А ехать после бессонного дежурства мне в Тушино, весь путь почти без сознания, да еще всегда в давке и стоя, потому что, даже если сесть удается, обязательно какая-нибудь сволочь уже на следующей остановке меня должна растолкать, чтобы я место уступил. И пока доберешься до дому, тут уже и вовсе ничего не соображаешь, а мне ведь еще нужно учебники, будь они прокляты, читать. Но какая тут подготовка в институт, если утром к половине шестого вставать и на очередные сутки на Каширку ехать? У меня от такой жизни каждую осень язва кровить начинает. С одной стороны, всякий раз на год дают отсрочку от армии, а с другой — ведь так и загнуться недолго.
И за все это время, что я тут работаю, первый раз такое, что блок пустой. Могу я, в конце концов, немного выпить и поговорить со своими друзьями? Я же не алкаш из подворотни!
Мое секретное место находилось в стояке, напротив второго блока. Там стояло ведро со шваброй и был сколочен стеллаж для пустых аптечных банок. А под потолком имелось небольшое пространство, и, если встать на нижнюю полку стеллажа и туда просунуть руку, можно нашарить мою банку, а сейчас даже две. Да, две пол-литровых стеклянных банки, полных спирта. Все никак домой не заберу. Я цапнул одну, опустил ее в карман халата, вздохнул и вернулся в «харчевню».
Витя так обрадовался, что даже запел на мотив модной песни белорусской группы «Сябры»:
Моторов! Моторов! Моторов!
Так птицы кричат!
Он резво разлил спирт по кружкам, каждый разбавил себе водой по вкусу, и мы залпом выпили безо всяких тостов. Брррр!!! Какая ж дрянь! Хоть мой спирт и не пах резиной. А то ведь бывает. Все дело в пробке. Самые вонючие пробки из резины кирпичного цвета. Этой пробкой затыкать — только продукт портить. Потом идут черные. А лучше всех белые пробки, к тому же они тугие и прыгучие и ими здорово играть в футбол на эстакаде. Такими затыкают раствор под названием «полиглюкин».
А уж если ты хочешь, чтобы спирт не отдавал резиной вовсе, нужно на горлышко натягивать полиэтилен от пакетика для одноразовой капельницы и плотно закручивать. Я именно так и поступал. С другой стороны, с пробкой возни меньше. Открыл — налил — закрыл.
Мы с Ваней закусили остатками черствого хлеба, а Витя просто запил водой из-под крана.
— Нужно повторить, Леха! — после минутной паузы потребовал Волохов.
— А может, не надо, вдруг сейчас больной поступит? Вот ты, Вань, как его принимать будешь?
Ваня сегодня совмещал работу и по блоку, и по приему с улицы, то есть, как у нас говорили, — по «шоку».
— Не боись, Алексей, прорвемся! — опять с большим воодушевлением ответил Иван. — Давай наливай!
И, не дожидаясь, сам разлил по кружкам.
Что-то интересное сегодня с Ваней творится, просто изменился человек. Никогда у него не было такого энтузиазма. Видимо, какие-то компенсаторные механизмы выключились. С такой работой неудивительно. Недавно в операционной одна анестезистка, обычно всегда спокойная, чуть не порешила всех. Не то фторотана нанюхалась, не то и правда сбрендила.
Мы хлопнули по второй. Вторая прошла чуть легче, но все равно гадость. Да еще без закуски.
Я по примеру Вити водичкой из крана запил, ну тоже вариант.
— Эх, хорошо пошла! — сообщил Ваня и энергично потер руки. — А теперь давай закурим!
Я с подозрением на него покосился.
Не хватало только, чтобы и Ваня фортель выдал, как та анестезистка, но я начеку буду. Сейчас мы последнюю, третью хлопнем, и достаточно.
По третьей я разлил сам. Хотел было предложить тост, да в голову ничего путного не лезло. Поэтому мы выпили молча, не чокаясь, как на поминках. В этот раз я даже запивать не стал, и так хорошо.
Первая колом, вторая соколом, третья мелкими пташечками.
Потом мы все отправились на эстакаду проветриться, там еще в банке оставалось немного, но это уже Волохов в одиночку прикончил.
Мы сидели на эстакаде, нас обдувал ветерок, погода улучшилась, даже немного потеплело к вечеру. Значит, завтра, может, и вовсе жарко будет. Пора уж что-нибудь на лето купить, а то ходить не в чем. Вот у меня есть в заначке рублей семьдесят, я их долго копил, все собирался японские часы приобрести. У настоящего врача обязательно должны быть настоящие японские часы. «Сейко» или «Ориент». Их фарцовщики продают за двести пятьдесят рублей, а то и за все триста.
Но Ванин старший брат Колька пообещал, что устроит мне такие часы всего за двести. Вот я копить тогда и начал. Но уже чувствую, что не накоплю.
Колька был большим человеком. Работал он в иностранном отделе Московской патриархии на какой-то хорошей должности. И эта самая должность позволяла ему вести красивый образ жизни. Коля просыпался к полудню, обедал исключительно в ресторанах, ужинал тоже в ресторанах, а завтрак пропускал.
Когда я приезжал в гости к Ване в их огромную квартиру на Фрунзенской набережной, то проводить время мне больше всего нравилось именно у Кольки в его комнате. Там я листал журналы Playboy, дегустировал содержимое многочисленных бутылок в баре, курил «Мальборо» и «Кэмел», смотрел фильмы на видеомагнитофоне и слушал разухабистые песенки из огромных колонок сверкающей хромом стереосистемы Akai.
Эх, хвост, чешуя!
Не поймал я ничего!
К ремеслу младшего брата Коля относился снисходительно, считая это временной блажью, и всякий раз грозился нагрянуть без предупреждения в больницу, поглядеть, чем он там занимается.
И вот как-то раз зимой Коля впервые решил заехать к Ване на работу. Так сказать, навестить братца. Он в очередной раз поцапался с женой и, понятное дело, решил развеяться. Сел в свои «жигули» и покатил. Был четвертый час ночи.
Подъехав, он бросил машину, быстро сориентировался и нашел вход в приемный покой. Там молодого парня в шикарной дубленке мало того что не остановили, но даже любезно объяснили, как ему попасть на второй этаж в реанимацию.
Когда Коля очутился перед дверью, над которой висела табличка на двух языках «Отделение реанимации. Resuscitation department», он потянул ее на себя и осторожно заглянул. Длиннющий коридор, полумрак, только вдалеке пищат приборы, и — никого. Интересно, где тут Ваня, направо идти или налево? Коля совершил робкое движение вперед и остановился. Тут он услышал тихие шаги и посмотрел в соответствующем направлении. К нему приближалась молодая девушка в белом халате и форменных брюках.
Вот она-то ему и расскажет, где найти братца Ваню.
Таня Богданкина выносила лоток со шприцами из второго блока в стерильную комнату. Ей осталось еще разок вымыть и без того чистый пол, и можно было идти будить Лешу с Ваней.
Тут Таня вздрогнула, испугавшись мужика, который неожиданно вырос перед ней в коридоре. Наверное, опять забыли дверь запереть. Но, несмотря на тусклый свет, она успела разглядеть его красивую одежду и поняла, что это вряд ли бандит с большой дороги. Скорее всего, чей-то родственник, в реанимации случалось, что родственники могли приехать и ночью. Особенно в первые сутки после поступления.
Нужно узнать, к кому он пришел, и попросить подождать за дверью.
— Мужчина, вы к кому? — как подобает в таких случаях, строго спросила Таня.
Тот уже сам сделал полшага в ее сторону. Совсем молодой, нервное лицо, бородка.
— Я к Романову, — сказал он и шмыгнул носом.
— А вы ему кто? — осведомилась Таня, как того требовал протокол.
— Брат! — ответил тот, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
Вот этого Таня Богданкина в своей работе не любила больше всего. Уже полгода, как она здесь, а все никак не привыкнет. Днем в подобной ситуации легче — позвал врача, и порядок, врачи сами сообщают, но иногда, вот как сейчас, ночью, приходилось брать это на себя.
«Скажу сама, — решилась Таня, — точно, скажу сама, а если что, сбегаю и разбужу доктора Бухарина!»
Она подошла поближе и даже прикоснулась рукой к этому немного нервному молодому человеку. Надо бы ему валерьянки налить, вот растяпа!
— Вы только не волнуйтесь! — произнесла наконец Таня. — Но Романов умер несколько часов назад!!!
Так она и знала! Того сразу повело — видимо, голова закружилась, он отступил, пошатнулся и схватился за косяк.
— Что?! Как это — умер?? — сдавленно прошептал мужчина. — Когда???
Таня часто оказывалась рядом, когда сообщали подобные известия. Реакции были всякие. В этот раз она понимала, что горе неподдельное. Даже не горе. Потрясение. Ей и самой стало не по себе.
— Это случилось в двадцать три часа пятнадцать минут, — сообщила она, чувствуя подступающий к горлу комок.
Мужику от такой точности стало совсем паршиво. Он начал озираться, будто искал кого-то.
— Нет, подождите! Этого не может быть! — прохрипел он. — Ведь он молодой совсем! Как он умереть-то мог?
Тане уже очень хотелось опрометью бежать в ординаторскую и поднимать Бухарина, но она собралась с духом.
— У него сердце не выдержало! — ответила она самой распространенной фразой, которую многократно слышала в таких случаях.
А мужчина даже кулаком себя по бедру ударил, когда про сердце услышал, и пробормотал:
— Так я и знал! Все работа эта проклятая! — Он помолчал с минуту, а затем проговорил с каким-то отчаянием: — Но вы-то как такое допустить могли? Здесь, в реанимации?
Таня вздохнула. А что тут скажешь?
— И что мне теперь делать? — самого себя спросил мужик.
— У вас паспорт с собой? — поинтересовалась Таня. Тот рассеянно кивнул. — Вам нужно будет сегодня, к двенадцати часам, со своим паспортом зайти в наш морг! — объяснила она. — Там справку о смерти выпишут и скажут, что дальше делать!
Мужчина кивнул снова.
— А где он сейчас? — сдавленным голосом поинтересовался он. — На него взглянуть хоть можно?
Тут Таня совсем расстроилась. Действительно, нужно было сразу успокоительного принести. Сейчас пойдет и ампулу реланиума ему в чашке разведет.
— Он лежит… — Таня хотела сказать: «В морге», но опять горло свело судорогой, и она просто махнула рукой вдоль коридора в ту сторону, где был паталогоанатомический корпус.
Все, достаточно, сначала она возьмет реланиум в блоке, даст выпить ампулу родственнику умершего Романова, а потом сбегает за Бухариным. В конце концов, сообщать о смерти — это его работа.
Оттого что мы уставали как собаки, рефлексы у нас были тоже как у собак. Я проснулся и открыл глаза. Свет фонарей, идущих вдоль эстакады, освещал стену и висящие на ней часы. Надо же! Десять минут пятого, а нас не разбудили. Странно. На дежурстве пересменка всегда в четыре, ни минутой позже. Правда, Танька Богданкина еще салага, а салаги, они не так сражаются за каждую минуту сна, как старичье.
Можно бы еще поспать, да только блок полный, пятеро на аппарате, не успею к восьми всех перестелить. Пора подниматься. Я нехотя сел, потянулся, нашарил обувь, надел халат. Рядом на соседней койке во внутреннем противошоковом зале сопел Ваня Романов. Пойду умоюсь, а там и его растолкаю.
Я выполз в коридор и, хотя почти все лампы были погашены, увидел, что Таня Богданкина стоит рядом с каким-то мужиком, в уличной одежде и лохматой шапке. Но не успел я сделать и пары шагов, как она развернулась и полетела к себе в блок, а лоток со шприцами оставила около мужика прямо на полу. Интересно, что случилось? Да и вообще, чего это она еле чешется, шприцы до сих пор не вынесла. Понятно теперь, почему нас не будит. Небось прокурила на кухне всю ночь, вот теперь и не успевает.
Пойду-ка скажу ей, что она малость оборзела. Хотя Таньку обижать совсем не хотелось, она была девка веселая, и когда в настроении, с ней можно было помереть со смеху, так комично она изображала всех нас. Ей бы в цирк. Правда, у нас тут свой цирк, не заскучаешь.
Я решил ее догнать, но, подойдя ближе к стоявшему у дверей парню, вдруг обратил внимание, что на нем точно такие же сапоги, как у Кольки, Ванькиного брата. Такие сапоги назывались «казаки» и слыли большой редкостью даже у фарцовщиков.
Ба! Да это же сам Коля, только странный он какой-то, неужто пьяный? Глаза бегают, руки дрожат, меня видит, но не узнает!
— Коля, ты чего, не узнал меня? — спросил я. — Алё, гараж!
Коля посмотрел на меня взглядом, который человек художественного склада назвал бы затравленным.
— Где Иван? — выдавил он с усилием.
Ну точно, набухался и решил ночью добавить. Одному, видимо, скучно.
— Как где? Тебе что, разве не сказали? Иван лежит, — и я показал в соответствующем направлении, вдоль коридора, — во внутреннем противошоковом зале!
Тут уж Коля совсем стал чудной. Надо ему сказать, чтобы пить завязывал. Начал себе ладонью лицо тереть, так, что борода захрустела.
— А давно? — выдохнул Коля. — Давно это он.^
— Давно, — радостно объявил я, — уж пятый час пошел, как он отрубился. Наверняка брательник твой паутиной покрылся, пошли покажу!
И схватил Колю за рукав дубленки. Тот в ужасе отшатнулся. Эге! Похоже, он не пьяный, да и запаха нет от него. Уж не сбрендил ли Николай от своей загульной жизни?
Да, видно, плохо дело, глаза блестят, бормочет что-то, нужно пулей ему реланиум вколоть и Ваньку будить, срочно! Может, нам его вязать придется!
— Колька, стой здесь, никуда не уходи! — приказал я ему и побежал во второй блок. — Я мигом!
В блоке спиной ко мне стояла Танька и судорожно рылась на полке в шкафу.
— Богданкина, ты чего шаришь? Давай быстрей, мне твоя помощь сейчас понадобится!
— Леш, я реланиум никак не могу найти, — не оборачиваясь, ответила Танька, — придется в первый блок за ним бежать!
— Правильно, давай сбегай, — одобрительно сказал я. — Пойду тогда посторожу Ванькиного братца, пока он тут все не разнес!
Танька застыла, перестала шебуршать и медленномедленно начала поворачиваться.
— какого еще Ванькиного братца???
— Ну как это какого? Того самого, с которым ты в коридоре только что общалась! — нетерпеливо продолжал я. — Это же Колька Романов, родной брат Ивана нашего! Только он сегодня странный, похоже, свихнулся малость! Ну, ты ведь это и сама заметила, если решила его реланиумом ширнуть!
— Леша!!! — простонала Танька, обхватив голову руками. — Леша, я думала, это родственник того Романова, который с сепсисом! Того, который умер! Которого в морг отправили!!!
Когда мы с ней выскочили в коридор, Коля стоял там, где я его оставил, и будто зачарованный смотрел, как к нему навстречу, шаркая своими тапочками, брел брат Ваня. Одной рукой он вяло помахивал Николаю, а другой почесывал пузо.
С тех пор Колька странным образом полюбил приезжать к нам в реанимацию. Когда появлялся, то на вопрос, к кому он, Коля всегда отвечал четко и раздельно:
— Я приехал к своему брату Романову Ивану, он работает в вашем отделении!
* * *
Тут кто-то въехал мне локтем в бок. Я открыл глаза и понял, что сижу на лавочке в нашем гараже на эстакаде. Вероятно, я даже задремал. А вы сами как-нибудь попробуйте поспать днем и через десять минут после пробуждения шарахнуть пол-литра спирта на троих, без закуски.
— Скажи, Паровозов, — повторно пихнул меня Волохов, — а чего сегодня здесь такая грязюка? Все мои тапочки в каком-то навозе!
И в самом деле после нашей влажной уборки вся слежавшаяся за многие годы пыль намокла, взбухла и теперь ровным и глубоким слоем покрывала пространство гаража. Грязь начала жить своей, независимой и малоизученной жизнью.
На каждый шаг она реагировала чмоканьем, хлюпаньем, чавканьем. Видимо, ей хотелось с нами поговорить и, возможно, даже подружиться, но Витя Волохов был человеком прозаическим и обозвал нашу грязь навозом. Тогда грязь обиделась и ограничилась простым прилипанием к подошвам.
Я решил было рассказать Волохову про Надьку, про пожарный шланг, но не нашел в себе сил и просто закурил. Ваня Романов тоже закурил со мной за компанию. А некурящий Волохов, расположившись между нами, пассивно вдыхал дым. Мы все трое сидели прикрыв глаза и походили на буддистских монахов, ушедших в свою нирвану, в полном соответствии с последними доктринами махаяны.
Из транса нас вывел Борис Львович, заведующий отделением гемодиализа, пребывавший в своей постоянной меланхолии.
Он заметил нашу троицу на лавочке, встал над нами и довольно бесцеремонно, но вместе с тем очень печально произнес:
— Ребята, как хорошо, что я вас нашел. Мне тут одна баба пару бутылок коньяку притащила, у меня сегодня сутки, а компании нет.
И вздохнул так грустно-грустно.
Мы конечно же пробудились, как и положено буддистам — во благо всех живых существ, но не сразу поняли, что нужно от нас этому доброму человеку.
Первым, как всегда, сориентировался Волохов.
— Ну так в чем же дело, Боря! — еще не совсем выйдя из образа доброго монаха, воскликнул он. — Ты, главное, не дрейфь! Поможем!
Тут же выяснилось, что помогать Боре по мере сил вознамерился и Ваня, что совсем не входило в мои планы.
Я, конечно, начал препираться с ними, но без особого успеха. Тут уже их было целых трое против меня одного, и я быстро сдался. Взял с Ивана слово, что он только пригубит для соблюдения этикета, и втолковал, что основное его предназначение — это не дать расслабиться Виктору Григорьевичу. А сам остался в реанимации. Коньяк я никогда особо не жаловал.
И эта новоиспеченная птица-тройка весьма резво побежала на гемодиализ, находившийся на нашем же этаже, но только в противоположном конце. Потревоженная грязь зачмокала им вслед — наверняка что-то укоризненное.
Я посидел еще немного в гараже, потом из своего хирургического отделения спустился Леша Гусев, наш бывший пациент, которого мы приняли год назад и еле собрали после падения с девятого этажа.
Мы с Лешей немного поговорили, он спросил меня, когда будет дежурить Оля Николашина, его любимая медсестра, а я в который раз стал задавать ему вопросы про войну в Афганистане. Леша там два года был десантником и принимал участие в боевых операциях. Немного погодя он отправился к себе в отделение, а я — ужинать, меня девчонки позвали — Маринка Бескровнова и Ленка Щеглова. Ну а после ужина я стал ощущать нарастающую безотчетную тревогу. Блок наш все еще оставался пустым, не было ни скорых, ни вызовов в другие отделения, но волнение только усиливалось.
Наконец беспокойство мое зашкалило. Я попросил Маринку в случае чего прикрыть меня и ломанулся на гемодиализ.
Это отделение у меня всегда ассоциировалось с мифологическим царством теней. Вроде и больные есть, все ходячие, в сознании, а жизни нет. Коридоры пустые, из палат почти не доносится ни разговоров, ни тем более смеха. А в глазах у пациентов что-то такое, что понимаешь — они уже не совсем здесь. Это и понятно. Смертность в те годы в подобных отделениях была чудовищная.
Я почти бегом пролетел весь коридор и свернул направо, где недалеко от диализного зала находилась маленькая ординаторская. Одного взгляда хватило, чтобы понять, насколько мое «пригубить» отличается от Ваниного. Оставалось только вздохнуть.
— Ого, какие люди! — радостно воскликнул Иван, как будто не видел меня по крайней мере год. — Виктор Григорьевич, смотри, Алексей к нам пришел!
Но тот даже не отреагировал. Борис Львович выглядел хотя и лучше Волохова, но ненамного. Он поднял голову, скользнул по мне равнодушным взглядом и также без особых эмоций произнес:
— О, привет!
И снова уронил голову на грудь. Ваня, тот, напротив, был очень возбужден, активен и по-особому весел. Глаза его горели, усы топорщились.
Пустых бутылок я насчитал аж целых три.
— Так, Ваня, давай бегом в отделение и спать! — тоном, не терпящим возражений, приказал я. — Только поможешь мне Витю дотащить!
Тут дверь в ординаторскую открылась, на пороге нарисовалась Светка Крынкина, диализная сестра, и объявила:
— Там в реанимации случилось что-то, и вас всех зовут срочно!
Она внимательно оглядела всю нашу компанию, укоризненно покачала головой и вышла.
— Ты все слышал, Вань? — еще жестче проговорил я. — Давай приводи Волохова в чувства, наверняка у нас там аврал, я первый побегу, а вы оба потихоньку за мной, и если что, ныряй с ним в сестринскую!
Увидев, что Иван стал производить энергичные действия с Витиным телом, я очертя голову понесся в реанимацию.
В коридоре около второго блока меня поджидал Кимыч. Его поза не предвещала ничего хорошего. Он стоял насупившись, уперев руки в боки.
Кимычем здесь его называли для удобства. Вообще-то полное его имя было Виталий Кимович, он являлся старейшим доктором нашего отделения как по стажу, так и по возрасту. В ту пору ему было уже за сорок.
Знающие люди утверждали, что лет пять назад Кимыч пил по-черному, но нынче он находился в полной завязке. Как и все завязавшие алкоголики, Кимыч ненавидел пьяных, а чтобы не сорваться, у него всегда были полные карманы люминала. Он принимал его на ночь и спал богатырским сном. Растолкать его не удавалось еще никому.
В отделении у Кимыча была репутация интеллектуала, он курил трубку и много читал, обычно лежа на диване в ординаторской. По моему мнению, Кимычу недоставало литературного вкуса, он в равной степени восторгался как Трифоновым, так и каким-нибудь Пикулем. Но это ладно. Главное, что по дежурству он брал к нам больных только по абсолютным показаниям и не набивал отделение под завязку.
— Ты где шлялся? — начал он весьма злобно. — И куда делись остальные? Вас что, этот еврей к себе утащил?
Евреев Кимыч не жаловал.
— Быстро за Романовым и пулей в морг! — рявкнул он напоследок и пошел по направлению к ординаторской.
У первого блока стояла койка, накрытая простыней. Я подошел, уже зная, чей это труп. И, откинув простыню, убедился, что так оно и есть.
Неизвестный, поездная травма. Перебегал около Царицына ночью через железнодорожные пути, тут его и сбил состав. Поездные травмы, они всегда самые суровые. Тут даже если локомотив не переедет, а только ударит, сила удара такая, что шансов выжить крайне мало.
Этот неизвестный поступил к нам три дня назад, я его сам с улицы принимал. У него ни документов с собой не было, ни другой какой бумажки. Поэтому и Неизвестный. Только обилие блатных татуировок по всему телу. К нам часто такие попадают, в основном с ножевыми. Можно всю тюремную их жизнь по этим татуировкам проследить.
У нашего Неизвестного тоже — ни дня без строчки. Пять куполов на груди, на каждом пальце перстень изображен, звезды на коленях. А веса в нем центнера полтора, не меньше. Я когда его сегодня перестилать помогал, еще подумал: только бы не на моем дежурстве! Вот и сглазил. Уже почти два года как санитаров из больницы повыгоняли. Это заведующий приемником Комаров реформу такую провел, после чего трупы в морг стали отвозить сестры. Это было делом нешуточным. Подвал напоминал тоннель метро как по виду, так и по протяженности. Редкие лампочки еле освещали километровую дистанцию от роддома до морга. То есть путь, который, выражаясь фигурально, проходит каждый человек.
Подвал к вечеру пустел, и только эхо отражалось от его стен. Ночью было совсем жутко. Особо трусливые снаряжали настоящие экспедиции. В тех отделениях, где лежали молодые парни и мужики, сестры брали их с собой в качестве эскорта. Однажды я видел, как труп из неврологии сопровождала целая орава. Две медсестры и человек десять «военкоматчиков», как тогда называли молодых ребят призывного возраста, в большинстве своем абсолютно здоровых, но косящих от армии. К ним относились с сочувствием: про гробы из Афгана знали все.
Но я возил трупы один. Почти всегда наши дежурства были такими, что отправлять двоих с каталкой в морг казалось верхом расточительности. А для меня это было хоть и короткой, но передышкой. Поэтому я бояться как-то забывал, хотя особо отважным никогда не был. Еду себе, каталкой правлю.
Лишь иногда по пути в морг я вдруг очухаюсь, с удивлением обнаружив себя за этим занятием: «Неужели это я?» Встряхнусь и качу себе дальше.
Я, который плакал над книгой «Белый Бим Черное ухо», везу сейчас мертвое тело и думаю о совершенно посторонних вещах. Как такое могло произойти? Как так получилось, что глубокой ночью, в безлюдном и темном подвале, в компании с покойником, я не рыдаю, не дрожу от страха, а лениво размышляю, пойти ли мне завтра на утренний сеанс в кино или сразу домой — спать?
Иначе нельзя, пытался я сам себя уговаривать. Иначе можно запросто свихнуться. Невозможно работать в таком месте и остаться таким, каким был раньше. Все эти изменения — просто неизбежный результат эволюции.
Вот и в этот раз я каталку подогнал и стал в одиночку труп с кровати на каталку перетаскивать, занятый какими-то своими мыслями, но точно не о жизни и смерти. А что один, так у меня это уже отработанный прием. Ваню я решил не дожидаться, и потом, что его отвлекать, он должен Волохова доставить к месту дислокации.
Но такого здоровенного я еще не перекладывал. Наверное, поэтому у меня произошла осечка. Каталка, хоть и стояла на тормозе, отъехала от кровати, и в образовавшуюся щель проскользнуло огромное тело Неизвестного со всеми его татуировками. Это была катастрофа.
Я тут же призвал на помощь Ленку и Маринку, мы мужественно в течение четверти часа пытались оторвать покойника от пола, но все наши усилия были тщетны. И тогда Ленка Щеглова пошла за Кимычем. Вот Кимыч совсем был тогда не нужен в коридоре, совсем. Потому что, как только он вышел из ординаторской, причем в состоянии крайнего раздражения, в другом конце коридора нарисовался Иван Алексеевич собственной персоной.
Ваня приближался, и в его походке, прямо скажем развязной и дерзкой, был вызов и нахальство. Волохова с ним рядом не наблюдалось.
Кимыч озверел: он почувствовал запах за полусотню метров. Я же сделал страшные глаза и одними губами принялся артикулировать Ване все самые отборные непечатные выражения.
Это возымело неожиданный эффект. Иван моментально сгруппировался, собрался, нахмурился, подбежал к нашей дружной группе и быстро, а самое главное молча, взялся за работу. Получилось все как надо, не считая того, что у Кимыча вступило в спину.
— Моторов, — простонал он, согнувшись пополам, — если вы через пятнадцать минут не прибежите назад и не притащите Волохова, я вам не завидую!
Мы в полном молчании ехали по подвалу — я впереди, Ваня замыкающим. Только перед лифтом, который поднимал каталки в морг, я сказал ему очень четко и зло:
— Ваня, хватит на сегодня, у нас и так будет с тобой выше крыши. Сейчас скидываем труп и мухой в отделение, ты понял? Если, конечно, не хочешь в глаз от меня получить!
И нажал на кнопку звонка.
Иван ничего не ответил, но мне показалось, что он меня понял. Он стал тихим и виноватым. Мне его тут же стало жалко. Я его жалел целую минуту. Или даже полторы. До того момента, пока двери лифта не распахнулись.
Вышедший оттуда санитар Володька Цурканов увидел нас и весело воскликнул:
— Вот это я понимаю! Ваня с Лешей! Не люди, а подарок судьбы! Представляете, у меня сегодня бутылка спирта, а вот пить, кроме как с мертвецами, абсолютно не с кем!
И загоготал.
Чернокожий кубинец прижал нашего боксера к канатам и начал осыпать его ударами в рваном ритме. Левый, левый, правый, опять левый, уже по корпусу, потом подряд два правых в голову и левый апперкот.
— Видал, как месит! — одновременно восхищаясь и негодуя, воскликнул Володька. — Мы же их, гадов, обучили, а они теперь что хотят, то и творят!
Шла припозднившаяся трансляция каких-то соревнований по боксу. Мы втроем сидели в маленькой прокуренной комнатушке, где кроме телевизора умещались кушетка и покрытый липкой клеенкой стол. На столе стояла наполовину пустая аптечная банка со спиртом, два граненых стакана, пустая сахарница и пара щербатых фаянсовых кружек. А на подоконнике — старый раздолбанный микроскоп, одна целая пачка кефира и одна ополовиненная. Натюрморт эпохи позднего соцреализма.
Кефир в морге выдавали за вредность. Запивать кефиром меня научил Волохов.
— Спирт, салага, — говорил обычно Витя, — отлично запивать кефиром.
И на вопрос почему охотно пояснял:
— Мягко выходит.
Как только Володька поделился с нами своими планами, сразу же начались сложные переговоры, в финале чуть не перешедшие врукопашную. Стоит отметить, что как человек и гражданин за сегодняшний день я здорово поднаторел в искусстве дипломатии. Впоследствии я наверняка смог бы работать кем-то вроде третьего секретаря посольства.
Но легче предотвратить вооруженный конфликт, найти решение в вопросе о спорных территориях или достигнуть компромисса о совместных нефтяных разработках, чем помешать моему другу и напарнику Ивану хлопнуть спирта с Володькой Цуркановым, ночным санитаром морга Московской городской клинической больницы номер семь.
Я обозлился по-настоящему и даже решил плюнуть на все и оставить Ваню наедине с Володькой и мертвецами. Но гуманизм, присущий всем людям доброй воли, возобладал над сиюминутным и прагматичным.
— Хрен с вами, делайте что хотите! — в духе старых дипломатических традиций сказал я. — Только мне позвонить нужно. Где тут телефон, в вашем крематории?
В первом блоке сняла трубку Ленка Щеглова.
— Ленка, — спросил у нее я, — у нас все спокойно?
— Да все нормально, скорых не было, блок ваш пустой, только Волохов еще не приходил! — ответила она. — А ты где?
— Слушай, Щеглова, мы в морге, тут такое дело, короче, я типа патронажной сестры сегодня у Романова, не могу его одного оставить! — поделился я с ней. — Короче, ври Кимычу, что хочешь, но мы будем не раньше чем через полчаса! Скажи ему, что подвал затопило!
Тот участок подвала, что примыкал к моргу, действительно затапливался водой по нескольку раз в год.
— Скажи ему, если не верит, пусть сам спустится сюда и посмотрит! — продолжал я орать в трубку. Даже если бы Кимычу сказали, что в подвале лежит бесхозный чемодан, набитый облигациями внутреннего займа, он бы нипочем не сдвинулся с места. Нужно знать нашего Виталия Кимовича.
— Моторов, какой Кимыч? — засмеялась Ленка. — Как только вы уехали, он сразу на диван завалился. Его храп сейчас около эндоскопии слышно! Давай стереги Ванюшку, а если что, я тебе позвоню, только дай мне номер местного.
Это хорошо, если Кимыч спит, значит, он уже люминала наглотался. Может, и не заметит нашего отсутствия. Хотя было у него одно интересное свойство. Наутро он непостижимым образом оказывался в курсе тех событий, что произошли, пока он был в отключке. Видимо, ночью бессмертный дух Кимыча воспарял над его бренным телом и совершал облет отделения.
В полчаса уложиться не удалось, вот уже полночь скоро, а мы даже и не думаем закругляться. А все из-за Вани.
Что-то он сегодня не на шутку завелся, раньше я за ним такого не замечал.
«Эх, всем ты хорош, Ваня…» — вспомнил я ту знаменитую бухаринскую фразу.
* * *
Это было чуть больше года назад. Встал больной во втором блоке на первой койке. Встал — это значит, у него остановилось сердце. Мы сначала его покачали, а потом решили дефибриллировать. Эту процедуру я всегда уважал за ее брутальную эффективность.
Вот и в тот раз мы зарядили по максимуму и ударили. Я стоял около самого прибора, Бухарин держал в руках электроды, а Иван благоразумно отирался возле ножного конца койки. После разряда больной, как ему и было положено, подпрыгнул на полметра от кровати, а за моей спиной что-то мягко шлепнулось на пол. Оказалось, Ваня встал в лужу, которая касалась металлической ножки кровати, и принял на себя часть от этих сотен вольт.
Бедняга долго не мог понять, что это с ним, когда пришел в себя на кушетке нашей сестринской. Стоял в блоке, смотрел на процедуру, тут ему по затылку чем-то таким БАБАХ!!! И вот он уже лежит в другом помещении, ему по щекам бьют, водичкой в лицо брызгают… Многие писатели-фантасты того времени именно так описывали телепортацию.
Больной, кстати, восстановил ритм с первого разряда, его уже через три дня в отделение перевели. А Ваня начал избегать дефибриллятора. Этот прибор стал внушать ему священный ужас, подобный тому, что испытывал Пятница по отношению к ружью Робинзона Крузо. Когда Ваня видел, что кого-то собираются подвергнуть этой увлекательной процедуре, он впадал в странное оцепенение, взгляд у него становился затравленный, и, втянув голову в плечи, он бочком смещался в коридор.
Тогда раз в год в каждом необъятном уголке нашей родины проводили аттестации, другими словами — собрания, на которых каждый член трудового коллектива получал принципиальную оценку своих товарищей. Это было видоизмененное наследие эпохи культа личности, преломленное эхо судов над врагами народа.
Больше всех старались всегда старенькие сестры из деревенских.
— Я хочу сказать тебе со всей прямотой, Раиса! — к примеру, начинала свою речь медсестра Маша, пожилая девушка гренадерского вида. — Недорабатываешь ты в последнее время! А ведь это сразу заметно, не блок становится, а хлев! Раньше коечки-то блестели, а теперь?
Маша имела слабость к натирке блестящих поверхностей нашатырем.
Раиса понурив голову грех признавала и тут же брала на себя повышенные обязательства обрабатывать нашатырем не только металлические поверхности коек, но и хромированные ножки тумбочек.
Пикантность ситуации заключалась в том, что Маша с Раисой были подругами и жили в одной комнате общежития.
На последнем таком собрании все было как под копирку, то есть заслушали профорга, покивали словам Суходольской, выслушали критику товарищей, можно было и закругляться.
Но тут слово взял Бухарин. Он встал, покашлял в ладонь, поправил резинку на штанах и произнес:
— Я хочу поговорить о Ване Романове.
Все встрепенулись. Ваню любили, а что касается Бухарина, то он всегда был человеком лояльным и никого на подобных собраниях не топил.
— Эх, всем хорош ты, Ваня! — глядя на Ивана, задорно начал Бухарин. По глазам сотрудников отделения было видно, что они разделяют его мнение. — Вот я водку с тобой пил, нормально пьешь! — стал он перечислять положительные Ванины качества и, заметив смятение на лице Суходольской, успокоил: — На Новый год, по рюмочке!
Рюмок в отделении отродясь не водилось.
— И в личной жизни ты молодец! — Тут Бухарин согнул характерным жестом руку в локте и сжал могучий кулак. — Мужик! Дочка вот недавно родилась!
Все заржали.
— А дефибриллятора, — он оглядел всех внимательно, — дефибриллятора ты боишься! А врач, хоть и будущий, не должен ссать никогда!
Бухарина проводили на место под шквал аплодисментов.
«Да, всем ты хорош, Ваня, — с тоской повторил я про себя, глядя на Ивана, который продолжал находиться в перманентном возбуждении, — но лучше бы ты дефибриллировать любил!»
* * *
Тут в телевизоре, который стоял рядом на стуле, события для нашего боксера начали поворачиваться отнюдь не лучшим образом. Кубинец стал просто молотить его, как тренировочную грушу, и рефери прервал избиение, объявив победу кубинского боксера ввиду его явного преимущества.
Володька Цурканов немедленно пустился в рассуждения, как лично бы он уделал этого наглого кубинца и еще пяток таких же.
Он был ночным санитаром, которых набрали пару лет назад из числа студентов Первого меда.
Сам Володька учился на четвертом курсе, на котором и я мог бы сейчас оказаться теоретически. Поэтому он мне был очень интересен, но ни одного слова ни об обучении в институте, ни о медицине в частности я от него не слышал.
Зато с огромным воодушевлением он всегда рассказывал и даже показывал, как и чем шарахнуть человеку по кумполу, чтобы причинить этому венцу творения стойкое расстройство здоровья. Вполне достойное хобби для будущего врача. Вот и сейчас та же тема.
— Пацаны, я вам так скажу, с ножом пусть фраера ходят! Менты повяжут — устанешь доказывать, что не при делах! А я теперь, особенно если один в новое место собираюсь, толстую цепь вместо ремня ношу!
Володька даже привстал, показывая всем желающим, как именно нужно протаскивать цепь сквозь петли джинсов.
— Вот если так крепить, то и во время бега не соскочит, и вытащить можно на раз. И тогда или по ногам, или по башне. По башне лучше, тут, когда с таким замахом… — он показал, с каким, — удар как ломом получается. Хребет в трусы осыплется, гарантирую!
Володя Цурканов был родом с Урала и, судя по всему, там провел трепетное детство и романтическую юность.
Словно услышав меня, он произнес, резюмируя:
— Хотя что я тут вам втираю, у вас жизнь в Москве как на курорте. Пацаны не беспредельничают, да и менты не особо гоняют! Даже завидно!
За это решено было выпить. Володька стал разливать, но я тут же накрыл свой стакан ладонью. На это они так с Ваней завыли, что я опять дал слабину. Хотя и правда, больных нет, Кимыч храпит, Щеглова, если что, и позвонит, и прикроет. Теплый разбавленный спирт немедленно был запит теплым противным кефиром. А хорошо пошло.
Видел бы сейчас Александр Семенович Бронштейн, как я лечу свою язву, он бы за меня порадовался!
Тем временем начался следующий боксерский поединок в более тяжелой весовой категории.
Дрался опять наш боксер, но на этот раз с поляком, которому уже с начала первого раунда пришлось несладко. Он пропустил несколько тяжелых ударов с дистанции, а потом еще и левый крюк схватил в челюсть, отчего его заметно болтануло, а перед гонгом наш боксер поймал его на встречный вразрез, и поляк мигом сел на пятую точку.
Рефери принялся отсчитывать, поляк хоть и тяжело, но поднялся, тут и гонг прозвучал.
— Вот это грамотная работа! — восхищенно начал Володька. — До конца боя поляк не достоит, гадом буду!
В этот момент показали угол нашего боксера, тот сидел на табуретке, а тренер махал перед его лицом полотенцем.
— Пацаны, глядите, обычный с виду парень, даже рыхлый немного, типа Вани нашего! — Володька подмигнул Ивану. — А в торец зарядит — сливай воду!
Тут Ваня вдруг поднялся, утер с усов кефир и с какой-то незнакомой мне прежде блатной интонацией произнес:
— Я хоть и не боксер, но тоже, если в торец заряжу, мало не покажется!
И с силой пихнул Володьку, который к тому моменту, почуяв неладное, успел вскочить со стула. Зазвенела посуда, один стакан упал и покатился.
Вот черт! Только этого не хватало. Комнатка была тесная, не развернешься, я начал их растаскивать, а они в этот момент пытались дать друг другу по физиономии, но их удары не достигали цели, потому что все приходились по мне. Вдобавок они оторвали рукав у моего халата. Я было попытался призвать на помощь свое каратистское прошлое, но в узком пространстве, да еще когда мы все сплелись клубком, особенно ногами не помашешь.
Мы еще пихались так с минуту, но, видя сложившуюся патовую ситуацию, медленно и осторожно расцепились.
— Да, Ваня, ты, я вижу, помахаться любишь! — с неподдельным уважением сказал Володька, как только отдышался. — Молоток!
У него явно улучшилось настроение, видимо, он почувствовал себя очень уютно, как будто находился сейчас на своем, известном давними гуманистическими традициями, Урале, а не в инфантильной и выхолощенной Москве.
Мы присели и закурили. За всей этой баталией поляк успел продуть нокаутом, но это нам показали только на повторе в замедленной съемке.
Некоторые считают, что в больнице скучно работать. Какая глупость! Вот у нас просто удивительный сегодня день, сколько всего интересного произошло. И выпили, и поспали, и опять выпили, и снова вздремнули, и в гости сходили, и там добавили, потом в морг отправились, а там не только выпили, но и подрались. Эх, будет что детям нашим рассказать!
Тем временем Володька с Ваней решили выпить уже на брудершафт. Причем эти новоиспеченные братья мне даже не предложили. Затем они устроили, на этот раз на свежем воздухе, драку понарошку. А потом, когда Цурканова сморило, я все-таки убедил Ваню вернуться в отделение.
Мы выволокли каталку на улицу и через пару минут уже везли ее по эстакаде к нам в гараж. Тащиться по подвалу нам не захотелось из-за внезапно нахлынувшего приступа клаустрофобии. Было больше двух часов ночи, когда мы, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Кимыча, прокрались в отделение, а каталку оставили в гараже, а то уж больно гремела.
Ленка Щеглова, увидев нас, мой оторванный рукав, поняла все без слов и, усадив нас на кухне, стала поить чаем.
— Блок пустой, а Волохов уже в ординаторской! — сообщила она. — Его Борис Львович полчаса назад на кресле-каталке привез! Давайте чешите спать, авось утром все уляжется. Я вам уже постелила. Только Маринку не разбудите, охламоны!
Ленка, она всегда человеком была.
Не дожидаясь Ивана, я тихонько, на цыпочках прошел в сестринскую. На кушетке спала Маринка Бескровнова. Двуспальная софа была разложена и заботливо застелена. Я снял рваный халат, лег на софу к стенке и тут же отключился.
Лучше бы я этого не делал!
* * *
Поговорим про сон. То, что сон в жизни человека занимает невероятно важное место, знают все. Человек на сон тратит уйму времени и делает это мало того что с постоянством, но часто помимо своей воли. Вместе с тем люди иногда заставляют себя спать. Также заставляют себя не спать. Человека можно ввести в состояние сна наркозом или гипнозом. Также человека из этого состояния можно вывести, то есть просто разбудить, а в случае наркоза или гипноза прекратить их действие.
Сну посвящены тысячи произведений живописи, литературы, кинематографа, философские работы, научные исследования, всего и не перечислишь.
Сон часто окутан мистической тайной, сон обладает могучим целебным действием, он восстанавливает силы, здоровье, а спящий человек, наоборот, представляется слабым и незащищенным.
Эпитетов у сна хватает. Сон бывает тревожным, сладким, детским, вещим, страшным, глубоким, легким, цветным, дневным, плохим, беззаботным, мертвым и еще бог его знает каким.
Многие культуры и религии даже смерть относят к частным проявлением сна.
Сон — это то, чего мне так не хватало долгие годы в молодости. Он для меня был важнее еды, развлечений и даже денег. Во всяком случае, деньги имели конкретную цену, а вот сон в реанимации не продавался. У нас его можно было либо заслужить, либо обменять на что-то тоже весьма важное.
Я частенько включался в подобные обмены, но неоднократно по молодости оказываясь в дураках.
Когда меня сейчас спрашивают, чего мне больше всего хотелось в пору юности, я честно отвечаю — выспаться!
Много лет назад в одной ночной телепередаче выступал профессор-невролог, крупный специалист по сну. Среди прочего он сказал одну интересную вещь. Ни одно ночное бдение не проходит бесследно для организма. Последствия разнообразны и неизбежны. Одна бессонная ночь требует не менее двух недель абсолютно спокойной и размеренной жизни.
Две недели полного покоя за одну бессонную ночь!
Бесстыжая Надька лепила нам, молодым, по четырнадцать суточных дежурств в месяц, прекрасно зная при этом, что часть из них не будет оплачена. Смену мы заканчивали не в девять утра, как полагалось, а нередко в обед.
— Вы же хотите стать врачами, — цинично заявляли нам. — Вот вам возможность проявить себя!
Те пару часов рваного сна, которые далеко не каждое дежурство нам доставались, всегда вызывали безумное раздражение начальства. Придумывались разнообразные запреты и поводы, чтобы украсть у нас и это немногое.
Доходило до того, что сестринская частенько запиралась на ключ, и тогда каждое утро устраивался допрос, не спал ли кто-нибудь несанкционированно, например, на каталке для транспортировки мертвецов.
Сон на дежурстве совсем не похож на сон обычный. Даже не потому, что он, как правило, очень короткий, поверхностный и тревожный, как у дикого зверя. Сон на дежурстве — как еда без запаха и вкуса. Часто от него еще больше усталости, чем от поддерживаемого усилием воли бодрствования.
Профессор, специалист по сну, почему-то ничего не сказал о пробуждении. А ведь этот момент очень важен. Хотя что здесь скажешь нового? Открыл глаза, потянулся, сел на кровати, нашарил тапочки, надел халат, зевнул, пошел в ванную, сполоснулся. Вышел из ванной, прошел на кухню, рассеянно выглянул в окно, опять потянулся, открыл холодильник…
Многие годы просыпался я куда динамичнее.
Дверь в комнату, где стояла кушетка, на которой я спал, распахивалась мощным пинком, раздавался требовательный и громкий окрик, и одновременно включался свет.
Я подпрыгивал, как от разряда дефибриллятора, успевая заметить, что в коридоре с грохотом проносится каталка с окровавленным месивом. Раньше чем мне удавалось сообразить, что со мной и где сейчас нахожусь, я уже стоял рядом с этим телом, руками уже в ней, этой каше из плоти и костей, срезая обрывки одежды, все перемазанные землей, кровью и рвотой…
Думаю, тот профессор из телевизора и не знает про такой плавный переход от грез к действительности.
Когда ночь проходила спокойно, меня будили деликатнее. Как правило, просто открывали дверь и громким голосом сообщали, мол, вставай, Леша, пора работать. Некоторые что-то добавляли ласковое, по своему вкусу. Например, Таня Богданкина неизменно требовала: «Хватит дрыхнуть, Моторов, сволочь!» И всем казалось, что, выходя, они просто обязаны изо всех сил садануть дверью. А особо паскудные, те еще и вовсе распахивали дверь в коридор, а там включали яркий свет. И будили на двадцать минут раньше.
Самые веселые побудки устраивала моя боевая подруга Тамара Царькова. Она заявлялась на работу очень рано, когда еще не было и шести. Энергично распахивала дверь ногой, так что осыпалась штукатурка, и очень радостно и как-то торжественно констатировала:
— Ага, спите, бляди! — И тут же добавляла: — Моторов, купи у меня ночь!
Трудно передать всю гамму чувств от такого предложения. Про Тамарку вообще нужно отдельную книгу писать.
Единственным человеком в реанимации, который мог по-человечески разбудить, была медсестра Маринка Бескровнова.
Она тихонько, без скрипа открывала дверь, неслышной кошачьей походкой подкрадывалась к кровати и, присев на корточки, начинала мурлыкать:
— Солнышко, просыпайся, уже пятый час! У нас все хорошо, больные давление держат, капельницы прокапаны, назначения сделаны. Не забудь только градусники в шесть поставить. Чайничек уже на плите, бутербродики на столе. Просыпайся, мур-р-р-р…
Больше так никто и никогда не делал, жаль, она проработала недолго, ушла медсестрой на мясокомбинат. Это, пожалуй, были единственные пробуждения, когда я чувствовал себя человеком, а не протоплазмой, через которую пропускали ток высокого напряжения.
* * *
Первой моей мыслью, когда я проснулся, было, что уже точно четыре часа. Не исключено, даже больше.