какое-то время я забыла о том, что изменилось за ночь, но потом проснулась окончательно, и в моем уме завертелись миллионы мыслей.

В квартире было тихо. Я сходила в душ и расчесала спутанные волосы. Вещи висели на стуле, где я бросила их прошлым вечером, и я оделась, почти не чувствуя прикосновения ткани к коже. Снизу раздался скрежет стула по полу.

Анук сидела на кухне. На столе перед ней стоял кофейник и лежала утренняя пресса. Она не любила читать с экрана и выписывала два журнала и три газеты. Я подозревала, что она делает это, чтобы следить за новостями о папе. Но для раннего утра зрелище было необычным – она редко завтракала со мной по будням. Чаще всего я даже не видела, чтобы она выходила из комнаты, и просто кричала ей “пока” с порога. Когда я вошла на кухню, она подняла голову и пристально посмотрела на меня. Зрачки огромные, ресницы накрашены. Льняная рубашка заправлена в джинсы, на ногах носки, как будто она собралась куда-то идти.

– Ты рано встала, – сказала я, налила себе кофе и села рядом.

Не говоря ни слова, она подняла газету. Заголовок гласил: “У Лапьера роман с театральной актрисой Анук Лув! Министр культуры, супруг Клэр Лапьер, ведет двойную жизнь!”

Я готовилась к тому, что увижу наши секреты в прессе, и все-таки это было странно. Сначала меня охватило головокружительное чувство паники. Изобразить удивление не стоило почти никаких усилий. Я пробежалась пальцами по странице.

– Они знают, кто мы, – сказала Анук бесцветным голосом. Я ожидала взрыва, но она была поразительно спокойна.

– В смысле?

– Журналисты знают о твоем отце.

Она избегала моего взгляда.

– Я понимала, что рано или поздно это случится, но все равно – не знаю почему – у меня такое чувство, что я читаю собственный некролог.

Она умолкла и посмотрела на меня. Ее волосы были собраны в тугой пучок. Она ткнула пальцем в фотографию, которую я выбрала, зная, что это одна из ее любимых. Волосы уложены в блестящие волны и зачесаны за уши, темный фон подчеркивает шею, длинную, как на картинах Модильяни. На черно-белом снимке ее губы не казались такими огромными. Черты лица были резкими и суровыми, а главное – невозможно было понять, сколько ей лет.

– Кто мог так с нами поступить? – спросила она.

Я молчала.

Она покачала головой.

– Но разве это не странно? Летом совсем рядом с домом мы встречаем его жену, а теперь все о нас знают. Прямо-таки чудо, что мы всю жизнь живем в одном городе, но раньше никогда не пересекались. Наверняка это что-нибудь да значит.

Анук мерила шагами кухню. Она была взволнована, ее черты как-то странно расплылись. Губы словно заполнили всю нижнюю половину лица, подведенные брови поднялись на лоб. Кофе, лизавший стенки чашки, которую она держала в руке, выплеснулся, когда она поставила его на стол.

– Может быть, журналисты знали уже давно, но почему они решили выпустить статью сегодня? – продолжала рассуждать она. – Они явно выбрали момент неслучайно. Или же твой отец сам к этому причастен.

Она покачала головой.

– Нет, невозможно. Он ненавидит, когда интересуются его личной жизнью. Наверняка он сейчас несчастен.

Она села и посмотрела на меня через стол так пристально, будто я могла ответить на ее вопросы.

– О нас знали другие люди из его окружения, – сказала я. Мне хотелось говорить уверенным тоном, но получалось не громче шепота.

– Их не так много, как ты думаешь.

Я поднесла чашку к дрожащим губам. Кофе был горячим и горьким. Анук схватила меня за запястье. В кои-то веки ее пальцы были теплыми, но этот внезапный жест напугал меня.

– Оставайся сегодня дома, – сказала она.

Мы сидели перед телевизором, Анук застыла на краешке стула в напряженной позе. Мы посмотрели новости, передачу о путешествиях, репортаж о рынках в Испании. Я ждала, что она опять заговорит, но она неотрывно смотрела в экран. Я думала, как Давид передал мою историю другому журналисту. Может быть, его попросили назвать источник? Я рассчитывала, что он расскажет все конфиденциально, перешлет фотографию – и этого будет достаточно. В статье ничего не говорилось о том, кто раскрыл тайну, фотография была единственным доказательством. Но я беспокоилась все больше и больше, ругая себя за неосторожность. Что, если он рассказал кому-нибудь обо мне и о нашей переписке? Что, если он показал эти письма?

Через час пришла Матильда, обняла Анук и долго не отпускала. Я не могла припомнить, чтобы они хоть когда-нибудь обнимались. Матильда села рядом со мной и легонько сжала мои плечи.

– Что ты собираешься делать? – спросила она у Анук.

– Ничего. – Та скривилась. – Я знаю, что он будет в ярости. Этого он не хотел.

– Почему? – перебила ее я. – Ты думаешь, он разозлится?

– Ты знаешь своего отца.

– Может, все не так уж страшно, – сказала Матильда.

– Еще как страшно. Я уверена, что сейчас он в стадии отрицания.

– Но вы же должны были это обсудить, – сказала я. – Разве у вас нет плана на такой случай?

– План состоял в том, чтобы продолжать жить как раньше. Чтобы у твоего отца были две отдельные жизни.

Я держала телефон под рукой, как в день рождения, и ждала, что он позвонит. Время шло, статью распространяли другие новостные издания. Мне стали приходить выражавшие самые разные чувства сообщения от школьных знакомых. Раньше эти девочки со мной не разговаривали. “Ты в новостях!” “У тебя все хорошо?” “Я и не знала, что у тебя знаменитый отец”. Диана, Камилла, Лора. Обычно они собирались во дворе, в месте, отведенном для курения. Я была недостаточно популярна, чтобы стать частью их компании. Мы с Жюльет презирали их за то, что они пустышки.

Я поднялась к себе в комнату и отправила сообщение Жюльет. Она не читала новости, и я боялась, что она услышит сплетни. Я объяснила, почему не пришла сегодня в школу. Сердце у меня колотилось, когда я набирала: “Журналисты знают о моем отце”.

Она ответила через полчаса, на перемене между математикой и биологией. “Мне ужасно жаль, Марго. Встретимся у меня вечером? Я буду дома к 18:30”.

До полудня мы смотрели в гостиной телевизор. Матильда приготовила обед – салат с редиской и ломтиками сыра. Она купила свежий багет и прибралась на кухне: запустила посудомойку и вымыла плиту. Анук переместилась в угол дивана, подтянула колени к груди и что-то яростно набирала в телефоне.

– Кому ты пишешь? – спросила я.

– Не твое дело, – ответила она.

Я старалась заглушить гул в груди, однако он становился все громче с каждым часом. Я не находила себе места. От папы не было никаких новостей. Я носила телефон с собой – на случай, если он позвонит. Где он? Ненадолго я представила себе, как они ссорятся с мадам Лапьер, как папа заявляет, что он нас не стыдится. Я пыталась не придавать значения тому, что сказала Анук, – что он должен быть в ярости. Я не ждала такого результата, но даже если он и в самом деле возмущен, стал бы он резко отзываться о нас? Стал бы отрекаться от своего участия в нашей жизни и утверждать, что сделал ошибку? Я не помнила, чтобы он когда-нибудь сердился на меня. Я вышла на балкон и стала смотреть вниз, на тротуар, думая, не интервью ли пришли брать все эти мужчины и женщины, проходившие мимо нашего дома.

Когда я решила пойти к Жюльет, уже стемнело.

– Переночую у нее, – сказала я Анук.

– Смотри не наговори ей лишнего.

– Жюльет не волнует общественное мнение. Она даже новости не читает, – сказала я, оправдываясь.

– Ты не знаешь ее родителей.

– Они не живут в Париже. Им-то такая разница?

– Вы знакомы совсем недолго.

Меня раздражал подозрительный тон Анук, как будто Жюльет нельзя было доверять. Я обулась и помахала Матильде на прощание.

Жюльет ждала меня у подъезда, придерживая дверь ногой. Ее квартира была на седьмом этаже, и от бесконечных подъемов по лестнице икры у нее стали очень крепкими. Когда мы шли наверх, ей нравилось брать меня за руку, будто я чемодан, который можно тащить за собой. Когда мы добирались до нужного этажа, я каждый раз почти задыхалась. Я бросилась к ней на шею. Я сказала, что он весь день не выходил с нами на связь.

– Клянусь, это не я, – сказала она, как только мы переступили порог квартиры. – Я ни единой душе не говорила, даже маме.

Мы сели на кровать, скрестив ноги по-турецки, друг напротив друга.

– Я знаю, что это не ты, – сказала я.

– А кто, как думаешь? – Она изучала мое лицо.

Я пожала плечами.

– За эти годы много народу узнало.

– Ты чувствуешь облегчение от того, что теперь все открылось?

– Мне легче, – призналась я, – но меня кое-что беспокоит. Анук уверена, что он будет все отрицать.

– В смысле?

– Скажет, что нет никакого романа и что я не его дочь.

– Он так не сделает.

Но не успела Жюльет произнести эти слова, как я поняла, что она ошибается. Как она может предсказать его реакцию? Она его никогда не видела. Наверное, она заметила ужас на моем лице, поэтому с нажимом повторила сказанное и поспешила сменить тему, заговорив об уроках, которые я пропустила.

Мы принялись за задание по математике, но уже через несколько минут я отвлеклась и начала думать о папе. Как в дурмане, я откинулась на подушку. Жюльет хватило такта не задавать вопросов. Она продолжала решать задачу, а я наблюдала за ней. Мы легли рано, через час после ужина. Я проснулась посреди ночи, когда Жюльет пошла в туалет. Перед тем как снова лечь, она задернула шторы и соединила их скрепкой.

Я лежала без сна целую вечность, закрыв глаза, и ждала будильника. Когда в шесть он наконец прозвенел, мы выбрались из кровати и по очереди сходили в душ. Потом съели мюсли с молоком, добавив для сладости какао.

– Можешь надеть что захочешь, – сказала Жюльет, открывая шкаф.

Я выбрала ее джинсы, которые мне очень нравились, хотя были тесны в талии. Мы оставили миски отмокать в раковине и пошли в школу.



Эта неделя шла в другом ритме – дни тянулись, долгие, раздувшиеся, и время можно было определить только по восходам и закатам. В школе кое-кто перешептывался и поглядывал на меня, но по большей части одноклассники то ли ни о чем не знали, то ли их это не волновало, а учителя никогда не стали бы баловать нас вниманием – по крайней мере, публично. Мы с Жюльет сидели бок о бок и механически выполняли все, что требуется. Мы слушали и записывали, как нас учили все эти годы.

В последующие дни появились и другие статьи. Театральная карьера Анук снова стала предметом обсуждения: всячески препарировалась ее легендарная роль в “Матери”, высказывались догадки, что она могла намекать на роман в своих моноспектаклях. Но критики не нашли в ее творчестве ничего, что указывало бы на связь с Лапьером.

Как Анук и предсказывала, сначала папа все отрицал и утверждал, что мы не имеем к нему никакого отношения. На то, чтобы сознаться, что роман действительно есть, у него ушла неделя. Он сообщил об этом в письменном заявлении. Я была раздавлена. Я хотела, чтобы он признал меня, а тут он сразу после разоблачения делает вид, что я ему не дочь, и твердит, что никогда не вступал в связь с Анук Лув. Появились его новые фотографии с мадам Лапьер, на которых она была в жакете из плотной ткани, собирающемся в складки на локтях. У нее было мраморное лицо женщины, которая будет получать продукты исключительно по карточкам, если начнется война. Я направила всю энергию на то, чтобы обвинить ее, как будто папино отречение от нас было делом ее рук. Статей все прибывало и прибывало, но через несколько дней поток иссяк. Спустя две недели публика, по-видимому, утратила интерес. Удивительно, как быстро переменился ветер, как только эту новость вытеснили другие.

Я ждала письма от Давида. Мы не общались с того дня, как вышла статья. Он написал через неделю, спросил, как я и может ли он чем-нибудь помочь. Не такой реакции он ждал от моего отца.

Моим первым порывом было обвинить его. Я знала, что он не несет ответственности за папины попытки отказаться от нас, но письмо было коротким и формальным и в нем не чувствовалось прежнего тепла, как будто теперь, после публикации, он хотел отстраниться от меня. Чем он мог помочь? Я отправила ему две строчки в ответ, сообщив, что у нас все в порядке. “Моя мать будет очень рада, если вы возьмете у нее интервью, – написала я. – Она любит ваши материалы”.

Я не планировала просить его взять интервью у Анук. Эта идея пришла мне в голову, уже когда я писала ответ, и потом я сочла ее дурацкой. Если Давид встретится с Анук, он может упомянуть обо мне, и она сразу почувствует неладное, потому что я не говорила о нашем с ним знакомстве. Она умела догадываться о связях между людьми, особенно если что-то подозревала. С другой стороны, в последний раз статья о ней появлялась в журнале еще в прошлом году. Я знала, что она будет польщена и немедленно ухватится за это предложение, а когда интервью прочтет папа, он вспомнит о ее актерском таланте. Это была еще одна возможность для нас заявить о себе.

– Нужно взять на себя ответственность за то, кто мы такие, – сказала Анук, словно признавая поражение. – Не думаю, что за этим стоит его жена. Попытки все отрицать вполне в духе твоего отца. Журналистам этот случай не особо интересен, потому что он остался с женой. Самый обычный финал.

Мне казалось, что я разыграла свою единственную карту. Она должна была преобразить мой мир, сменить многолетнее молчание на возможность узаконить наше родство. Но все произошедшее только раскрыло нашу тайну и перевернуло наши жизни.

– Он еще может от нее уйти, – сказала я.

– Ему не хватит смелости.

– Ты уверена?

– Это даже никогда не обсуждалось. – Глаза Анук сверкали. – Я же тебе говорила.

– Когда мы его увидим?

– Не знаю.

Она стала причесываться и показала мне несколько седых волос.

– Они у тебя всегда были, – сказала я.

Она захотела, чтобы я выдернула их пинцетом. Спорить было бесполезно. Встав у нее за спиной, я начала вырывать их один за другим и класть на стол, чтобы показать ей. Она рассматривала маленький клубок волос.

– Я как Мария-Антуанетта, которая якобы полностью поседела в ночь перед казнью, – сказала она.

По крайней мере, склонности драматизировать моя мать не утратила. В этот момент нам полагалось сблизиться, но я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой. Кожа у меня зудела от волнения, и я отстранилась от Анук.

Она любила его. Я и так знала, что она любит его, но это стало еще более очевидно в последние дни сентября, когда она стирала его носовые платки и тщательно их отглаживала. Она знала, как для него важно носить чистые, выстиранные вещи. Я давно уже не думала о своих родителях так. Может, они были вместе все эти годы, потому что любили друг друга, а вовсе не из-за меня, и, может, если бы я не родилась, папа ушел бы от жены к Анук.

Я была несчастна. Морщинки вокруг губ Анук обозначились резче, под глазами появились синяки. Я знала, что если дотронусь до них, то почувствую стук крови. Друзья, за исключением Матильды и Тео, злились на нее. Она держала их в неведении все эти годы, утверждая, что мой отец – актер, который бросил ее еще до моего рождения. Они перестали приходить, и в квартире впервые за долгое время стало тихо. Анук отличалась принципиальностью – она была из тех, кто соврет или унесет секрет в могилу, – и поэтому ее друзья доверяли ей самые постыдные тайны. Может быть, именно за это папа и выбрал ее. Впрочем, некоторые из ее друзей любили внимание журналистов, причем неважно, хорош или плох был повод. Они по природе своей обожали сплетни. Едва ли папа заподозрил Анук в том, что она раскрыла их роман, но он мог подумать, что она виновата косвенно.

– Почему он до сих пор не пытался с нами поговорить? – спросила я наконец.

Анук посмотрела на меня так, словно я неспособна это понять.

– Потому что он боится. Он всегда хотел угодить всем и каждому, а теперь упал в глазах всей общественности.



Однажды вечером, вернувшись домой, я обнаружила, что квартира пуста. Вот уже две недели Анук в это время бывала дома, и я не ожидала, что она уйдет. Я обошла все комнаты. Свидетельством того, что папа приходил к нам, служили разве что кое-какая его старая одежда, носовые платки и головка сыра “Конте” в холодильнике.

Я остановилась посреди гостиной, бездумно оглядела мебель и увидела ее новыми глазами. Обтрепавшиеся края дивана, купленный с рук журнальный столик, дешевый стеллаж для книг, отделанный под bois[16]. Папа не покупал нам красивых вещей, и я злилась на него за то, что он не дает нам большего. Я знала, что Анук принципиально отстаивает свою независимость, но теперь, осмотревшись, почувствовала стыд.

Папа хранил в нашем шкафу с зимней одеждой свою виолончель – единственную ценную вещь, которую ему купили родители. Он обожал ее. Виолончель была темной и блестящей, с плавными изгибами. Снизу выглядывал шпиль. Это был тяжелый инструмент.

Снаружи по балкону барабанил дождь. Я представила, как они с мадам Лапьер сидят у себя дома на кожаном диване, как ее стопы лежат на его коленях. Они тоже слушают шум дождя, приятный перестук капель.

Я подняла виолончель и с грохотом ударила ее об пол. Низ треснул, и шпиль вдавился в корпус. На миг у меня в груди разлилось удовлетворение. Вот и все. Я позвоню ему, напишу ему и в самых резких выражениях расскажу, каково нам пришлось. Он что, думал, у него получится притвориться, будто нас не существует?

Правда, уже скоро я почувствовала себя ужасно. Я собрала щепки, понимая, что починить виолончель втайне от Анук невозможно.

Будто в оцепенении, я поднялась к себе и легла на кровать. Я долго плакала, подтянув колени к подбородку и впиваясь зубами в ткань джинсов. Потом закрыла глаза, мечтая исчезнуть хоть на секунду. Сила этого желания всегда меня успокаивала. Я так и лежала под открытым окном, пока дождь не кончился. В комнату ворвался холодный ветер.

Через окно мне было слышно, как на улице ссорится какая-то пара. Женщина ходила туда-сюда, и ее каблуки стучали по тротуару. Я разобрала несколько слов, и мне на мгновение приоткрылся чужой мир. “Ты забыл купить молоко. Ты никогда не приходишь вовремя. Конечно, я тебя люблю”.

– Конечно же, ты желанный ребенок, – сказал он в тот день, когда я плакала в машине после нашего путешествия в Нормандию на выходные. Мне не хотелось возвращаться домой, к Анук, без него. Перед этим я высказала ему, что я для него нежеланный ребенок, что он не признал меня, когда я родилась.

– Ты желанный ребенок, ma chérie, – повторил он.

Я слушала, как ругается пара на улице, и меня согревала глупая надежда. Облегчение было настолько сильным, что опьяняло, как текущий по жилам алкоголь. Это все пройдет.

9

Недели шли, сентябрь сменился октябрем, и все вокруг теперь было усыпано листьями, превратившимися из зеленых в золотые и ржавые. По утрам стоял густой туман. Мы продолжали жить в прежней неопределенности и с прежними надеждами. У нас были экзамены почти каждую неделю, эссе по философии и огромные devoirs[17] по математике, которые мы с Жюльет делали до полуночи. Перед тем как лечь, мы часто сверяли решения по телефону. Мы ложились в двенадцать, вставали в шесть, и все начиналось заново.

Тони Санчес

В отличие от других матерей, Анук редко переживала из-за моих оценок и редко интересовалась моими домашними заданиями. Она считала, что школьная система – варварство и подавление творческого начала. “Ты слишком серьезна”, – часто повторяла она. Может, она и была права, но ничего другого я не знала и поэтому защищала школу. В любом случае для меня было важно папино одобрение, а ему бы хотелось, чтобы я хорошо сдала выпускные экзамены.

Я был драгдилером «Rolling Stones»

Однажды утром Анук сказала, что к ней обратился Давид Перрен. Тот самый журналист, который писал о Фабрисе Лукини.

– Наверное, он знаменит, – сказала я ровным голосом.

1

– Он хочет взять у меня интервью. Только представь. Видимо, это из-за истории с твоим отцом.

Я до сих пор немного благоговею перед тем, что делали «Роллинг Стоунз» в середине шестидесятых. «Битлз», конечно, лучше зарабатывали и продавали гораздо больше пластинок. Но они скомпрометировали себя аккуратными прическами и выступлением перед королевской семьей. И вот новыми властелинами Лондона стали «Роллинг Стоунз». Их прически, манеру держаться, стиль одежды копировала вся молодежь, от элегантных утончённых аристократов до школьников, едва выросших из коротких штанишек. Теперь трудно даже представить, насколько сильным, пусть и недолговечным, было их влияние. Пожалуй, никакие другие музыканты за всю историю поп-музыки не сыграли такую значимую роль в социальной революции.

Я догадывалась о ее внутренней борьбе. После разоблачения она неоднократно отказывалась давать интервью, считая, что их жизнь должна оставаться их личным делом. Мы обе помалкивали и меняли тему, если друзья проявляли слишком большое любопытство. Вдруг он начнет задавать личные вопросы по поводу отношений с папой? Она не была готова предать его после двадцатилетнего молчания.

Но отказаться от выгодного для ее карьеры интервью с Давидом Перреном она не могла, и я уже знала, что она согласится, прежде чем она произнесла это вслух.

Центральной фигурой группы являлся Брайан Джонс. Этот одаренный музыкант за полчаса мог освоить любой инструмент, от саксофона до ситара. Он зарабатывал на жизнь музыкой, играя легкий, воздушный ритм-энд-блюз, когда Мик Джаггер еще был заурядным студентом экономического в лондонском университете, а Кит Ричардс, тоже не особенно прилежный студент, изучал гуманитарные науки и полагал, что играет не хуже Чака Берри, так как был способен извлечь три аккорда из своей вечно расстроенной гитары.

Я планировала провести этот вечер у Жюльет. Я боялась оставаться в одной комнате с Давидом и Анук – вдруг она почувствует, что мы знакомы? Но в день интервью, утром, когда я уже собиралась выходить, Анук потребовала, чтобы после уроков я сразу шла домой. Она хотела, чтобы я приняла участие в разговоре.

В Брайане с наибольшей силой проявлялся пофигистический гедонизм, характерный для Роллингов и придававший им неотразимую привлекательность У него было шестеро незаконнорожденных детей — все мальчики, и все от разных женщин. Он первым из Роллингов начал отращивать длинные волосы. Брайан же первым стал носить одежду в стиле «унисекс» — шифоновые блузы и оригинальные шляпы, — а также красить губы и глаза, и все же его внешность настолько явно выдавала в нем уличного хулигана, что он всегда выглядел стопроцентным мужчиной. Вслед за Брайаном эту моду переняли и остальные музыканты группы.

– Я не люблю интервью, – напомнила я.

Позже все изменилось. Те, кто работал в то время с «Роллинг Стоунз», поговаривали, что Мик и Кит, пусть и не специально, но способствовали падению Брайана и в итоге довели его до смерти. Что в своем эгоистичном стремлении стать рок-звездами они не могли простить Брайану Джонсу того, что изначально он намного превосходил их и музыкальным дарованием, и внешними данными. Такого рода слухи — обычное явление в грубом и циничном мире рок-музыки, и я никогда — ни прежде, ни теперь — не относился к ним всерьез.

– Нам нужно продемонстрировать близость, – сказала она, – тесную связь матери и дочери.

– Но у меня горы заданий, и Жюльет ждет.

Сидя в «Спикизи», одном из лондонских ночных клубов, я пил виски со льдом и ждал, когда появится моя девушка (она работала там танцовщицей). Было два часа ночи, и в клубе собралась толпа молодых красивых мужчин и женщин — тех самых, что в одночасье превратили Лондон в музыкальную столицу западного мира. Сейчас выражение «веселящийся Лондон»[1] стало заезженным штампом. Но тогда это была реальность, в которой мы жили, полагая, что так будет всегда.

– Ты ведешь себя как избалованный ребенок. Я прошу всего об одном одолжении.

В клубах вроде «Спикизи» все прикидывались, что заняты исключительно собой и своими делами, однако то и дело оглядывались вокруг в поисках знаменитостей. Если в зале появлялась звезда, это было довольно легко понять: все, включая танцующих, начинали на нее глазеть. Так и в тот раз — заметив, что все повернулись в одну сторону, я тоже посмотрел туда. Слегка пошатываясь, ко мне приближался Брайан Джонс.

Она повернулась ко мне спиной. Было заметно, что ее беспокоит перспектива остаться наедине с журналистом, которым она восхищается. Ей было несвойственно просить у меня помощи, но пресса очень интересовалась нами в последние недели, и я понимала, что для нее это нелегко.

Это был совершенно не тот Брайан, которого я видел год назад. Раньше его светлые волосы отливали золотым блеском, он был загорелым, гибким и очень красивым парнем. Теперь же слипшиеся сальные пряди спускались на лицо, покрытое смертельной бледностью. Припухшие, налитые кровью глаза, под ними синяки, как у человека, очень давно не спавшего.

— Привет, Тони, как жизнь?

Анук говорила и говорила о Давиде, о том, какое влияние имеют его очерки, как он умеет преподнести личную историю и добавить в портрет деталей. Он никогда не гонится за сенсациями. Он – человек принципа; его карьера начиналась на задворках “Радио Франс”. Она питала симпатию к тем, кто достиг успеха своим трудом.

Он ухмыльнулся, и я заказал ему виски, чувствуя себя польщенным: гитарист «Роллинг Стоунз» не только помнил мое имя, но и предпочел мое общество в таком фешенебельном клубе, как «Спикизи».

Она наспех навела порядок в гостиной, и ее действия выдавали человека, который редко прибирается по собственному желанию. Она собрала ворох одежды с дивана и отнесла в свою комнату. Поставила чашки и стаканы в раковину и вытерла губкой пыль с журнального столика.

– Ты придешь на интервью, – сказала она, ставя на этом точку.

Мы немного поговорили о последних музыкальных новинках и фильмах. Затем он, наконец, задал вопрос, которого я ожидал с самого начала.

Весь день, пока одни уроки сменялись другими, я с ужасом думала о встрече с Давидом и о том, какие вопросы он может задать. Я не была опытной актрисой, как моя мать, и не обладала талантом демонстрировать свои чувства, оказываясь в центре внимания. Молчание давалось мне лучше.

— Тони, можешь достать наркотики?

Мы с Жюльет простояли в очереди в кафетерий полчаса, почти весь перерыв, но мне впервые не хотелось есть. На обед были спагетти болоньезе, и все поспешно хватали дымящиеся тарелки. Сама паста всегда оказывалась слишком мягкой и водянистой, но порции были гигантскими, и сыра можно было брать сколько угодно, поэтому спагетти болоньезе стали одним из наших любимых блюд наравне с cordon bleu[18] и картошкой фри. Я села напротив Жюльет и принялась подбирать вилкой соус, не трогая спагетти. Соус был таким холодным, что сыр в нем не таял, но мы всегда добавляли еще, потому что за сыр не надо было платить.

Я рассказала Жюльет о журналисте, который должен брать у нас интервью.

Я не наркоторговец. Но в юности я работал в Сохо: сначала вышибалой в ночном клубе, а потом крупье, — так что знал, где можно на и и все, что угодно: от пакета травы до автомата Томпсона. И, соответственно, рок-музыканты часто пользовалась этим: я поневоле выполнял для них роль связного с лондонскими криминальными кругами. Меня, конечно, это немного пугало — я знал, что подобное занятие чревато большими неприятностями. Но я был молод и восхищался звездами, а потому считал, что ради дружбы людей вроде Брайана Джонса стоит пойти на риск.

– И что ты ему скажешь? – спросила она.

— Что ты хочешь? — спросил я Брайана, рассчитывая, что он выразится поточнее.

– Не знаю. Говорить будет в основном Анук.

Он вцепился мне в руку.

– А с отцом ты уже общалась?

— Все, что угодно! — почти выкрикнул он. — Мне даже пофигу, какого качества, только найди поскорее что-нибудь!

Я покачала головой. Он не давал о себе знать уже месяц, но я ждала, что это он мне позвонит, а не я ему. Разве он не должен извиниться за то свое заявление, будто мы с ним никак не связаны? У него ушла неделя на то, чтобы признать роман.

Я до сих пор помню его печальный, потерянный взгляд. Брайан Джонс, самая яркая и скандально известная рок-звезда тех лет, выглядел жалко. Я высвободил руку и пошел в зал. Там я отыскал одного черного парня, который, как я знал, время от времени подзарабатывает продажей наркоты.

– Он ведет себя как ребенок, – сказала Жюльет. – Совсем как мой папа. Первый шаг всегда должна делать я. Иногда я жду по несколько дней и думаю, что мне хватит характера выдержать, не идти на контакт. А потом все равно звоню. Я не готова вычеркнуть его из своей жизни.

– Потому что ты думаешь, что однажды он изменится.

— Тебе чего? — шепнул он. — У меня есть все, чувак: кокаин, кислота, травка…

Жюльет кивнула. Я знала, что у нее сложные отношения с отцом. Он не одобрял ее планов и считал, что она должна сделать более традиционный выбор. Раз в месяц он звонил ей, чтобы сказать, что у нее как у кинорежиссера нет будущего, что она будет жить бедно, что она слишком рассеянная, чтобы добиться успеха.

Я вернулся к Брайану — узнать, что из этого ассортимента его привлекает.

Мы ковырялись в тарелках. Я разломила булочку пополам и обмакнула мякиш в соус болоньезе. В последние недели у меня пропал аппетит, я ела с трудом, а когда передо мной оказывалась слишком большая порция, начинала нервничать. Наконец я нарушила молчание.

– Не понимаю, почему он меня избегает. Его сыновья уже взрослые, а жену он даже не любит. Почему он не пытается связаться с нами?

Брайан отреагировал не задумываясь:

Жюльет подумала, прежде чем ответить.

— Возьми нее, что есть, Тони, и неважно, сколько это будет стоить.

– Кто знает, что сейчас творится у него в голове? Наверное, он даст о себе знать, когда скандал утихнет. Или можешь попробовать позвонить сама.

Стоило это 250 фунтов. Я договорился с черным, что деньги отдам завтра. Он доверял мне и потому сразу вручил небольшой бумажный пакет коричневого цвета со всем необходимым. Наш столик был в центре клуба, почти у танцпола. Когда я вернулся, Брайан повел себя настолько неадекватно, что я даже испугался: вдруг он примется за наркотики прямо здесь, на виду у всех. Так что прежде, чем отдать ему пакет, я предупредил, что если он захочет заправиться в клубе, то пусть чешет в туалет.

– Я даже не знаю, с чего начать. Что я ему скажу? Мы с ним не ссоримся по-настоящему. Это не то же, что с матерью.

Не успел я договорить, как он выхватил у меня наркотики, словно ребенок шоколадку, и кинулся в уборную. Вернулся он, уже расслабленно улыбаясь, и снова отдал мне пакет, попросив держать у себя, потому что его может неожиданно обыскать полиция. Я к тому времени уже нюхал иногда кокаин, и Брайан заодно предложил мне воспользоваться чем хочется из волшебного пакетика. Я с благодарностью согласился. Зайдя в туалет и открыв бумажную упаковку, я не поверил своим глазам. Брайан не только опустошил целый пузырек с кокаином, он еще дополнил это горстью таблеток, притом и стимуляторами и транквилизаторами. Возвращался обратно я с некоторой опаской, мысленно приготовившись к тому, что найду Брайана лежащим без сознания на полу. Но нет, он смеялся и шутил с моей подругой, а заодно пил уже пятую за вечер порцию виски.

Жюльет вытерла губы салфеткой и налила нам воды из графина, стоявшего на столе. У нее были короткие светлые ресницы, обычно незаметные, но сегодня на них падал свет, льющийся в окна кафетерия.

Мы остались там еще на часок, но, несмотря на выпитое за это время виски, Брайан выглядел вполне прилично. Мне понадобилось провести с ним несколько дней, чтобы попять: Брайан принадлежит к той разновидности хронических алкоголиков, которые постоянно живут в промежуточном состоянии — уже не пьянея по-настоящему, но и никогда не трезвея.

– С моим папой проблема в том, что иногда он просто удивительный, – сказала Жюльет. – Бывает, мы с ним говорим, и я понимаю, что он прекрасного мнения обо мне, что на самом деле он не хотел меня критиковать. Просто наши точки зрения не совпадают. Может быть, и твой папа такой же. Позвони ему. Не тяни слишком долго.

Потом мы погрузились в мой белый «Альфа-Ромео», и я отвез его домой на Кортфилд-роуд. Стояла теплая летняя ночь, светила полная луна, дорога шла под гору, и мы ехали быстро, пожалуй, даже слишком быстро. Но Брайану, судя по всему, это нравилось: я слышал, как он бормочет за спиной: «Давай, парень, гони… быстрее, чувак, еще быстрей!»

Когда мы подъехали к его большому красному кирпичному дому, он пригласил меня зайти в гости «дунуть» так Брайан называл процесс курения травы. И я согласился. Пока он возился с ключом, открывая входную дверь, я спросил:

Раньше я думала, что знаю своего отца – хотя бы немного. Но теперь, представляя, как буду звонить ему, я приходила в ужас, как будто мне предстояло говорить с чужим человеком.

— Правда, что Анита ушла от тебя к Киту?

Ходили слухи, что Анита Палленберг, которую я тоже знал довольно хорошо, бросила Брайана и ушла к Киту Ричардсу. Брайан судорожно дернулся, словно его ударили ножом.

– Ты боишься показать ему свои чувства, – продолжала Жюльет. – Я понимаю.

— Не произноси больше в моем присутствии имя этой девки, — отрезал он.

Я сцепила пальцы под подбородком. Я боялась еще и того, что эмоции возьмут верх, когда я услышу его голос. Что, если в этом уязвимом состоянии я признаюсь в содеянном? Может быть, разумнее подождать, пока позвонит он, и тогда я буду спокойно слушать.

Но по голосу чувствовалось, что он очень страдает. Уведя у него Аниту, Кит отнял последнее, что могло бы вернуть Брайана к нормальной жизни. И теперь единственное, чего он хотел, — забыться.

Это стало еще более очевидно, когда мы вошли внутрь. В квартире нас встретили Пикки и Тина, две прелестные лесбияночки, которые жили у Брайана последние несколько недель. Брайан быстро дал понять, что они занимаются сексом втроем. Кроме того, чувствовалось, что они друг другу уже поднадоели.

– Ты не ешь, – сказала Жюльет, посмотрев на мою тарелку. Сама она почти доела свою порцию, и у нас оставалось пять минут до начала урока.

Пока я забивал косяк, Брайан покопался в пакете и достал ЛСД. Учитывая, сколько он уже вынюхал кокаина и съел таблеток, я забеспокоился. Однако он выглядел так, словно знал, что делает, и я промолчал.

Я накрутила холодные спагетти на вилку, отправила их в рот, глядя на Жюльет, и принялась разжевывать пасту, пока не заставила себя ее проглотить.

Удивительно, но Брайан в этот момент казался абсолютно compos mentis[2]. Впрочем, не знаю, насколько справедлива моя оценка, ибо я тоже был слегка под кайфом. Внезапно ему пришло в голову послушать свои последние записи. Однако, когда он попытался поставить их, магнитофонная лента перекрутилась спиралью. Брайан попробовал ее распутать, но в результате только запутал еще сильнее. Вскоре он сидел на полу в окружении десятков метров ленты и плакал. А затем, прежде чем я успел остановить его, схватил ножницы и принялся резать пленку с записью — работа над которой заняла, наверное, недели! После того как он отрезал пару ярдов пленки, я услышал бессодержательные звуки, которые вполне могли быть еще недавно хорошей песней. Так это или нет — никто уже не узнает.

Затем он попытался связать концы оборванной лепты, потому что, по его мнению, это было единственной возможностью восстановить ее. Немного позже он начал проигрывать записи в обратную сторону, приговаривая: «Здорово, здорово». Я сам пробовал кислоту и понимал, что под ней любые звуки могут показаться прекрасными.

– Les papas[19], – сказала я со вздохом, как будто мы знали все их недостатки, как будто мы не любили их всей душой.

Ночь тянулась медленно. Брайану становилось все хуже. Каждые двадцать минут он закуривал очередной гигантский косяк или глотал еще несколько таблеток. В какой-то момент он кровожадно посмотрел на меня и прорычал: «Я пришел убить тебя, Мито», но затем, осознав, что это я, добавил: «Прости, Тони. Ты ведь Тони, да?»



И все это время две девушки невозмутимо покуривали траву.

Когда я вернулась, Анук мерила шагами гостиную. Глаза у нее были темные и большие, подведенные угольно-черным. Она переоделась в черные брюки и шелковую блузку, но осталась босиком, и малиновые ногти на ногах были видны издалека.

— Да он же всегда такой, — хихикая, ответила мне одна из них, когда я спросил, не лучше ли запереть его в спальне.

А затем Брайан начал истошно кричать. Он сидел, обхватив руками голову, похожий на раненое животное. Это было ужасно — видеть молодого, обаятельного и одаренного человека, которого ценят и уважают миллионы людей на планете, снедаемого внутренней болью. Меня это поразило до глубины души.

– Давид будет через пять минут, – сказала она, посмотрев на часы.

Когда в окно проникли солнечные лучи, я несколько раз моргнул и пришел в себя. Ноги затекли, шея одеревенела, а голова гудела так, словно по ней били пенальти. Брайан спал, положив голову на магнитофон.

Девушки, которые при свете дня выглядели куда менее привлекательно, сплелись в объятиях на одном из бесценных персидских ковров.

Я чуть было не дотронулась до ее руки ободряющим жестом. Она запустила пальцы в волосы, растрепав кончики, чтобы придать им объема. Судя по тому, что волосы были мягкими и пушистыми, она с утра их вымыла.

Я проковылял на кухню и кое-как сварил крепкий черный кофе на четверых.

Я вышла на балкон, чтобы успокоить колотящееся сердце. Руки были влажными и холодными. Мне хотелось выглядеть собранной. Я посмотрела на знакомый тротуар, на водосточный желоб, у которого я иногда сидела и ждала прихода Анук, если забывала ключи. На другой стороне улицы в дверях магазина, подбоченившись, стоял мясник в белом, как кость, фартуке. Он вытер лоб и исчез внутри. Он заранее знал, что мы будем брать, как только мы переступали порог. Четыре кусочка ветчины и один pâté de campagne[20]. Вечернее небо озаряло все вокруг зыбким синим светом.

Мы неторопливо попили кофе. Затем Брайан высыпал на стекло немного кокаина, и мы втянули его через скрученную в трубочку банкноту. Некоторые люди предпочитают на завтрак яичницу с беконом, однако многие рок-музыканты считают более полезным начинать день с адреналиновой встряски — маленькой понюшки кокаина.

Я вернулась в гостиную и закрыла за собой балконную дверь. Анук была в своей комнате наверху – то ли поправляла макияж, то ли переодевалась. Я сидела на диване и ждала. В доме стало темнее, и я включила лампу рядом с диваном. Тут зазвенел домофон, и Анук сбежала вниз по лестнице. Я слышала, как она говорит “алло” из прихожей, нажимая на кнопку.

Как только кокаин поступил в организм Брайана, тот стал похож на счастливого школьника в праздничное утро.

– Иди сюда, – сказала она, оглянувшись на меня. – Нечего там сидеть.

Он сразу же предложил нам отправиться на Кингс-роуд в Челси и нормально позавтракать в «Антик маркет». Немного пошатываясь, мы вышли на улицу и погрузились и машину Брайана, серебристый «роллс-ройс» с черными стеклами. Мы с Брайаном сели впереди, девушки позади.

Давид выглядел так же, каким я его запомнила, только подстригся короче. Одет он был просто, рукава закатаны до локтей, рубашка заправлена в джинсы. На руке у него висела кожаная куртка. Он представился нам обеим таким тоном, который предполагал, что мы с ним не знакомы. Я была ему за это благодарна, и волнение у меня в животе немного улеглось. Когда он переступил порог, я увидела, что следом входит женщина. Сначала она поздоровалась с Анук, потом повернулась ко мне.

С самого начала у меня были сомнения насчет того, способен ли Брайан сейчас вообще передвигаться, а тем более вести автомобиль. И через триста метров мои опасения полностью оправдались. На Фулхэм-роуд, сворачивая за угол, Брайан въехал в зад припаркованной машины. Когда Джонс медленно дал задний ход, мне стало очевидно, что врезался он специально. Грохот от удара был порядочный, и у происшествия наверняка имелось немало свидетелей. Я быстро выпрыгнул из «роллс-ройса» и, написав извинительную записку, положил ее на ветровое стекло поврежденного автомобиля, под дворники.

– А ты, видимо, Марго, – сказала она.

— Какого черта ты это сделал? — спросил я, залезая обратно в машину.

— Он стоял на моем пути, — невозмутимо ответил Брайан.

Я никак не ожидала, что у Давида есть жена, и уж тем более – что он приведет ее к нам. Он даже не намекнул, что женат, – он описывал жизнь, какую ведут холостяки, и ни разу не упомянул о партнерше, и Анук ее не упоминала тоже. Давид объяснил, что его жена тоже пишет и часто помогает ему с работой.

Я попытался убедить его передать мне управление на остаток пути до Кингс-роуд, но он заявил, что и сам прекрасно справится. И мы продолжили двигаться в сторону Челси, выделывая ошеломительные зигзаги, словно полицейские из фильмов.

Кожа у нее была золотистой и сияющей, как очищенный персик, и вся она источала энергию, словно состояла из заряженных частиц. Я пыталась найти на ее лице морщинки или изъяны, но нет – все безупречно. Она стояла, слегка расставив ноги в мужских “оксфордах”, в длинном пальто, доходящем до щиколоток и едва ли не подметающем пол, в белой хлопковой рубашке, и выглядела потрясающе.

Во время этого непродолжительного путешествия я постоянно был начеку и периодически сам давил ногой на тормоз, что несколько раз спасло нас от аварии. Люди на нас, конечно, оглядывались — вероятно, думали, что рехнувшиеся рок-музыканты просто развлекаются в громадном «роллс-ройсе». Нам повезло, и мы доехали до «Антик маркет» без особых происшествий. Однако на площади уже стояло много автомобилей, и я предложил Брайану с девушками выйти и идти завтракать, а я припаркую автомобиль и догоню их.

— Ты что, думаешь, я совсем идиот, дебил или кто там еще? — взорвался Джонс. — Нет уж, я и сам смогу припарковать собственную машину!

Она наклонилась, чтобы поздороваться со мной, и я ощутила запах ее духов – цитрусовые и древесные нотки. Глаза у нее были черными, но в то же время золотились, как и кожа, словно в ее голове скрывался невидимый источник света. Ее звали Брижит.

С этими словами он крутанул руль, огромный автомобиль резко развернулся и через тротуар въехал прямиком в кирпичную стену… Мы наблюдали все словно в замедленной съемке. Я безуспешно обдумывал, как получше объяснить происшедшее, если к нам сейчас пристанет полиция.

Мы сели в гостиной. На столе между нами лежал диктофон.

Но тут Брайан вышел из машины вместе с девушками и, широко улыбаясь, с невозмутимым видом попросил меня заняться парковкой. Я, чувствуя на себе взгляды десятков людей, явно недоумевающих, почему этот огромный «роллс-ройс» с затонированными стеклами ни с того ни с сего врезался в стену, перебрался на водительское сиденье. Потом включил заднюю передачу и аккуратно поставил машину за углом. Так закончился этот маленький инцидент. С того дня я уважаю большие «роллс-ройсы»: стена была основательно проломлена, а на машине лишь слегка погнулась решетка.

Давид начал с того, что давно восхищается актерскими работами Анук. Я почувствовала, как сидящая рядом Анук расслабляется, купаясь в лучах его комплиментов. Скоро она забудет о моем присутствии. Я все глубже вжималась в диван, а ее спина становилась все прямее. Она почти не моргала. Давид заговорил об Антигоне – одной из первых важных ролей Анук, которую она сыграла в восьмидесятых. Он прочел рецензии, и больше всего ему запомнился один фрагмент – когда Антигона, встав на самом краю сцены, близко к зрителям, раскачивается всем телом и почти падает в первый ряд. Для этого требовалась большая ловкость – балансировать на пальцах и пятках, напрягать мышцы живота и не показывать, каких это стоит усилий. Танцевальное прошлое Анук позволяло ей удерживать равновесие, создавая впечатление, что она падает. Один из критиков назвал это почти неуправляемым раскачиванием маятника. Сильный запах ее жасминовых духов доносился до зрителей в первом ряду. Это создавало ощущение интимности и как бы разрушало стену между актерами и публикой.

После кофе с круассанами Брайан попросил меня покатать их — троих по Челси. Пока мы ехали, он периодически опускал стекло и выглядывал в окно, чтобы на него обратили внимание. Его действительно часто узнавали, а некоторые поклонники стремглав бросались за машиной в надежде получить автограф. Когда эта игра ему надоела, мы выкурили несколько косяков. Затем Брайан долго убеждал девушек, чтоб они страстно поцеловались. Потом, насколько я понимаю, он занялся с одной из них любовью на заднем сиденье. Я в это время как раз застрял в пробке на Кингс-роуд и делал вид, что понятия не имею, что происходит у меня за спиной.

Про Брайана как непревзойденного любовника ходило много сплетен. Когда я узнал его получше, то понял, что это до определенной степени было правдой. Когда он не накачивался наркотиками, то мог переспать с двумя или даже тремя разными девушками за ночь. С другой стороны, мне постепенно стало ясно, что секс для Брайана не имел ничего общего с любовью. Он часто использовал секс, просто чтобы унизить девушек и поиздеваться над ними. Иногда он удовлетворял свои садистские наклонности, просто рассказывая мне о том, как ведет себя та или иная девушка в постели. При этом он старался говорить погромче — чтобы описываемая девушка, сидящая рядом, слышала все в подробностях.

Я смотрела на журнальный столик. Анук кивала, соглашаясь с Давидом. Когда я подняла голову, мои глаза встретились с глазами Брижит. Разговор, по-видимому, казался ей занимательным. Она поставила локти на колени и подалась вперед, будто хотела что-то сказать. Давид умолк, предоставляя ей возможность задать вопрос.

Его жестокость имела и худшие проявления. Похоже, ему нравилось бить женщин. Не раз и не два я видел у него дома девушек в синяках и с распухшими губами. Но ни одна из них не заявляла в полицию и не требовала справедливости, а многие приходили к нему снова. Вряд ли им это нравилось, но они терпели. Такова была цена, которую они платили за то, чтобы переспать с одним из «Роллинг Стоунз».

Однако Брайан, измываясь над ними, вовсе не получал какого-то физического удовольствия. Казалось, что он сам постоянно страдает от жуткой, непереносимой боли, и единственный способ получить хотя бы небольшую передышку — это причинить такую же боль кому-то другому.

– Мы слышали, что он был там, – сказала Брижит.

Иногда, когда рядом не было девушек, мы могли запросто просидеть за разговорами до самого утра. И постепенно я начал понимать, почему он так мучается.

Я заметила, что плечи Анук слегка напряглись.

Он вырос в Челтенхэме, под надзором пожилой претенциозной дамы. Родители жили стандартной для города жизнью, и им это нравилось. Мать давала уроки игры на фортепиано, отец работал на какой-то скучной унылой работе. Брайан знал лишь три способа вырваться из этого замкнутого мирка, вызывавшего у него клаустрофобию: играть на кларнете, слушать джаз и соблазнять всех попадавшихся на его пути девушек.

– Кто? – спросила она.

Джаз стал для него своего рода религией. Он рассказывал, что целыми днями тренировался у себя в спальне, пытаясь сымитировать манеру игры великого Чарли Паркера. У него было несколько друзей, и все они искали спасения от тоски и злобы в музыке. Хотя Брайан был подающим надежды учеником, однако быстро потерял интерес к учебе, и его в конце концов выгнали из школы.

– Бертран Лапьер. Хотя тогда он только начинал свою политическую карьеру.

– Мы познакомились после спектакля. Это был последний показ. Как вам известно, он любит театр, и меня поразило, что он читал Ануя.

Он присоединился к местной группе, исполнявший традиционный джаз, который находился тогда в Англии на пике популярности. Но вскоре его первоначальный восторг от джаза поутих, он быстро устал играть по заказу публики в ночных клубах и ушел из группы. Устроился на работу архитектором, но тут его девушка забеременела. Тогда Брайан, чтобы избежать гнева ее родителей, решил бежать из Великобритании. Взяв с собой только две самые дорогие вещи — саксофон и гитару, — он автостопом отправился в Скандинавию, так как слышал, что там огромное количество блондинок, исповедующих свободную любовь. Он перенес в этом путешествии много тягот, но часто говорил, что в эти несколько месяцев он чувствовал себя самым свободным и счастливым человеком на свете. Ну и блондинки, конечно же, не подкачали.

– Как вы считаете, это ваша актерская игра его соблазнила?

В конце концов он остался без денег и вернулся к родителям. Попытался устроиться в Челтенхэме на обычную канцелярскую работу и вновь стал играть в местном джазовом ансамбле. Но такая жизнь казалась ему бессмысленной.

– Тем вечером мы просто обменялись парой слов. Мы стали близки много лет спустя.

— А потом, — рассказывал мне как-то ночью Брайан, — я услышал Элмора Джеймса, и тут для меня словно весь мир перевернулся.