– Да, – голос мой немного дрожит, но я все же надеюсь, что это не очень заметно, – интересно все же, что вам нужно от меня?

По прилете в Нью-Йорк в назначенный день и час заехал за нами какой-то помятый и не очень довольный жизнью Люба и повез нас в Атлантик-Сити. Была пятница. Страшный трафик на выезде из города. Мы почти час плелись с черепашьей скоростью. Любомир стал еще печальнее. По его задумчивому виду читалось, что он дико раскаивается в том, что согласился на эту авантюру. И придумывает отмазки, как бы ему и отношения с нами не испортить, и побыстрее избавиться от этой пытки пробкой. Мы тоже начали сомневаться, стоит ли нам туда, куда доберемся в лучшем случае завтра. Но деньги жгли карман. Надо ехать. Альтернатива была найдена через десять минут. Люба вспомнил, что есть еще вариант поиграть, минуя несколько часов дороги. С Лонг-Айленда ходит кораблик-казино. Что это? Это такой паром, который на несколько часов выходит в нейтральные воды и на нем идет игра. Такой хитроумный способ обойти запрет на азартные игры на территории штата Нью-Йорк. Ведь нейтральные воды – они же нейтральные. А значит, законы США в них не работают. Ок. Кораблик так кораблик. Развернулись, до Лонг-Айленда добрались уже без приключений.

– Не хочешь, кстати, нюхнуть? У меня еще с ночи осталось…

– Я не употребляю.

Забавная штука этот кораблик. Покупаешь билет, в него входит шведский стол на борту, напитки. Ну и игровых фишек немного. Для затравки.

– Да, да, – говорит Тимофей и разражается пугающим, крякающим каким-то смехом, – правильно, я тоже. Но кокос – отличный, просто сказка, в Москве такого не встретишь.

– Я не употребляю, я даже не знаю, о чем вы…

Основная публика – бабушки. Проиграть 10 долларов, покушать, выпить шампанского, подышать морским воздухом и покормить чаек с палубы. Шикарная старость. Шоб я так жил.

– Вот заладил, – он снова смеется, отвратительно рыгая мне прямо в лицо, – пиздабол!

Я молча жду, когда он успокоится.

Ребята остались на средней палубе на автоматах, мы с Любой пошли вниз, где была рулетка и игровые столы для прочих «серьезных» игр. Вышли в нейтральные воды, началась игра. Мне даже везло. Море в тот день было неспокойным, качка усиливалась. Мне-то все равно, в бортпроводники с плохим вестибулярным аппаратом не берут. Подняла глаза от карт на Любу – он эффектного желто-зеленого цвета. Окружающие были не лучше. Официантки вместо алкоголя стали разносить бумажные гигиенические пакеты. Игру несколько раз прерывали, ибо даже закаленные крупье периодически зеленели и закатывали глаза. Это к тому, что для людей с плохой вестибуляркой это казино – еще то удовольствие.

– Видишь, какая лажа, – наконец говорит Тимофей, – от тебя, в общем-то, нам ничего и не нужно.

– Тогда в чем же дело?

– А в том, что у родного государства много вопросов накопилось к известной тебе Веронике Павловне Кузнецовой.

Тем временем на средней палубе разворачивалось действо. Мои звездные друзья, подогретые алкоголем, просадили в автоматы все свои деньги. И надо же было такому случиться, что на один из щедро ими прикормленных одноруких бандитов следом сел, скажем так, афроамериканец. И за несколько секунд выиграл джек-пот. Мои не особо толерантные друзья, почувствовав себя обманутыми лузерами, решили по душам поговорить с чернокожим и убедить его отдать из выигрыша хотя бы их деньги. Мы поднялись наверх уже в разгар событий. Один мой друг ласково, но крепко держал противника сзади. Другой с жаром что-то ему внушал, перемежая поток английских фраз русским заклинанием «Ну, негр! Будь человеком!». Мимо нас к живописной троице уже бежала охрана…

«Ага. Вот оно. Так я и думал. Были у меня смутные подозрения. Все из-за этой сучки Вероники. Нет, ну надо же, теперь еще ее говно мне расхлебывать!» – думается мне.

Но вместо этого я говорю:

Разумеется, у трапа ждала полиция. Охрана показала и на нас с Любомиром, и всю нашу гоп-компанию забрали в участок. Цвет лица Любы поменялся с зеленого на белый. Кажется, у него были проблемы с легальностью нахождения в США. Или не было. Так как его отпустили первым, и он, не глядя на нас, свинтил боком из отделения полиции и из дружбы с такими опасными элементами, как бортпроводники.

– И чем же я могу вам помочь? Почему бы вам не обратиться к ней непосредственно напрямую?

Мы остались в участке на ночь. Кажется, у нас с собой не было документов, паспорта остались в сейфе отеля. Полуночный звонок из полиции представителю, информирующий, что некие неустановленные личности, представляющиеся сотрудниками российской авиакомпании, задержаны и ожидают суда за нападение на американского гражданина. Все как в кино. Тусклые лампы, зарешеченное помещение с бомжами и запах мочи. Люди в форме, снующие мимо по коридору. На другом конце провода – сонный представитель в трусах и майке, рвущий на себе остатки седых волос и матерящийся так, что слышали даже спящие рядом с нами бомжи. К тому времени мы уже опросили соседей по лавке, чем нам это чревато, как кормят в американской тюрьме, и приготовились к долгому периоду пребывания в США. Представитель приехал за нами часа через три. С паспортами. Как он взламывал сейфы в наших номерах и чего ему это стоило, он не уточнял. Его долгий разговор с офицером. Нас отпустили на рассвете. Мы ехали по еще безлюдному Манхэттену в отель. В машине представитель обреченно попросил больше не ездить никуда до вылета. А еще лучше – сидеть в отеле. На наши размышления, что сидеть не получится, еще надо на шопинг, он судорожно сглотнул и замолчал надолго. Мы сердечно с ним попрощались и пошли отсыпаться.

На следующий день на завтраке прошел слух, что у нас пропала из бригады девочка. Новенькая. Прилетела в Нью-Йорк в первый раз, сразу уехала из отеля к каким-то своим американским друзьям в Нью-Джерси, и с тех пор ни слуху ни духу. Их телефон не отвечает. Есть только адрес. Вылет через несколько часов, скоро будем выезжать, а она не ночевала, в номере не была, ее вещи не собраны. Опять звонок представителю. Следующий раз мы его уже увидели в аэропорту. Куда он доставил дезориентированную нашу новенькую, лохматую и в кое-как застегнутом кителе. Она прятала глаза и долго объясняла каждому, как она перепутала дату вылета и что-то о календаре в телефоне, который неправильно настроен.

Девочку было слушать некогда, так как у нашего экипажа назревал скандал со сдачей багажа. Летчики в Нью-Йорке купили новые чемоданы модели «Мечта оккупанта», набили их чем-то тяжелым, наверное, кирпичами. И каждое место багажа никак не укладывалось по весу в рамки 32 кг, разрешенных для подъема грузчиками. Летчики доказывали, что это сами чемоданы такие тяжелые, из пластика, а содержимое вполне укладывается в нормы. На приеме багажа говорили, что им по фиг, хоть из золота ваши чемоданы. Все вместе должно быть в пределах 32 кг. Грузчикам профсоюз запрещает поднимать за раз больше, это вредно для здоровья. Летчики гнули свое, хотя прекрасно знали правила, но перекладывать было некуда. Представитель бегал вокруг и жалобно повторял: «Ребята! Ну я же вас просил заранее!!! Ну что же вы! Предупреждал, что строго все с багажом стало! Как раньше, уже не договориться!» Параллельно он улыбался толстой даме-американке на приеме чемоданов и как попугай повторял одно и то же: «Please! Last time! I promise!»

Оставив их за этим занятием, мы двинули в дьюти-фри. А дальше – все как обычно. Приемка самолета у прилетевшей бригады, нехватка пледов и угаженный салон. Привезли питание на рейс – с проблемами: и нехватка порций, и один контейнер – с пустой посудой вместо еды. Под самолетом грузчики устроили забастовку, шокированные размером и весом пилотских чемоданов, каким-то чудом принятых доброй тетей в багаж. И летчики, вздохнув, пошли загружать эти чемоданы сами. И везде был представитель. Он дозаказывал питание, помогал командиру тягать его неподъемный чемоданище, гонял сонных уборщиц и разбирался с техниками по поводу барахлящей кофеварки.

Посадка пассажиров. Депортированные. Апгрейд. Те пассажиры-экономисты, кто в прошлый раз летели по апгрейду, и на этом основании смело занимающие места в бизнес-классе. Вцепившиеся в кресла намертво и не желающие покидать этот салон даже под угрозой расстрела пассажирами с действительными билетами по бизнесу и посадочными на эти места… Ну и что, что билет экономкласса! А я летела из Москвы – во-о-от здесь!!! У окна! В третьем ряду! А покажите мне документ, где сказано, что я не могу лететь в бизнесе обратно?! Детские коляски. Пара пьяных и слегка агрессивных уже на входе в самолет. Со всей этой катавасией намечалась как минимум тридцатиминутная задержка. Это значит, могли потерять таймслот и еще стоять и стоять с пассажирами на борту, ожидая новую очередь на взлет. А это деньги авиакомпании. И ответственным за их потерю назначат представителя. Он уже был не белым – седина стала приобретать зловещий зеленый оттенок. Под цвет кожи.

Наконец, все. Кофеварку починили. Багаж догрузили. Пассажиров рассадили. Двери закрыли. Я плюхнулась на свое место, пристегнулась и выглянула в иллюминатор. Где-то там, на той стороне, за зеркальными окнами аэропорта стоял ссутуленный представитель и смотрел, как наш самолет отчаливает от трапа. Мне его было жаль. Сначала стоял без движения. Просто как на выдохе. Потом уловила какие-то странные жесты. Присмотрелась – он крестился. Долго, обреченно. Слышала, что вскоре этот представитель уволился.

Ананасы из Африки

Повесть

Глава 1

Для меня ананасы – это зимняя сказка. Они пахнут ярким белым снегом, медовым тортом и праздником. Моим днем рождения. Каждый год мама делала сюрприз. Главным украшением праздничного стола был не торт со свечками. Вернее, не столько он. Мама, как добрая фея, где-то в дефицитной январской Москве доставала настоящий ананас. Верхушка с пальмой срезалась. Вся мякоть доставалась, а из твердой коричневой шкурки делался домик. С окошками. Внутрь ставили свечку, гасили свет – и все это действо подавали на стол.

Кусочки ананаса, разложенные вокруг импровизированного подсвечника, пахли так, что запах заполонял не только квартиру, но и, казалось, всю нашу панельную девятиэтажку. Сквозь щели и дверь просачивался в подъезд. И соседи, как зачарованные, шли к нам на этот волшебный аромат. По-другому объяснить не могу то явление, что каждый мой день рождения, ровно через пятнадцать минут после «торжественного выноса ананаса в люди», в дверь начинались звонки от соседей сверху, соседей снизу. Я, как именинница-ждущая-гостей, бежала открывать. Кто-то просил соль, кто-то спрашивал про горячую воду. Но их носы смешно дергались и взгляды были устремлены выше моей головы, к столу и к источнику запаха. Но угощать соседей уже было нечем. Мы с гостями разметали этот ананас за тридцать секунд. Моментом. Оставался лишь божественный запах и догорающая свечка в окошках.

Потом я выросла и ананасы в продаже появились. Бери не хочу. Я покупала много разных. Из Тайланда, из Африки, из Латинской Америки. Но ни один не мог вернуть меня в детство. Не хватало сладости, или медового запаха, или просто волшебства. Я поняла, что я – дура. И не сделать машину времени из странного, колючего фрукта с пальмой наверху. Полное разочарование… Но случилось чудо. На тот момент работала бортпроводником в авиакомпании уже второй год. Считала себя суперпрофи, водила дружбу с планировщиками и носила юбку на десять сантиметров выше положенного по Уставу.

Иду как-то по коридору аэропорта «Шереметьево» и сталкиваюсь с другом, который только что прилетел из какой-то командировки. Друг был загорел, румян и замотан жизнью. Толкал перед собой на телеге два огромных чемодана. Два чемодана, от которых пахло моим днем рождения. У меня слетела планка. «Стоять! Стоять быстро! Привет! Ты откуда? Пойдем покурим! Сто лет тебя не видела! Что ты привез? Чем это так пахнет??» Мальчик не ожидал такого напора. Но на предложение откликнулся.

Затягиваясь сигаретой, рассказал, что только что из Конакри (кто не знает – это такая дыра в Африке). Что там самые вкусные в мире ананасы, оттуда друг их тащит чемоданами и сдает на продажу каким-то арам в фруктовую палатку на Коптевском рынке. Сначала привез десяток на пробу. Хозяин фруктового ларька позвонил уже на следующий день. Проинформировал, что в продажу ничего не ушло – сами попробовали один и следом умяли остальное. Компаньон оказался в больнице с язвенным кровотечением. Но у самого хозяина желудок крепкий, и он умоляет еще. Готов взять сто штук и деньги дает сразу. Вот и слетал в Конакри, специально под сделку. И дураки все те, кто считает этот регион бесперспективным с точки зрения бизнеса. Арифметика по тем же ананасам очень приятная. В минусе только – что переть на себе приходится. А остальное – один большой и жирный плюс и польза кошельку.

Предложила купить у него пару ананасиков. Друг, как настоящий Д’Артаньян, усмехнулся и вытащил для меня из чемодана. Один. Но в подарок. «Прости, не могу больше. Обещал коптевским не меньше ста, а после бесед с таможней и фитоконтролем уже и девяноста штук не наберется». – «Спасибо! Все понимаю».

Я как раз вылетала в Баку. Мой ананас удобно устроился в сумке и попутно выполнял роль ароматизатора и забивателя всех запахов в салоне, характерных для этого рейса. Периодически меня подмывало ананас разрезать и съесть. Но понимала, что живой потом не уйти. Затопчут и коллеги, и подтянувшиеся пассажиры. Ну и, конечно, я хотела сохранить его до дома и съесть вместе с родителями. И они опять станут молодыми, у папы исчезнет седина, а у мамы лишние килограммы и морщины. И мы вместе вернемся в двадцать лет назад и еще раз переживем вместе то время, когда они были влюблены друг в друга и праздновали день рождения своей маленькой дочки.

– Не все так просто, – Тимофей хмурится и наклоняется над столом, приближаясь ко мне почти вплотную. – Мы ее, конечно, вызовем. – Он делает паузу. Я тоже молчу, жду продолжения. – Вызовем и потолкуем. Когда надо будет. Когда вон там решат, – он поднимает крючковатый палец кверху, указывая в грязно-бежевый потолок паба. – А покамест нам, значит, нужна твоя помощь.

Конечно, так и произошло. В нашей квартире, со свечкой в ананасовом домике, мы с родителями улетели далеко назад. В прошлое. Где нам было тепло вместе. Вспомнили, как на одном из моих дней рождения прожгли бенгальским огнем только что мне подаренное, новое и очень красивое платье. И мама потом его бережно отреставрировала, но я все равно отказывалась носить. И папе пришлось искать по магазинам точно такое же. Потому что дочка росла капризулей, а ее любили и баловали нещадно. В наказание за то ужасное поведение уже на меня нынешнюю упал ананас и пролился горячий воск со свечи. И родители накладывали на обожженное место растительное масло и мазь. Вместе. Как тогда, в детстве. Потом, ночью, я тихо плакала в подушку от переполнявших чувств к маме с папой и от страха потерять то, что имею.

«Вот это здорово! Придурки из органов хотят, чтобы я стучал на свою же подругу, на ту, которая, может быть, рано или поздно станет моей судьбой, матерью моего ребенка! Да они охуели! И потом, в конце концов, неизвестно ведь, органы это или конкуренты. По-любому, дело, наверное, заказное, но от этого не менее серьезное», – думаю.

Глава 2

– Ну и? – подбадривает меня Тимофей.

– Что? – я изображаю полного идиота.

Наркотик «Ананас из Африки», кроме ярко выраженных галлюциногенных свойств, имел и эффект моментального привыкания к нему. И на следующий день я начала предпринимать попытки отыскать моего Д’Артаньяна. С целью выкупить у него еще дозу. Памятуя об эрозийных способностях ананаса и фруктовом магнате, оказавшемся в неуютной палате одной из городских больниц, решила не лихачить и ограничиться пятью-шестью штучками.

– Ты мог бы помочь нам, естественно, не бесплатно.

К сожалению, вмешалась специфика работы – никак не могла вспомнить имени моего друга. Не говоря уже о фамилии и номере телефона. Бортпроводников в авиакомпании более трех тысяч человек, по рейсам нас тасуют, как колоду карт. И, слетав с кем-то в незабываемую Пермь, ты человека не забудешь. В лицо. Весь остальной информационный шлак, вроде имени-фамилии, мозг через пару дней сотрет за ненадобностью. Попадем снова вместе – посмотрим украдкой имена друг друга на бейджах. «Привет, Ленка!» – «Привет, Сашуль!» А пока не перегружаемся.

– Ого! С каких это пор государство платит? Ведь это же просто долг любого гражданина!

Лицо Тимофея внезапно наливается кровью. Он наклоняется еще ближе, почти прислоняется ко мне и выдыхает зло:

Так и здесь. С Д’Артаньяном уже летали вместе несколько рейсов, могли считать себя не просто знакомыми, а хорошими друзьями, но как же, черт побери, его зовут?

– Не юродствуй. Не юродствуй, бля! Не ерничай, бля! Наши отцы да деды не за то воевали, чтобы ты тут в этих ебаных английских кулуарах нос свой сопливый воротил. Не за стакан гиннеса они воевали, понял? Не за полграмма кокса пополам с фенамином, втыкаешь? Я тебе говорю тему, ясно? Важную, бля, тему. А во всех важных темах есть заинтересованная сторона, да? Сторона с неограниченными возможностями, ну, ты в курсе, не маленький. Речь может идти об очень приличном баблосе.

Когда поняла, что найти мальчика с ананасами через коллег нереально, ибо не помню фамилии, то пошла другим путем. Через пару дней заехала после работы на Коптевский рынок. В будний день там пусто, скучно, но фруктовые палатки были. И в них даже продавались ананасы. Но совсем не те. Длинные, какие-то неспелые, судя по молодым пальмам сверху. И они не пахли! Обошла ряды, перещупала и перенюхала все. Вызвала нездоровый ажиотаж среди продавцов. Они-то как раз подходили под описание моего друга. Но их товар – категорически нет. «Девушка! А ЭТИ – почему не хочишь? Хороший ананас, бери!» – «Из Конакри ананасы есть?» Наверное, Конакри на их языке означало что-то нехорошее. Так как окружившие меня смуглые люди моментально потеряли интерес и, как улитки в домики, моментально стали втягивать свои зады в ларьки обратно. «Какой канакри-шанакри? Зачем канакри? Хороший ананас! Хочишь бери, хочишь не бери… А, зачем обижаешь?» Вздохнув, я поняла, что либо перепутала рынок, либо коллектив нужной мне палатки опять сожрал все сам и закрыл ларек на бюллетень.

Он переводит дух и снова откидывается на спинку. Бросает в пепельницу изжеванный окурок и тут же прикуривает новую сигарету.

– Что же я должен делать?

Взяла коробку конфет, парфюм из дьюти-фри, который был приготовлен на всякий пожарно-подарочный случай. И отправилась к планировщикам просить рейс в Африку. Разумеется, планировщики посмотрели на меня странно. Туалетная вода от «Dior» не коррелировала с тем местом, куда хотела попасть. Но решили: пусть это будет авансом, под мои следующие причуды в географии. Перед вожделенным рейсом в Африку был вызов в медсанчасть на прививку от малярии и еще какой-то тропической заразы. Инструктаж врачей и мешок таблеток. Ну и – настал тот час. Я вооружилась моим самым большим чемоданом, приобретенным накануне специально под это дело. И двинула навстречу ананасному волшебству.

– А ничего такого, – затяжки Тимофей делает глубокие и частые, сигарета уже скурена до середины, – да ниче не надо делать, прикинь?

Он снова смеется, гогочет, словно старая дряхлая утка, нет, скорее, как гусь, старый, больной гусь, гогочет, а потом снова резко умолкает, мутно глядит на меня с мгновение и продолжает:

– Просто надо отвечать на некоторые наши вопросы, следить за перемещениями, встречами, попытаться найти кое-какие документы. Ничего особенного.

Глава 3

– А если я откажусь?

– Ну! – восклицает лысый и поднимает руку, подзывая официантку, – ты же знаешь. Был бы человек, а статья найдется. Мы пока только немного посмотрели, пробили тебя по своим каналам, а уже нашли кое-что. Ты ведь в клубном мире крутишься. Nightlife, бля. «It\'s a first day, la, la, la!» Наркотики, проституция и все такое.

На вылете меня ждали коллеги по бригаде. Как бывает, не знала никого. Когда-то красивая, но отстраненная от жизни пятидесятилетняя женщина-бригадир. Похожий по возрасту мужичок, правда, никогда и не бывший красивым и с некоторыми следами во внешности, которые сразу вызывали смутные подозрения. Еще одна такая же зеленая девочка, как я, и здоровенный парень-добрячок.

– Что за ерунда? Я занимаюсь клубным промоушеном. Я организовываю вечеринки, и все. Это легальный бизнес. Никакого отношения ни к торговле наркотиками, ни к проституции я не имею.

– Ага, точно, не имеешь. Просто балуешься немного. И не надо на меня так глядеть, кабы у тебя, бля, гляделки вдруг не лопнули. В наше время никто ни от чего не застрахован. Сам знаешь, примут с какой-нибудь херней, потом век не отмоешься… Ты, кстати, как? Не хочешь? – он кивает в сторону сортира и на мгновенье замолкает, тушит окурок и сразу же прикуривает следующую сигарету. – Да к чему все это? Ты что же, отказываешься?

В то время у меня было хобби. Или привычка? Когда сидишь на предполетном брифинге, украдкой разглядывать незнакомых коллег, составлять психологические портреты и давать им характеристики. Самые большие опасения в этом рейсе вызывали двое. Пятидесятилетний мужик и юная девочка-припевочка. Я их окрестила Алкоголик и Сумасшедшая. У первого насторожил чересчур умытый вид и потекшее лицо, а у второй был странный взгляд и улыбка. По правде говоря, в то время психолог из меня был никакой, и в 90 процентов случаев я пролетала мимо.

Взгляд лысого, колючий и злой, рентгеном впирается прямо в мои глаза. Я невольно отвожу их, прячу, перевожу на стену с облупившейся светло-голубой краской, ищу хоть какую-нибудь дерьмовую картинку, чтобы зацепиться за нее, лишь бы не смотреть на лысого.

– Я не отказываюсь, – наконец выдавливаю я, – но и не соглашаюсь. Я думаю.

Но в этот раз я не ошиблась. Не ошиблась! Мы летели в Африку, имея в бригаде запойного алкоголика и сумасшедшую с периодами буйных обострений. С которой, между прочим, должна была жить в отеле в одном номере.

– А ты думай активнее! – почти кричит лысый. – Шевели мозгами-то! Напрягай извилины! Ты знаешь, какие тут люди играют? Если есть деньги, то решить по человечку вопрос, закрыть его, это не проблема. Даже не тема. Особенно если человечек так, пустое место. – Для пущей убедительности он показывает на пальцах, какой я маленький человечек. – Не стоит лезть под поезд, под каток, бля, сечешь? Нам про твою житуху блядскую, про то, сколько стоят для любой, бля, почтенной богатой старушки твои услуги, все известно, дружище, ага!

Мне настолько не по себе, что я решаю плюнуть на все и соскочить с диеты, выпить бокал пива. Поднимаю руку.

Справедливый вопрос – как ТАКОЕ бывает? Я тогда тоже не понимала – как? Но оказалось – все возможно.

– Правильно, – поощряет меня Тимофей, – к черту эти диеты! Давай ебанем за знакомство.

Подходит унылая официантка в возрасте и грязном фартуке. Тимофей заказывает два двойных виски.

С алкоголиками понятно. На каждый рейс загружается хорошее спиртное для бизнес-класса. Нормы на пассажиров более чем приличные. Выпивается, дай бог, треть. И списать оставшееся – ну как два пальца об асфальт. Колдыри шли по технологии: перелить в пластиковую тару, распихать по сумкам и карманам, вынести с борта и вечером отметить удачно прожитый день. И если в московском аэропорту служба охраны еще трясла сумки на предмет сворованных материальных средств, то где-нибудь в командировке, за границей… Ну кто тебя будет проверять? И как, выходя на несколько дней в другую страну, не прихватить с собой бутылочку хорошего коньяка ХО или шампуся «Dom Perignon»? Когда сам себе это никогда не купишь, ибо с зарплатой бортпроводника задушит большая-большая жаба?

– Я хотел пива, – вяло сопротивляюсь я.

Поэтому те, у кого была хоть малейшая склонность к алкоголизму, быстро теряли тормоза. Молодых выгоняли на раз. И случаев таких было много. С теми дедушками, кто летает всю свою жизнь, дело обстояло сложнее. Они же уже как члены семьи. Их жалеют, жалеют их детей и жен, покрывают, пытаются лечить.

– Хотел пива, а в твоем положении лучше принять вискарика, – голос у Тимофея почти сочувственный. – Крепкий алкоголь хорошо прочищает мозги.

– Ну, и о каких суммах речь идет? – спрашиваю я, так просто, чтобы не молчать.

Вот и этот коллега по рейсу был из категории «дедушек». По пути на самолет бригадир, видимо его давняя знакомая и друг, вполголоса уговаривала того держаться. Дедушка клялся, что давно в завязке, ну ты что. Правда, легкий перегар через ментоловый запах жвачки и тремор рук не давали поверить его обещаниям на все сто процентов.

– Все зависит от того, как сильно ты нам поможешь. Ну, для начала могу тебе пару штучек одолжить. Так, на первое время, а там поглядим, как оно пойдет, – на этих словах лысый запускает руку в карман своих штанов и вытаскивает скомканные стофунтовые бумажки. – Вот, – говорит он, кидая деньги на стол, залитый пивом, – вот, посчитай-ка.

Я насчитываю всего тысячу двести двадцать фунтов.

С сумасшедшей девочкой ситуация уже более сложная и редкая. Но, как видим, тоже имела место быть.

– Ну, сколько есть, – пожимает плечами Тимофей, – говорю же, погуляли вчера неплохо. Да ты бери, бери, хули думать.



Неуверенно убираю деньги в карман. Стучать я не собираюсь, но раз лох дает лавэ, грех не воспользоваться.

– Только за стол ты платишь, я теперь на мели, – смеется Тимофей.

Росла в семье какого-то важного летчика дочка Настя. Девочке в детстве прилетело качелями по голове. С тех пор с ней стало что-то не то. И росла она тихой, но несколько не такой, как все. Когда подросла и окончила школу, папа решил пристроить к себе поближе. Чтобы держать под контролем.

Еще спустя час в грязном и пропахшем мочой туалете лысый делает здоровые дороги на крышке унитаза, даже не удосужившись протереть ее бумажным полотенцем.

Как она прошла медкомиссию? Вот как-то прошла. Факт сотряса скрыли. Психолог пропустил. Да и, честно говоря, у нас тогда такие психологи были, что для успешного прохождения тестов надо было равняться на эту стюардессу с качелями. Тогда все будет о’кей. Больная на голову девочка и психологиня были на одной волне. Тихие зайки, увлеченно рисующие домики, деревья и беседующие о Канте.

– Вляпался ты, Филипп, вляпался, брателло, – горячечно шепчет он. – Такая тема, эта твоя Вероника не простая падла. Все это звенья одной цепи, все это жуткая подстава, всему нашему миру подстава. Всемирное кидалово. Думаешь, денежки к ней с неба свалились? Думаешь, вот так за здорово живешь можно особняк на Рублевке отхватить?

А остальным, не укладывающимся в рамки их мировосприятия, буйным, активным и вечноспешащим бортпроводникам, приходилось с штатным психологом авиакомпании очень несладко. Характеристики, которые она выдавала уже работающим, смущали даже прямое начальство, не говоря уже о самих подопытных. Сначала мы еще пытались что-то доказывать, что, мол, не… Все не так. У меня правда нет суицидальных наклонностей, я знаю английский язык и не страдаю клептоманией и вуайеризмом. Хотя…

На какое-то время он умолкает, склонившись над унитазом и жадно втягивая в себя кокаин.

– Бля-я-я-я! – он резко вскакивает, бешено трет нос тыльной стороной ладони и передает мне свернутую в трубочку старую, советскую еще, трешку, изрядно мятую и измочаленную.

Но потом, как люди с крепкой психикой, просто махнули на психологиню рукой и дальше себе пошли работать-работать. И начальство на отчеты психолога также махнуло рукой, иначе пришлось бы увольнять к чертям все отделение. Так и сидела эта чья-то жена на теплом месте и с хорошим соцпакетом. Пока количество пропущенных летать откровенных психов не достигло критической отметки. Тогда ее убрали. В том числе и после фокусов вышеупомянутой девочки. Но об этом потом.

С удивлением смотрю на нее и тоже склоняюсь над унитазом.

– Видал? – говорит Тимофей. – Талисман мой. Сколько наркоты через нее просеяно – можно просто так к носу поднести, и уже вставляет, накрывает реально, особенно с утра, с похмелюги, сечешь?

Кокаин действительно отличный, вставляет быстро и сильно, словно удар током, мозги проясняются.

Говоря по справедливости, папина дочка пришла в авиакомпанию практически нормальной. Она не кидалась на людей, не путала документы с туалетной бумагой и за первые десять-пятнадцать минут общения производила вполне благоприятное впечатление. Странноватая, конечно, это да. Но папа серьезный товарищ. И в остальном, кроме головы, была полностью физически здорова. Так что не удивляюсь, как ее пропустили врачи, в чьи задачи входили исследования легких, зрения и крови. А голову пусть другие проверяют. Те, кто домики рисует.

– Ты мне расскажи про Веронику, – прошу я Тимофея, – что за тема такая?

– Это, брат, мерзкая тема, тебе пока не стоит в нее с головой нырять, а то не вынернешь еще, не дай бог! – он улыбается, кривит губы как-то плотоядно, словно мелкий хищник, степная крыса или опоссум.

Да и первые месяцы полетов вела себя более-менее адекватно. Но, сами понимаете, в полете, на высоте – другое давление, вибрация, радиация. Что-то стало сдавливать место удара качелями. Или растрясло его. И психику понесло.

– И все же, – настаиваю, – если уж решился вам помочь, должен же я быть в курсе…

– Ты не ссы, не ссы.

Глава 4

Мы идем за столик и снова пьем, Тимофей заглатывает виски стаканами, безостановочно требуя повторения.

– Да ты узнаешь все в свое время, а пока скажу тебе, что тема эта ненормальная, извращенная, темная, не совсем даже человеческая.

– То есть? – от удивления я широко открываю глаза.

Вернемся к рейсу. Он был весьма специфическим, и на такую командировку я еще не попадала. Рейс Москва – Аккра – Конакри – Аккра – Москва. Так как самолет летит до первого пункта назначения, Аккры, более восьми часов – то после этого перелета летчики и бортпроводники должны отдыхать минимум сутки. Работать на следующем промежутке Аккра – Конакри, пусть и очень коротком, экипажу не позволяет религия и Трудовой кодекс.

– Вот именно, – кивает мой новый знакомый, – античеловеческая тема. Вот такая хуйня. Ну что, еще по одной?

Соответственно, авиакомпания, помимо багажа и питания, загружает в самолет еще один, дополнительный комплект летчиков и бортпроводников. Которые долетят до Аккры пассажирами. Поспят в дороге, отдохнут, поедят. Потом помашут ручкой первому рабочему экипажу, сошедшему на отдых, и возьмут на себя всю тяжесть пятидесятиминутного рейса в Конакри и через пару дней – из Конакри в Аккру. Где их уже будет ждать отдохнувший основной рабочий экипаж. Загорелый, затаренный чаем-каркаде и африканскими масками. Роли поменяются, халявщики с короткого перегона скинут форменные пиджаки, завернутся в пледы и впадут в анабиоз на весь долгий перелет в Москву.

24

Я попала в экипаж халявщиков. Наша бравая бригада пришла на самолет через стерильную зону и дьюти-фри. Как белые люди, с пассажирами. Вернее, мы и были единственными белыми людьми в толпе на этот рейс.

На третий день нашего пребывания в Лондоне она все-таки врубается. На третий день нашего пребывания она все-таки находит нужным присесть рядом со мной, пока я принимаю ванну с лепестками роз и ванильной пеной, поцеловать меня в губы, заглянуть мне в глаза и спросить с задушевной хрипотцой:

Дальше была Африка на борту. Со специфическими запахами. Звуком щелкающихся орешков и семечек. И шелухой под каждым креслом. Я честно пыталась поспать. И все наши, впрочем.

– Что случилось?

В это время, около часу дня, я почти что расслаблен, а из спальни доносится эта прикольная новая песенка Pet Shop Boys – «The Sodom And Gomorrah Show», я курю джойнт с дерьмовым сканком, купленным вчера на Кэмдэне, и пью диетическую колу.

Кроме дедушки. Он крутился у основной бригады на кухне, улыбался, мешал. Его периодически отправляли к нам в салон, на место. Но дед, как на шарнирах, через десять минут опять был у них. Да, кстати… Когда мы заходили на борт и здоровались с коллегами, глаза того бригадира, тоже тетушки лет пятидесяти, расширились при виде нашего кадра. Как понимаю, дедуля был широко известен в узких кругах и видеть его с собой на борту был вполне неприятный сюрприз для некоторых. Потом я выяснила и подоплеку его постоянного верчения на кухне. На наш аппендиксный рейс, состоящий из взлета и посадки, спиртное пассажирам было не положено. Первая бригада должна была опломбировать все контейнеры с алкоголем. И через несколько дней принять их от нас в первозданном виде и с нетронутыми пломбами. Вот наш коллега и тусил на кухне, уговаривая отложить ему пару бутылочек до пломбировки.

– Что случилось, милый?

Она произносит эту фразу так по-театральному неестественно, что я морщусь, кидаю джойнт в унитаз, но промахиваюсь, и он так и остается тлеть на кафельном полу, ставлю недопитую колу на край ванны и с головой погружаюсь под воду, а когда выныриваю, она все еще сидит на корточках возле ванны и ждет ответа.

Бизнес-класс на том рейсе был пуст. Практически пуст. Кроме двух смоляных дипломатов, возвращавшихся из Москвы… То есть пару бутылочек нашему алкоголику из доброты душевной никто дать бы не смог. Не проходило по нормам на пассажиров. Даже если по документам представить, что дипломаты весь рейс хлестали самые дорогие напитки, заставляя поочередно открывать то коньяк, то виски, то шампанское, – все равно две бутылки в нормы никак не укладывались. Дедулю футболили в салон, уговаривали держаться и не поддаваться искушению. Он тихо ныл, что кабы знал, какая засада, – прихватил бы c собой. А то в Африке без дезинфекции черт-те чем можно заразиться. От малярии и до тифа.

– Что-то ведь случилось, правда? – шепчет она.

На ней только белый махровый халат с эмблемой отеля.

Прилетели в Аккру, помахали ручкой первым, обещали не бросить и прилететь за ними через пару дней. Оккупировали самолет сами. Дальше быстро. Вот уже посадка. Жара и пальмы за бортом. Выходишь на трап, как в сауну. Нас ждет на поле автобус. У дедушки в сумке что-то конкретно позвякивает. Уже позже узнали, что чувак в завязке таки вскрыл опломбированные контейнеры со спиртным и выгреб их подчистую.

Я молча встаю и, стараясь не смотреть в глаза Веронике, принимаюсь вытираться махровым полотенцем с такой же эмблемой, что и на ее халате.

Глава 5

Она смотрит на мое тело, скользит взглядом по рукам, груди, ненадолго задерживаясь на смешной татуировке в стиле tribal, опускается ниже и останавливает взгляд на уровне члена.

И, конечно, я знаю, что она хочет меня. Я знаю, что сейчас, как никогда, я могу управлять ею. Если кто-то и был у нее в Москве, то скорее всего он так и не смог дать того, что ей так необходимо. Возможно, он был красив, молод и энергичен, но вот был ли он настолько порочно сексуален, настолько обольстительно покорен?

В порту наша девочка-колокольчик-ку-ку попросилась на десять минут в дьюти-фри. И пропала. Минут через тридцать ожидания, в шерстяной форменной одежде и на ногах, становилось уже не смешно. Представитель авиакомпании, в чьи обязанности входила встреча бригады в аэропорту и доставка ее полным комплектом в отель, пошел на поиски и – тоже с концами. Удивительно, куда можно пропасть в коробке аэропорта, по размерам напоминающей автовокзал небольшого города? Прежде апатичная бригадирша уже трижды прочесала местный дьютик, не забыв заглянуть в подсобку и за стойку кассира. Пару раз проверила женский туалет. Пробежалась по окошкам касс и офисов авиакомпаний. Как сквозь землю!!! Мы с бурчащими животами стояли под кондиционером и размышляли, успеем на обед в отель или нет. Рядом, булькая бутылками в необъятной торбе, вздыхал наш дед. Без представителя в чужой стране мы были абсолютно беспомощны.

Вероника не из тех женщин, что предпочитают берущих нахрапом самцов. Она не ищет примитивного секса, грубого срывания юбок и банального кунилингуса. Все это она прошла много лет тому назад. Ей нужен мужчина-шлюха, самец-сучка. Ей нужна настоящая мужская стерва. Она ждет от своего партнера тотальной передачи власти над собой, безоговорочного послушания, принятия наказания как изысканной ласки. Она готова снести за это капризы и растранжиривание, сумасбродство и истерики. Ей даже нравится подобное поведение.

А вот ты много знаешь нормальных, именно нормальных мужчин, способных на эту девиацию, детка? Дело в том, что Вероника никогда не удовлетворится обществом сексуально извращенного маньяка, вечно мастурбирующего ублюдка, порнографа, думающего только в одном направлении, насколько бы он ни соответствовал ее прихотям в отношении секса. Ей не нужно озабоченное животное мужского пола, растерявшее свой интеллект, личность в состоянии распада. Она ищет общества милого и спокойного, образованного и надежного, спортивного и симпатичного, стильного и духовно развитого спутника. Породистого самца-шлюхи.

Досуг скрашивал лишь свежевыжатый апельсиновый сок, который в огромных объемах и за копейки продавался в портовой кафешке. Часа через полтора мы увидели нашу девочку. Она шла в сопровождении огромного чернокожего в белом халате, нескольких сотрудников аэропорта и нашего представителя, который имел весьма потрепанный и неаккуратный вид.

– Ну, что такое с нашим мальчиком? – она протягивает ко мне руку.

Из спальни слышны первые аккорды «I\'m With Stupid» все тех же Pet Shop Boys, транслируется, похоже, запись какого-то из их недавних концертов.

– Ну же! – нетерпеливо вскрикивает Вероника.

Позже, в отеле, отойдя от шока, он поведал, что случилось. История веселая.

Я отодвигаюсь, не даю ей дотронуться до себя и обертываю бедра полотенцем.

– Почему у тебя плохое настроение, милый? – она качает головой.

Так же как и бригадирша, прочесав дьюти-фри и кассы с залом ожидания, представитель зарулил в туалет по вполне понятной нужде. И там и нашел нашу потеряшку. Она заперлась в кабинке изнутри. И стонала нечеловеческим голосом. Что-то на тему, что ее привезли в ад. И это не негры вокруг, а демоны, демоны… Изыди!!! На знакомое, но не очень приятное слово, а также на женский голос в мужском туалете стали подтягиваться его посетители. Несколько активных примеривались, как бы начать ломать дверь. Надеюсь для того, чтобы помочь избавить девушку от видений.

Я не отвечаю, прохожу мимо нее в спальню, беру с тумбочки увлажняющий крем Matis, замечаю, что по телевизору на канале VH1 действительно идет их концерт, убираю громкость почти до нуля и некоторое время молча смотрю в окно.

– Филипп! – она хмурится, похоже, мое молчание начинает ее по-настоящему доставать.

Я беру с тумбочки упаковку ксанакса, снова иду в ванную, встаю перед гигантским зеркалом, глотаю таблетку, запиваю колой, медленно наношу крем на лицо.

Представитель моментально просек ситуацию. Хотя, по идее, сама постановка вопроса, как так случилось, что в мужском туалете орет стюардесса, могла свести с ума любого. Сначала он пытался справиться самостоятельно. Уговаривал ее ласково выйти. Обещал покатать по городу и купить все, что захочет. Девочка на минуту затихла, и вроде как здравый смысл возобладал. Но через минуту шквал усилился. Слово «негр» стало повторяться еще чаще. Толпа начала заводиться. И те, кто изначально собирался ломать дверь, чтобы помочь, приготовились ломать, чтобы линчевать. Градус злости и обиды становился все выше.

– Филипп! – повторяет она.

– Да, да, да, – я кладу крем и упаковку таблеток на край ванны и снова прохожу в спальню. Сажусь в кресло возле окна, вытаскиваю из мятой пачки, валявшейся на полу, сигарету.

– Закажи кофе, – говорю я.

Еще проблема в том, что сбрендившая бортпроводница находилась по ту сторону хоть и хлипкой, но двери и под защитой шпингалета. А представитель с этой. И все понимали, что эти два белых в одной связке. Раздраженность от оскорбительных слов переходила и на него. Сейчас будут бить… Счастье, что успели-таки вызвать подмогу в лице полиции аэропорта и они таки успели добежать за долю секунды до начала основного удара стихии.

Вероника послушно берется за телефон.

– Без кофеина, – говорю я.

Следующие десять минут до прихода room service мы пребываем почти в полной тишине. Слышно, как за окном чирикают какие-то птицы.

Таким образом, представитель легко отделался лишь порванной рубашкой. Но что могло случиться, если бы полиция не успела, – страшно представить. Даже когда они оттеснили толпу от кабинки подальше, местные «демоны» вращали огромными глазами и ловко заплевывали потрепанного сотрудника нашей авиакомпании.

– В центре Лондона, – говорю я.

– Что? – не понимает Вероника.

– Странно, что здесь, в самом центре города не слышно ничего, кроме птиц, – кофе уже принесли, но я упрямо продолжаю пить колу, – я имею в виду – никакого городского шума.

Прибежал доктор. Вынутой из мужского туалета Насте сделали укол успокоительного и под конвоем, чтобы не растерзал еще не остывший народ, сопроводили парочку к нам. Представитель скомандовал: «Быстро на выход!!! Быстро!!! Автобус слева. Бежим!!!» Мы подхватили поклажу, рванули. Полиция проводила до автобуса, и наш экипаж благополучно отчалил в отель.

– Ах, это, – она берет с подноса чашечку, подходит ко мне, склоняет голову набок, скрещивает руки на груди. – Может быть, ты все же поделишься со мной своими переживаниями?

– С чего это ты взяла, что я переживаю?

Глава 6

– Ну, я же вижу, – она делает глоток, потом несколько шагов к кровати, замирает, поворачивается ко мне, – я ведь тоже переживаю за тебя. Ты мне не безразличен.

– Если бы я был тебе не безразличен, – говорю я тихо и довольно вяло, но, с эмоциональной точки зрения, я уверен, это самый верный тон сейчас, – то мне не пришлось бы клянчить деньги на ресторан у каких-то малознакомых людей.

Представитель сел с бригадиршей и что-то ей нашептывал в ухо. Долго нашептывал. Пока наше любопытство не лопнуло и мы не потребовали объяснений, куда-таки пропала потеряшка и ради чего потратили половину суточных на апельсиновый сок в аэропорту. И только открыли рот, чтобы задать этот насущный вопрос, как меня ждало очередное потрясение…

– Ах, вот о чем ты, – Вероника вздыхает и ложится на кровать.



Она слегка приподнимает и вытягивает свои гладкие стройные ноги, и это отвлекает меня от ее лица, я любуюсь безукоризненным педикюром.

– Ну да. Не стоит говорить об этом. Все равно все впустую.

Тихая и аморфная бригадирша, которая весь рейс сидела отдельно, молчала и читала журнал «Пчеловодство и кролиководство на приусадебном участке». И которая даже дьюти-фри прочесывала с абсолютно непроницаемым лицом – встала в проходе и разразилась речью в наш адрес.

– А я как раз собиралась обсудить с тобой…

– Не ври, – я шепчу, – ради бога, не ври мне! Ты и не думала…

– Ну что ты! – она поднимается и снова подходит ко мне. – Ведь это не такой простой вопрос, правда? Речь идет о шестизначной цифре, и даже далеко не о единичке, ты что же думаешь, для меня это пустяки?

Так как автобус периодически подскакивал на ухабах и она периодически билась головой об потолок, услышали мы не все. Но и этого хватило. «Коллеги! Я знаю, что вы хотите мне сказать. И знаю все ваши вопросы. Это только бездарность пролезет сама, таланту надо помогать. Настя – еще росток, его надо поливать и удобрять, удобрять и поливать». Было еще про то, что надо быть добрее, надо прощать, иначе в рай не попадем. И что-то еще. Но последние фразы потонули в очередном подскоке бригадира к потолку, и финал пламенного спича остался каким-то размытым. Закончив, бригадир обвела нас странным взглядом, как ни в чем не бывало достала из сумки свой журнал и углубилась в чтение.

Она пытается погладить меня, опускает руку мне на плечо, но я отстраняюсь.

– Я не прошу тебя подарить мне эти деньги, правда? Я не прошу тебя одолжить их мне.

Представитель, еще не отошедший от мужского туалета, прифигел. Мы тоже прифигели… Слышно было, как со стороны где сидел дед, в очередной раз звякнуло стекло в сумке с бутылками, выпущенной из рук от неожиданности. По салону микроавтобуса поплыл запах коньяка. Чтобы понять, почему настолько обалдели, что даже грохнули заветное спиртное, надо понимать специфику работы в авиакомпании. Если, допустим, я… задержусь на вылет минут на десять… И это время коллеги прождут в автобусе – меня съедят без соли. Без всяких оправдательных возможностей и презумпции невиновности с моей стороны. Представитель будет приплясывать рядом, подавая то горчицу, то кетчуп. В нашем случае – экипаж прождал в аэропорту полтора часа, пропустил обед. Кое-кому не дали выпить за обедом с таким трудом доставшийся коньяк. И тут, вместо того чтобы наблюдать спарринг бригадира-кикбоксера с грушей-Настей, мы слушаем речь агронома с наездами на нас, на нашу черствость и нежелание помочь ростку. Росточек тем временем сидел себе на заднем сиденье и бормотал под нос. Представитель быстренько пересел к Насте, стал теперь ей долго-долго шептать на ухо. И Настя затихла…

Я предлагаю тебе вложиться в высокодоходный проект. Ты же знаешь, какой я профессионал в этом вопросе. У меня все вот где, – для наглядности я сжимаю правую руку в кулак и трясу ею перед Вероникиным лицом, – лучшие бармены и дизайнеры, диджеи и повара, танцовщицы и наркодилеры, вся эта ебаная московская тусовка, все это гламурное барахло, вот они где, видишь? Я все держу на кончиках пальцев, детка, я все держу на кончиках пальцев.

– Так, – голос Вероники становится до тошноты холодным и чужим, – что это ты тут мне истерики закатываешь? Я тебе говорю – вопрос больших денег. И у меня таких свободных сейчас нет.

– Вот именно! – мне неожиданно хочется броситься прочь из комнаты, я встаю и иду в ванную, беру упаковку ксанакса и проглатываю еще таблетку, снова запивая колой. – На меня у тебя никогда нет свободных денег. У тебя вообще ничего нет на меня – ни денег, ни времени, ни сил хотя бы выслушать до конца!

Минут через пять глаза девочки внезапно зажглись. Она нетвердой походкой быстренько перебралась на соседнее с бригадиршей сиденье, подергала ту за рукав и начала с жаром рассказывать что-то. Бригадирша, нервная от того, что прервали чтение, первые несколько фраз Насти выслушала с раздражением. Потом внезапно смягчилась, обмякла. Между ними завязалась весьма оживленная и приятная беседа, из-за шума двигателей в полном варианте нам недоступная. Доносились лишь обрывки про изгнание бесов, магические талисманы, Четвертую главу и так далее…

– Я слушаю, слушаю, слушаю, хватит уже меня попрекать, ты не даешь мне закончить, все время перебиваешь.

– Так ты уже все сказала. Разве нет? Ты же сказала, что у тебя нет свободных денег!!!

Эх, черт, не так я хотел вести разговор! Я прикрываю глаза ладонью, стараюсь досчитать про себя до двадцати. Дальше десятки дело не идет.

Мы испуганно переглянулись с мальчиком-здоровячком. Похоже, здесь только двое нормальных. И надо держаться вместе. Спиной к спине.

– Ты все сказала!

– Нет! – Вероника неожиданно хватает меня за руку, тянет к себе, прижимается своим лбом к моему. – Ну-ка открой глаза!

Мимоходом… В этой командировке бортпроводников селили по двое в номер. Мальчика с мальчиком, девочку с девочкой. Нечетного бригадира – в комфортное одиночество. Я стала призадумываться о перспективах прожить под одной крышей с неадекватной Настей пару дней, и эта перспектива пугала до чертиков. Лучше уж поступиться принципами и воспитанием и выбрать себе в соседи по номеру нашего здоровячка. Судя по всему, наши мысли сходились. Он, так же оторвавшись от окошка, кидал украдкой взгляды то на алкоголика, то на меня. И я в этом споре явно побеждала.

– Дай мне успокоиться.

– Открой глаза, истерик, – она слегка толкает меня своим лбом, словно в попытке забодать.

За окнами проплывала Африка, в которой была в первый раз. Маршрутки-микроавтобусы с козами, привязанными на крыше. Мальчишки, гоняющие мячик на пустырях, которых было много. И пустырей, и мячиков, и мальчиков. Разваливающиеся хибары и отсутствие светофоров на перекрестках. Где право проехать первым подтверждалось активной жестикуляцией и нажатием на сигнал. Все это тонуло в африканском мареве, запахах и неимоверном звуковом фоне, состоявшем из сигналов всех машин, которые желали проехать первыми, блеяния коз и ударов по мячу…

– Ну что? – я открываю глаза. Я делаю это медленно, нехотя, и, мне кажется, в уголках блестят слезы.

– Дай закончить. Проект не копеечный и денег требует немало, но я могу найти еще дольщиков, не вопрос. Тебе надо написать для меня проект.

Тут, наконец, пришел в себя представитель. И занялся своим бизнесом.

– Послушай, – я стараюсь говорить как можно спокойнее, но голос дрожит, и слезки, маленькие такие жалкие слезки вот-вот польются ручьем, – я думал, мы можем сделать это все вместе, вдвоем. Ты и я. Это помогло бы перевести наши отношения на иной уровень. Совсем иной.

– Ребята! А ананасы будете брать? Кому в отель привезти? По два доллара, сладкие. Заказывайте, к вылету будут.

Мы оживились. Я сразу вспомнила, зачем вообще здесь. И через что прошла именно ради этих ананасов.

Она гладит меня по голове.

– Мне десять штук!

– Успокойся, мы ведь и так вместе. Даже если надо кого-то подтянуть, так что в том плохого? Лишние дольщики, я имею в виду, миноритарные, не имеющие контроля, люди с деньгами и возможностями, при этом абсолютно далекие от клубной сферы, вот именно, такие люди никогда не помешают. А потом, если все будет удачно, то с ними еще можно будет делать новые проекты.

– Десять? Что так мало? Ой, да они маленькие. Ты первый раз у нас? Все, кто прилетает, меньше тридцати не берут.

– Миноритарные?

Это подтвердила и окончательно пришедшая в себя Настя. Хоть и была в первый раз в Конакри, но заказала именно столько. Я, сопоставляя свой птичий вес и вес тридцати ананасов, все же сомневалась…

– Именно, потому что контроль – только моя привилегия.

– Не расстраивайся! – обернулась ко мне наша блаженная. – Еще в гостинице предлагать будут. Мне папа рассказывал. Еще возьмешь. Успеешь! – Представитель зыркнул на болтливый росток весьма нехорошим взглядом.

– И кто они? – я ставлю пустой стакан на поднос, беру с него кофе. Но, вот дерьмо, он уже остыл, и я снова ставлю его обратно, направляясь к мини-бару.

– Это группа лиц. Я еще не определилась до конца, пока думаю. Среди них есть совладельцы крупных и средних компаний и чиновники, сам понимаешь, какие чиновники будут выполнять функции, ты же не маленький.

Кто что еще заказывал, не помню. Только опытные летчики молчали и угрюмо предоставляли представителю возможность делать свой маленький гешефт.

– Конечно, – я беру из мини-бара очередную банку диетической колы.

– Вот именно, кроме того, среди них есть некоторые известные личности, что для подобного проекта, как мне кажется, немаловажно, всякие телевизионщики, художники, артисты, и даже один известный пластический хирург.

– И они не будут лезть в управление проектом? – я открываю банку и делаю глоток.

Глава 7

– Ни капельки, – она допивает кофе, морщится, ставит чашку на прикроватную тумбочку. – Никто не будет тебя контролировать.

Я молчу и только улыбаюсь, иду к зеркалу, беру с полочки темные очки Alain Mikli, надеваю их.

Отель, в который привезли наш экипаж, был оазисом цивилизации в этом пыльном и гудящем африканском муравейнике. Под французским менеджментом и с пятью полновесными звездами. Белый, на берегу океана, со спускающимися к воде террасами ресторана и тенистыми пальмами. Пахло свежескошенной травой, и с соседнего поля для гольфа доносился стрекот газонокосилки. А в остальном – тишина, пение птиц и звуки рояля из лобби этого сказочного места. Я поняла, что бригадир в чем-то права. И рай таки есть. И даже к Насте, уже успокоившейся и улыбающейся, стала относиться как-то добрее. К тому же были смутные надежды, что бригадир поселит с собой такую интересную собеседницу, наказав меня за черствость полным бойкотом и одноместным номером.

– Потому что тебя контролирую только я, – говорит Вероника.

«Ага, пожалуйста, как скажешь», – смеюсь я про себя, а сам говорю:

На ресепшене надежды разбились сразу же. Меня с Настей, здоровячка с алкоголиком, бригадир одна и не потерпит, если ее покой будет потревожен. Попрощавшись с нами до вылета, она быстро пошла к лифтам.

– Конечно.

Я еще пыталась поменяться и выбить номер вместе с мальчиком. Но будущая соседка почему-то наотрез отказалась селиться с позвякивающим и уже веселеньким дедком, и мы потащились с ней вместе в наш двухместный.

И смотрюсь в зеркало, поправляя очки. Отражение нечеткое, оно, как всегда, размыто, в комнате мало света, а в темных очках вообще почти ничего не видно.

По пути уговаривала себя, что, наверное, не все так плохо… И суеверия – дело такое, индивидуальное. И надо быть терпимее. Это на тот момент я еще не знала историю про мужской туалет… В автобусе было некогда выяснять детали. И они открылись в полных подробностях и красоте лишь на следующий день после прилета. Тогда же, во время заселения, меня смущал только разговор с бригадиром про изгнание демонов, который кусками подслушала в автобусе. Ну и неадекватность Насти в том, что заставила ждать себя полтора часа.

– Ты знаешь, почему это так? – Вероника встает с кровати и сбрасывает свой халат. – Разденься, сучонок, – говорит она.

Но… как ни странно… мои страхи оказались напрасны. Девочка была вполне мила. Не нагружала меня разговорами, расспросами и прочей фигней. Про свое пропадание сказала, что пошла в туалет, там в кабинке оказался неисправный замок, который самостоятельно открыть изнутри не смогла. Ждала, пока ее найдут и вызволят. В принципе, история вполне жизненная. Бывает.

Я отхожу от зеркала и тоже раздеваюсь, оставляю на лице только очки, опускаюсь на колени и смотрю на нее снизу вверх, я знаю, сейчас душа ее в моей власти ровно так же, как моя плоть в ее руках. Она снимает с меня очки, швыряет их в направлении кровати.

И я, окончательно успокоившись, начала переодеваться на ужин. Попутно был стук в дверь. Настя открыла, в номер всунулась кучерявая голова и с акцентом выпускника Университета Патриса Лумумбы предложила: «Ананасы! Очень вкусные!!! Пальчики оближешь!» Уже по одному доллару за штуку. Пока рисовала себе глаза в ванной, слышала оживленную дискуссию головы и соседки, касающуюся времени доставки в номер, требуемого количества и еще каких-то неведомых мне подробностей.

– Почему? – повторяет Вероника.

– Ну что? Накрасилась? Готова? Приходили предлагали ананасики… Представляешь, по доллару! Я на тебя тоже заказала десять штучек. Подвезут под вылет. С тебя десять баксов. Не благодари!

– Потому что вы – госпожа.

– Настя! Ты с ума сошла! Зачем тебе столько? Ты же и у представителя назаказывала?

– Так, – она идет в гардеробную и возвращается со своим черным саквояжем для путешествий Gucci, в котором она всегда возит девайсы, хрустальные дилдо от Agent Provocateur, смазку, латексные перчатки, зажимы, кляпы, наручники и кожаные хлысты, – и что это значит?

– Ой да. Но у него дороже. Я позвоню, откажусь. А вообще мне много надо. У меня семья большая.

Я, вспомнив, как Д’Артаньян из аэропорта тащил сто штук в двух чемоданах, не стала спорить. И мы пошли на ужин.

– Что вы всегда правы.

Есть хотелось так, что и летчики, и бортпроводники пришли минимум за пятнадцать минут до открытия ресторана и глотали слюнки под соседней пальмой у входа.

– А еще? – она вынимает наручи.

Глава 8

– Любая ваша просьба – приказ, который я обязан выполнять без вопросов.

Ужин был восхитителен. На открытой террасе над морем, с потрясающим видом на закат и безумно вкусной рыбой, приготовленной в пальмовых листьях. За столом бортпроводников собрались только нас трое. Я, Настя и парень-здоровячок с романтичным именем Роман. Бригадирша предпочла уединение. И мы так до конца командировки ее и не увидели. Ни в ресторане, ни у отеля. Наверное, питалась святым духом. Деда тоже не видели, он питался запасами из вскрытого на борту контейнера.

– А если ты этого не сделаешь? – холодная, грубая кожа наручей впивается в мои запястья.

– Тогда вы накажете меня по вашему усмотрению. Вы можете наказать меня и просто так, ни за что. Я не смею просить не делать этого.

Но нам так было даже лучше. Тепло, легкий ветерок и запах цветущих камелий. После заснеженной Москвы я чувствовала себя как минимум голливудской звездой, как максимум – женой Абрамовича. Вечерело. Жизнь удалась. Единственное, что меня смущало, так это покалывание моих голых ног. Сначала я не обращала внимания, но потом покалываний стало все больше, появился зуд…

Вероника надевает мне на ноги кандалы и укладывает меня на узкую кушетку, стоящую почти по центру комнаты.

– Ты приносишь мне слишком много беспокойства последнее время, – говорит она, – а я все терплю, и уже за одно это ты должен быть благодарен мне, вещь.

Я вытащила ноги из-под стола, и мы впали в ступор. Ноги стали похожи на распухшие сосиски в фиолетовую крапинку и нестерпимо чесались – под столом водились москиты. И чем небо становилось темнее, тем москитов налетало все больше и больше. У Насти с Ромой, надевших брюки, проблемы были, но в существенно меньшем объеме. Ребята попали только на покусы по щиколоткам. Я же попала на всю нижнюю часть тела, учитывая то, что пошла в ресторан в коротком платье и в босоножках.

– Я благодарен, – только и успеваю сказать я, как получаю в рот жесткий пластиковый кляп, ремешки которого Вероника закрепляет у меня на шее.

– Ты обязан защищать мои интересы, а не ебать мне мозги, – говорит она тихо и наносит первый удар, я слышу свист, с которым плеть разрезает воздух, а потом резкая боль пронзает мое естество.

Что было дальше – помню плохо. Десерт пришлось прервать и срочно эвакуироваться в номер. Зуд усиливался до нечеловеческого. Как я бежала на каблуках в положении буквы Зю, попутно расчесывая до крови свои ноги по всей длине! Персонал отеля и гости еще долго будут помнить эту фантастическую по красоте пробежку.

– Ты не должен лгать мне, сука, – второй удар следует за первым, он ощутимее, и я вздрагиваю. – Где ошейник с моим именем, щенок? – кричит Вероника и наносит удар за ударом. – Я давно не видела его на тебе! Ты знаешь, что если я разозлюсь всерьез, то откажусь от тебя, передам тебя, тварь, другой хозяйке, а может быть, ты хочешь, чтобы это был мужчина, а, шлюха?

И фантастическую по глупости. Оказывается, в номерах лежал для гостей специальный антимоскитный спрей. Но мы его, разумеется, пропустили. После позорного бегства я еще долго приходила в себя в номере. Слава богу, в чемодане была заботливо сложенная мамой аптечка на все случаи жизни. Я раньше ругалась, что она подсовывала в мой чемодан этот саквояж доктора Айболита. Выкладывала, чтоб не таскать лишние килограммы таблеток и мазей. Но тут мысленно благодарила мамочку все полчаса, которые потребовались на смазывание покусов. Тюбик фенистил-геля ушел весь. Так же ушла половина пачки фенистила вовнутрь.

И вот в этот миг мне становится по-настоящему страшно, хоть я и знаю, что это лишь игра, неважно, где-то за потоком слов скрывается настоящая правда, та истина, от которой я бегу.

«Никогда, – думаю я про себя, – никогда я не позволю тебе сделать это».

Скоро отек начал спадать, и жизнь потихоньку налаживалась. Но о потенциально возможной прогулке по берегу океана со здоровячком можно было забыть. Единственное, на что меня хватило, – это выйти подышать ночным воздухом на балкон. Как Джульетте. У Джульетты было хорошее зрение, и я сразу же засекла своего Рому-Ромео. Который пытался устроиться на сон на шезлонге рядом с бассейном, прямо под нашими окнами.

25

На следующий день Вероника все же встречается со своим сыном. Она опять уходит рано утром, когда я еще вижу сны. Просыпаюсь с мерзким ощущением, что приснилась какая-то гадость, вроде отрубленных рук или тому подобного безобразия, только вот никак не могу припомнить, пустота кругом.

Опаньки… Что происходит? Его же там до утра сожрут москиты полностью. И не поможет никакой французский крем. Взяла мою девочку-соседку, и двинули на спасение. Когда подошли – Рома уже жестко чесался. Его лицо было похоже на мои ноги до приема лошадиной дозы антигистаминных средств. Ромео поведал, что не настолько он романтичен, чтоб ночевать под балконом возлюбленной всю ночь. Но нужда заставила. Вернувшись после ужина в номер, Рома обнаружил дверь заблокированной изнутри. Дедок-сосед уже тоже поужинал своими запасами винно-водочных и ушел в глубокий сон. Попытки открыть дверь с помощью ресепшиониста не увенчались успехом – мешал засов и цепочка, которыми были оснащены двери этого отеля в самой безопасной стране Африки. Изнутри доносился храп и запах перегара. Было понятно, что минимум до утра в номер попасть не удастся. Бедолага наш покрутился-покрутился, сходил к бригадиру, впрочем, с тем же эффектом. Зашел к нам, мы тоже в пылу лечения покусов стуков не услышали. К летчикам он принципиально за помощью обращаться не стал. А в холле ему ночевать не позволили. Вот так он и очутился на шезлонге у бассейна.

Ладно, пустота эта давно поселилась в моем сердце. Я слушаю музыку, перемещаюсь в пространстве, сижу на диете, занимаюсь сексом, строю планы и даже мечтаю, но на самом деле все это лишь неплохая актерская игра, призванная скрыть поглощающую меня пустоту. Мне давно уже неинтересно жить. Единственное, что меня занимает, – почему так произошло? Возможно, из-за того, что теперь я навсегда утратил детские иллюзии. Их сожрала похотливая вагина Маргариты или еще какой-то бабы, возможно, их похитил мой отец, когда оказался в моих глазах самозванцем, а вовсе не суперменом, быть может, я сам продал их, обменял на скромный денежный эквивалент, и вот теперь у меня есть модно обставленная студия в центре, BMW X5 и Mini Cooper, гардеробная, забитая дизайнерским шмотьем, и в то же время нет чего-то главного, без чего все это нажитое добро остается лишь барахлом, просто кучей ненужного дерьма…

Вот такие дела, детские иллюзии ушли с молотка. Впрочем, выручил я за них совсем не много. Мои амбиции так и не были удовлетворены, стало предельно ясно, что я вряд ли совершу в этой жизни что-нибудь действительно важное.

Повели несчастного и покусанного бомжика к себе. Любителей клубнички остужу – ночевал Рома у нас в ванной. Положили на дно ванны вместо матраса какой-то плед, дали подушек и одеяло. И, допив остатки моей пачки фенистила, со всеми своими габаритами и ста килограммами веса Ромарио кое-как вместился в этот кокон. По-другому было нельзя. Моя набожная соседка категорически отказывалась ночевать с мужчиной в одном помещении. По убеждениям. В ванную была дверь, и это хоть как-то примиряло с мыслью, что всего в трех метрах от нее, незамужней и невинной, будет спать чужой мужик.

Ну, типа, когда ты маленький, то мечтаешь стать ебаным супергероем, Бэтмэном или наемным убийцей, порнозвездой или космонавтом, продюсером программы «Смак» или владельцем сети «Перекресток», криминальным авторитетом, ну или еще кем-то в этом роде.

Глава 9

А потом проходит время, сучье, безжалостное время, палач, лишенный эмоций, лицемерное нечто, отсчитывающее, сколько тебе еще осталось бездумно коптить здешнее неприветливое небо.

Что у благотворительности две стороны медали, я поняла, когда проснулась в два часа ночи. Минимум три литра апельсинового сока, выпитого в аэропорту… В нашем туалете было занято. И, похоже, до утра. Как-то неромантично и неудобно будить мужчину такими специфическими звуками и видами. Особенно, если мужчина спит в ванне. Спросонья, не поняв где находишься, так и тронуться можно. И в нашей бригаде на одного психа станет больше. Нет, я не могла так рисковать.

Ты так и не спас мир от злодеяний доктора Зло, ты так и не полетел в космос, не тебе принадлежат все эти нефтяные вышки и газовые скважины, ты не снял ни одного порнофильма, ты даже не снял ни одного фильма ужасов категории «В», не написал ни одной книги, даже ни одной маленькой дерьмовой статейки в желтую газету…

Приходит пора, и ты уже не мечтаешь, ты ясно понимаешь всю бессмысленность своего существования, и она тебя тяготит, как тяготила, возможно, Наполеона имперская гордыня, бессмысленная и великолепная в своей упадочнической несбыточности, но, увы, так же необходимая его организму, как вода и воздух.

Еще минут пятнадцать лежала и уговаривала свой организм терпеть до утра. Но организм вместе с соком засыпать отказывался. Я проснулась окончательно и стала соображать, что же делать. Как говорил наш преподаватель в Центре подготовки авиационного персонала – «бортпроводник может не быть умным, но он должен быть веселым и находчивым». Что касается первого, в тот момент веселиться не очень хотелось, приступим ко второму пункту. Благодаря находчивости, с которой у меня было все в порядке, нашла и надела халат и пошла вниз, в лобби. Искать туалет, который всегда бывает где-то в районе ресепшена. Вернее, я пошла к лифту, который с нашего четвертого этажа должен был меня доставить вниз. Дойдя до лифта и нажав кнопку, поняла, что надо было это сделать полчаса назад. Сейчас вся надежда лишь на быстрый лифт, быструю ориентацию на местности в лобби и мой крепкий мочевой пузырь. Лифт, сука, никак не приезжал. Это потом уже узнала, что в этом отеле на ночь лифты отключают. Don’t ask me why (Не спрашивайте меня почему).

Время чаще всего несется, словно горный взбесившийся ручей, изредка, наоборот, течет медленно, как Волга, нет, как Нил, но не затем, впрочем, чтобы продлить наслаждение, а затем лишь, чтобы протянуть мучения.

Время тянется и изматывает или пролетает незаметно, не важно, главное, оно всегда движется поступательно, от рождения к смерти, от новой жизни к гибели, и никогда не поворачивает назад. Неизменно только одно – оно неумолимо.

Я рванула дверь пожарной лестницы и начала спускаться вниз. Не бежать, а именно плавно переставлять ноги, ибо каждое резкое движение грозило сами понимаете чем. Каждый пролет я считала секунды. Думала об овечках, о пингвинах, как там им, на льдинах. И каждая площадка между этажами манила стать туалетом. А между тем лестница просматривалась камерами. Это тоже узнала позже. И слава богу, что не поддалась тогда искушению. Или не слава богу. Может быть, все же позора было бы меньше?

Признаки старения. Они проявляются сразу после твоего появления на свет, просто ни ты, ни окружающие пока не могут их видеть. На самом деле смерть сразу открывает счет, с самого рождения она кроется в складочках нежной кожи младенца, в его кудрях…

А между тем, привидением на пожарной лестнице, которое появилось на мониторах, заинтересовалась служба безопасности отеля. Я их понимаю. Длинное белое одеяние, странные движения. Время, когда все постояльцы спят. Навстречу привидению отправили двух охранников. Все сотрудники службы безопасности этого пятизвездочного отеля имели какие-то нечеловеческие габариты. Таких я еще не видела. Это либо баскетболисты, вышедшие на пенсию и увеличившиеся в объеме вдвое, либо специально выращенная порода охранников дорогих отелей. Когда еще только заселялись, я охнула, увидев этих монстров, и сразу стала прикидывать в уме, сколько же они едят. Так вот, мне на встречу отправили пару самых объемных…

Развитие всегда приводит к разрушению. Самые могущественные цивилизации всегда пожирали сами себя или друг друга на пике своего величия. Вот загадка высшей несправедливости природы – почему именно тогда, когда за твоими плечами появляется этот ужасный жизненный опыт, груз воспоминаний, омрачающий твои и без того беспокойные сны, именно в то время, когда ты, наконец, понимаешь, что можно и нужно жить не торопясь, что личное и интимное намного важнее общественного и социального, а иррациональное значимее порядка, именно в это время смерть встает перед тобой в полный рост?

Всю свою жизнь ты стараешься для других. Ты никогда не принадлежишь сам себе. В детстве ты хочешь радовать своих родителей и учителей, ты ищешь их одобрения, и желания твои продиктованы их желаниями, а потом, буквально через мгновение, ты уже вкалываешь как проклятый, чтобы обеспечить свою семью, теперь ты заботишься уже о своих собственных детях. О тех самых детях, что вряд ли будут звонить тебе в старости чаще одного раза в неделю, не говоря уж о том, чтобы заехать к тебе в гости…

Но, считая ступени, ромашки в поле и пингвинчиков, я еще об этом и не догадывалась. Вот и заветная дверь в лобби. Открываю ее… и перед собой вижу не холл, а двух двухметровых черных мутантов, перегородивших путь. Они откуда-то сверху, с изумлением смотрели на меня. Я, остолбенев, смотрела снизу на них. От неожиданности и безнадежности за три секунды добежать до туалета мой мочевой пузырь сдался. Над холлом повисла длительная пауза, сопровождаемая журчанием. Подо мной стала расползаться лужа. Такого позорища в жизни я еще не испытывала. Даже когда по совету подруги лизнула на морозе ручку двери в подъезд, а из него через минуту выходил мальчик моей мечты. Но эта лужа на полу под взглядами огромных мужиков – это уже был хардкор…

Впрочем, не важно, речь не об этом, забота о потомстве – инстинкт, без него человечество перестало бы существовать. Так что это не преодолеть, это сильнее нашего рационализма.

Итак, в тот самый момент, когда твои дети, наконец, встанут на ноги, когда, казалось бы, ты сможешь начать жить для самого себя, тебя постигнет полнейшее разочарование. Хуй не стоит, врачи запрещают пить, не говоря уже о наркотиках, слабеют зрение, слух, память и мышцы, гниют и ломаются зубы, некогда плоский и подтянутый живот превращается в мерзкое пузо, и вот смерть стальной когтистой лапой вцепляется в твое горло.

Я мечтала об одном. Проснуться в своей постели в номере. Чтобы на соседней кровати посапывала ненормальная девочка, а в нашей ванне никто не спал. Но пауза длилась, остолбеневшие охранники все так же с изумлением смотрели на меня, и, казалось, мой позор будет длиться вечно, и я по законам жанра должна либо провалиться вниз, на подземный паркинг, либо рассыпаться в воздухе на молекулы. Сила позора и необходимость прожить в этом отеле еще минимум сутки не оставляли мне других вариантов.

Совсем скоро и у меня признаки старения будут настолько явны, что не заметить их станет невозможно. Очень скоро я превращусь в рухлядь, в заживо гниющую горбушу, в руины, седину, испражнения, хлебный мякиш, горы нитроглицерина, запах мочи и мерзкие мысли о том, как бы протянуть еще один унылый день.