Салли комкает бумажное полотенце и кидает в урну рядом со столом.
– Говорят, непредсказуемый бизнес.
– Любой кризис надо рассматривать как потенциал для развития.
– Да, нам тоже это твердят…
Я смотрю на часы.
– Сестра Морис, оператор приедет через полчаса. Для съемки все готово? Мы, пожалуй, хорошенько осмотримся, пока нет гостей, можно? Поснимаем школу, сад и парк, потом интервью с вами – наверное, здесь, на кухне. Кто еще из сестер сейчас в школе? Сестра Вероника здесь?
– Нет, она преподает в Новой Зеландии. Покинула орден много лет назад. Вы разве не знали?
– Неужели?..
– Выискиваешь скандальные истории для фильма, Бет? – хитро улыбается сестра Морис, и я виновато краснею. – Никаких скандалов! Просто разошлись дороги. Печально и внезапно, но что поделаешь. Мы надеялись, она приедет на праздник, однако билеты на самолет не дешевые. А где, кстати, ваша сообщница?
– Что?..
– Кэрол. Вы были не разлей вода, насколько я помню.
Салли отводит глаза.
– Тоже за границей, – отвечаю я. – Собиралась приехать, но не вышло.
– Жаль!
– Да. Можно я до приезда оператора тут поброжу, чтобы лучше спланировать съемку?
– Пожалуйста-пожалуйста.
– Я так понимаю, парк трогать не будут, сестра? Как заповедную территорию.
– Изначально так говорили. Все думали, что те два акра нельзя задействовать, несмотря на то, что они сильно влияют на цену, а потом возникла неприятность с ясеневыми деревьями.
– Какая неприятность?
– Какая-то болезнь. К несчастью, деревья в парке поражены, особенно ясени, и их надо рубить в любом случае. План строительства поменяли – включили большую часть парковой земли. Лично мне ужасно жаль, зато цена подскочила, что, конечно, хорошо для ордена. Сестра Джоанна – та просто в восторге. – Я слушаю и не смею взглянуть на Салли. – Я надеялась, они и дом сохранят, – качает головой сестра Морис. – Зачем его сносить, правда, Салли? Почему не отремонтировать?
Салли не отвечает.
– Салли!
– Простите, сестра, задумалась. Полагаю, здесь простой расчет. Чувства людей чужды строительным компаниям, они считают деньги. Сейчас выгодно строить общежития для студентов.
– Деньги решают все… Какая жалость! Но ничего не поделаешь. Что ж… Бет, ты хочешь начать осмотр?
* * *
Сначала идем в шатер. Там несколько стендов со старыми фотографиями, газетными вырезками о школе, один – с подробной картой и схемами будущих построек. Общая площадь территории около шести акров, все, кроме отдельно стоящей часовни и прилегающего садика, продается, включая большую часть парка. Планируется строительство трех корпусов студенческого общежития. Наше секретное место обязательно перекопают, причем очень скоро. Работы начнутся в течение месяца. Нам, конечно, нужна точная дата.
– Давай сходим туда? – теребя забранные в хвост волосы, предлагает Салли. – Хотя какой теперь смысл?.. Уже ничего не изменишь, только расстроимся…
– Надо пойти.
Тропинка среди клумб с гортензиями короче, чем я ожидала. Правду говорят, что в детстве расстояния воспринимаются иначе, чем в зрелом возрасте.
Зелень живых изгородей и деревьев обеспечивает хорошую защиту. Вскоре главное здание и пансион скрываются из виду. Мы обычно уходили под предлогом, что хотим посадить еще колокольчиков. Якобы мечтаем засадить колокольчиками весь парк. Впрочем, предлог был не нужен. Никто из монахинь не пытался проследить наш путь.
Деревья стали выше, а подлесок гуще, однако тропинка вполне проходима.
– Дальше, Бет! Вон там! Сворачивай!
– Знаю! – огрызаюсь я, потом добавляю, положив руку Салли на плечо: – Прости, пожалуйста!
Могила выглядит немного по-другому, чем в моих снах, и все же я без труда узнаю это место. Вернуться сюда после стольких лет невероятно волнительно. Вот они – три дерева и небольшая полянка.
– Копать начнут через месяц… Закладывать фундамент.
– Да.
– Что ты думаешь? С какой вероятностью… найдут?
– Не знаю, Салли. Понятия не имею. Наверное, не обязательно принимать решение прямо сегодня, но новости неутешительные.
– Да уж… Надо сообщить Мэтью и Адаму. Посоветоваться. С Мэтью поговорим в отеле.
– Согласна.
Я смотрю на деревья. Приходят воспоминания, и я зажмуриваюсь, судорожно вдыхая воздух. Тот ужасный день. Пакет. Могила.
– Мы были неправы, Салли? Надо было раньше?.. Вернуться сюда. Покончить с этим.
За спиной в кустах шорох. Хрустит под ногой ветка.
– Тихо! Замри!
– Что это было?
– Не знаю.
Я сжимаю кулаки и чувствую, как пульсирует кровь в кончиках пальцев.
– Может быть, сестра Морис?..
Мы ждем. Опять хруст. Потом на тропинке появляется она. Заметно постарела. Выражение лица каменное. Без тени улыбки.
– Сестра Джоанна! Как вы нас напугали!
Возраст ей не идет, слишком много морщин. Я никак не ожидала увидеть здесь сестру Джоанну. Официально она была главной в школе, однако вечно разъезжала по другим приходам, решая финансовые вопросы. Я смотрю в ее холодные глаза. Да, конечно, ее вызвали, чтобы разобралась с продажей – эта точно не продешевит.
– Что-то ищете, девочки?
– Нет! Просто гуляем. Я собираюсь снять фильм. Сестра Морис вам не сказала? Нам нужно…
– О да, сестра Морис сказала. Я в курсе дела.
– Говорят, вы занимаетесь продажей территории. Наверное, очень хлопотно. Столько сложностей!
– Я все думала – кто?..
Колокольчиков нет, сейчас не сезон, осталась лишь небольшая прогалина, тем не менее сестра Джоанна смотрит именно туда. По-прежнему без тени улыбки. Я ощущаю на лице холодный ветер. Смотрю на Салли.
– Нам пора вернуться в школу. Вдруг оператор уже приехал? Вы, наверное, устали, сестра Джоанна. Столько дел!..
– Я знаю, зачем вы пришли.
Снова ледяное дуновение.
– Я все думала – придут или нет? Выдадут ли себя?
Я снова смотрю на Салли. Та издает странный звук. Сиплый вдох, словно у нее сжало горло.
– Беспокоитесь насчет строительства?
У меня сильно сводит живот.
Сестра Джоанна подходит к прогалине, смахивает грязь с поваленного ствола, усаживается.
– Ну что? Пора поговорить? – с каменным лицом спрашивает она, глядя на меня.
Я молчу.
– Вы знаете? – изумленно раскрыв глаза, спрашивает Салли.
– Замолчи, Салли! Больше ни слова! Слышишь? Молчи!
– Зря стараешься, Элизабет. Я действительно знаю. Сестра Вероника не признавалась, кто бы это мог быть. Я давно знаю. Вот только гадала – кто. Я пришла специально, чтобы сказать – останки ребенка перезахоронили. Нам не нужен скандал! Понятно? Вопрос решен. Пусть прошлое останется в прошлом.
Кровь пульсирует в венах, стучит в ушах. До меня медленно доходит смысл сказанного.
Нет, невероятно…
В небо взмывает птица. Я смотрю на верхушки деревьев, на опадающие листья, потом на лицо сидящей передо мной женщины – холодное, безразличное, словно любые чувства ей чужды, тогда как мои собственные эмоции, копившиеся много лет, вот-вот разорвут меня на части. Невыносимые чувства, страшные воспоминания.
Глава 47
Бет, настоящее
Мы в гостинице, через два часа заказано такси, чтобы вернуться в школу. Уехать домой нельзя из-за дурацкой съемки. Я бы уехала, но мой знакомый оператор Эд уже на месте. Отправил мне пять сообщений.
Мы проводим два долгих часа каждая в своей комнате – Салли говорит с Мэтью, а я с Адамом.
Мы не верим. До сих пор. Все эти годы я смотрела новости с содроганием, боялась услышать «в парке обнаружены останки ребенка». Все эти годы… А ребенка там уже давно нет.
Давно. Нет.
– Невероятно, Адам! Невероятно!
Адам успокаивает, утешает. Да, это трудно осознать, зато теперь можно наконец успокоиться. Не спеша решить, что делать дальше. Или даже ничего не делать.
Я пока не чувствую облегчения. Не могу опомниться от встречи. Как холодно, спокойно и равнодушно сестра Джоанна говорила с нами. Не нахожу себе места, бегаю из угла в угол с трубкой, пытаюсь осознать. Сложить в голове мозаику.
Пятиминутный разговор. Холодная констатация фактов. Бесстрастная. Да, пакет со скорбным содержимым нашли. Нет, в полицию не обращались. Виновных установить не пытались.
– Почему, Адам? Почему не стали выяснять, кто совершил такой ужасный поступок?
Оказалось, в тот вечер, когда мы зарывали пакет, сестра Вероника нас видела. Она решила, обычные подростковые проказы – заначка спиртного или сигарет. Учитывая, что после истории с Мелоди нас, вероятно, исключили бы за любое нарушение, сестра не стала выдавать. Она чувствовала свою вину – ведь это она свела нас с Мелоди.
Потом сестра Вероника за нами приглядывала – ждала, когда мы перерастем возраст, когда пробуют пить и курить. Ей даже в голову не приходило что-то более серьезное. Постепенно мы стали уходить в парк реже, и она успокоилась. Полностью забыла о нашей заначке, но через несколько лет после нашего выпуска в парке должны были проводиться работы. Ботаники запланировали что-то делать с корнями, сестра Вероника вспомнила про зарытый пакет и грядку с колокольчиками и забеспокоилась. В газетах много писали про наркотики, и она подумала – что, если она недооценила опасность? Вдруг в нашем тайничке нечто большее, чем алкоголь? А если там тяжелые наркотики? Разразится скандал, а школа на грани разорения. Сестра беспокоилась все сильнее и сильнее и в конце концов убедила себя, что мы запросто могли хранить серьезные наркотики и лучше проверить. На всякий случай.
Она сама раскопала пакет и, как сообщила сестра Джоанна, не выдержала потрясения.
– Прибежала ко мне в истерике. Собиралась немедленно сообщить полиции, властям. К счастью, главой школы была я, и решение оставалось за мной.
Сестра Джоанна взяла дело в свои руки. Убедила сестру Веронику, что они должны прежде всего думать о репутации школы и церкви и любым способом избежать скандала. Возьмите себя в руки, сестра Вероника! Надо рассуждать разумно. Представьте, как журналисты ухватятся!
Так сестра Джоанна настояла, чтобы полусгнивший пакет с немыслимым содержимым переместили в садик часовни и перезахоронили под каменной изгородью. Там он будет в полной безопасности, потому что участок земли с часовней не продается новым владельцам. Сестре Веронике было строго-настрого наказано ничего не говорить – даже остальным монахиням.
– Дело решено. Я подозреваю, что вы вряд ли захотите другого исхода, поэтому советую больше никогда об этом не упоминать.
Сестра Джоанна встала с поросшего мхом дерева и отряхнула мантию, словно мы говорили о погоде.
Потом вскользь бросила, что сестра Вероника долго не могла оправиться после того случая. Что-то вроде нервного срыва. Ее отослали за границу – для перемены места.
– А остальные? Больше никто не знает? – потрясенно спросила я.
– Нет. Я так решила. Исключительно в интересах ордена.
Затем сестра Джоанна по очереди посмотрела нам в глаза и ушла. Ни криков. Ни стонов. Ни сочувствия. Вообще ничего.
Я была поражена до глубины души. Убита ее безразличием. Неожиданной развязкой. Представляешь, Адам, мы все эти годы понятия не имели!
Все. Эти. Годы.
* * *
Когда администратор передает, что звонила сестра Морис узнать, когда начнется съемка, я больше всего хочу послать всех подальше, но уже поздно. К тому же Эд ждет на месте.
– Давай скажем, что мы заболели!
– Нельзя, Салли.
Мы спорим, затем Салли соглашается поехать, ненадолго. Поснимаем часок, а потом я скажусь больной, и мы уедем.
По-прежнему ошарашенные приезжаем в школу и встречаем у кухни бледную сестру Морис:
– Там неприятности… Наверное, надо вызывать полицию.
На лужайке перед шатром разыгралась бурная сцена, кучка рано прибывших гостей – бывших учениц и учительниц – обступила парочку на огромном мотоцикле. Все ругаются. К моему ужасу, водитель мотоцикла рычит мотором и двигается вперед, словно намерен въехать в толпу. Люди отступают с испуганными криками. Эд вдалеке – снимает. Мотоциклист останавливается вплотную к ближайшим людям и снова угрожающе газует. Потом упирается в землю одной ногой и со смехом снимает шлем. Длинные волосы забраны в хвост. Лицо незнакомое. К счастью, Эда с камерой он пока не заметил. Пассажир снимает точно такой же шлем. Волосы тоже длинные, светлее, чем у водителя, растрепанные и грязные. Я долго присматриваюсь.
– Мелоди Сейдж! – опережает мое восклицание Салли. – Боже правый, это же Мелоди!
Если бы не пшеничный цвет волос, я ни за что не поверила бы. Мелоди совсем не похожа на себя – тощая, с осунувшимся лицом. Дико выпучив глаза, она кричит на собравшихся:
– Пошли прочь, идиотки!
Мотоциклист вновь с ревом заводит двигатель и выруливает к узкой тропинке, ведущей к шатру. Мелоди победоносно визжит, как будто участвует в родео. Вот сейчас они въедут прямо в шатер. Начнут сносить столы. Стенды. Давить людей. Только бы не заметили Эда с камерой – он будет первым!
Салли вытащила телефон, еще несколько человек звонят в полицию. На входе в шатер вдруг появляется мужчина и стоит, выставив вперед руку.
– Мэтью!.. – потрясенно выдыхает Салли, а мотоцикл с ревом несется прямо на него и лишь в последний момент сворачивает.
Мэтью хватает ручку мотоцикла и плечо водителя.
– Приехали! Слезайте оба! Подождем полицию.
Они не слушаются, следует потасовка, мотоцикл валится на землю, придавив Мелоди и ее приятеля. Они с трудом выбираются. Водитель пытается ударить Мэтью, но Мэтью заламывает его правую руку за спину, Мелоди, качаясь и спотыкаясь, грозит ему кулаком:
– Это нападение! Ты на нас напал! Я тебя засужу!
Салли кидается на выручку, я догоняю ее около Мэтью, который, одной рукой удерживая водителя, разговаривает по телефону с участком, рассказывает о происшествии и просит поторопиться:
– Наркоманы. Оба под кайфом. Приезжайте скорей. Мотоцикл надо конфисковать. Возможно, он замешан в другом деле.
Мелоди вдруг опускается на землю, словно вот-вот потеряет сознание. Затем ее тошнит. Когда рвота прекращается, она поворачивается ко мне, вглядывается в мое лицо и показывает средний палец.
– Чего уставилась?
Минут через пять раздается вой сирен, и во двор въезжают две машины. Мэтью общается с полицейскими, предварительно попросив публику отойти подальше. Внимание! Расступитесь, пожалуйста! Все заканчивается столь же быстро, как началось.
Мэтью объясняет Салли, что не хотел, чтобы мы возвращались в школу одни. Решил приехать, посмотреть, что да как… на всякий пожарный. Затем фотографирует мотоцикл и отвозит его на стоянку, обещает навести справки в местном отделении. Ему кажется, что около квартиры Мелоди мотоцикл был другой. Говорит, свяжется со старой подругой – Мелани Сандерс и попросит проверить, есть ли у приятеля Мелоди второй мотоцикл и насколько надежное у него алиби. Теперь Мэтью еще больше подозревает, что Мелоди с дружком причастны к происшествию с Адамом.
Следующие полчаса гости отходят от потрясения. Пьют воду. Инспектор просит у Эда копию видеозаписи, записывает имена и адреса свидетелей, чтобы потом взять более полные показания. Уладив формальности, Мэтью прощается.
Наконец полиция уезжает. И встает вопрос: состоится ли праздник?
– Разумеется! – всплескивает руками сестра Морис, словно ничего глупей не слышала. – Вы хоть представляете, сколько я наготовила?
Поначалу атмосфера в шатре напряженная, вновь прибывшим гостям пересказывают подробности скандала. На груди у каждой выпускницы белая наклейка с девичьей фамилией. Обсуждение не умолкает. Повсюду слышится: «Кто бы мог подумать, что Мелоди Сейдж так далеко зайдет? Какой позор!..»
Я пребываю в некотором оцепенении, передвигаюсь на автопилоте.
Вот близняшки Мэйхью. Мод Силито. Джейн Пэротт извиняется, что ее сестра Элейн не приехала. Элейн, видите ли, не пожелала возвращаться в «это ужасное место», а сама Джейн с ней не согласна и считает, что сестре тоже стоило взять на себя труд появиться на встрече выпускниц. Студенческие общежития – подумать только! Неужели все постройки снесут?
Среди гостей есть и бывшие преподаватели. Мисс Фокс, вдохновившая меня на тщательное изучение родного языка. Мисс Хампер, безуспешно пытавшаяся доказать, что физика пригодится мне в жизни.
Время от времени я оглядываюсь и нахожу в толпе Салли, встречаюсь с ней глазами. Кругом разговоры, шум, а я словно во сне, однако чувствую себя вполне сносно, поэтому у меня «внезапно разыгрывается мигрень» позже, чем мы планировали.
Мы с Салли идем на кухню прощаться с сестрой Морис уже около одиннадцати. В углу тележка из нержавеющей стали. Раньше на ней выкатывали в столовую огромные подносы. После разговоров со старыми знакомыми живо вспоминаются подносы с едой. Я даже чувствую запах. Жухлая капуста и подливки с неопознаваемым на вид мясом. Рисовый пудинг с ядовито-розовым вареньем.
Вдруг сестра Морис подскакивает.
– Ох, что ж это я, Бет! Мелоди, полиция, суета… Совсем забыла про твое письмо!
– Письмо? – переспрашиваю я, поглядывая на Салли.
Сестра Морис исчезает в фойе, примыкающем к кухне, и приносит конверт – бледно-голубой с черным волнистым штампом авиаперевозок. Я замираю. Первая мысль – от Кэрол. С бьющимся сердцем предвкушаю, что увижу ее почерк. Но нет, письмо не от нее.
Мне пишет Жаклин Прир. Девочка, которая перерезала вены.
Быстро перелистываю страницы, достаю вложенную в конверт фотографию.
– Господь всемогущий! – невольно восклицаю я, и сестра Морис сразу хмурится. – Простите за богохульство, сестра, я просто удивилась – у нее все хорошо. Жаклин в полном порядке. Только посмотрите!
Салли подходит ближе, сестра Морис шарит в кармане передника в поисках очков. Я передаю Салли большую глянцевую фотографию – улыбающаяся от уха до уха Жаклин с высоким красавцем и пятью детьми.
– Неужели все родные? – удивляется Салли и передает снимок сестре Морис.
Та молча прижимает крестик, который носит на шее, к губам.
Я узнаю почерк – предмет моей зависти. Легкий наклон вправо. Настоящие чернила. Вспоминаю Жаклин, склонившуюся над дневником с дорогим чернильным пером. Не лезьте не в свое дело! В письме говорится, что Жаклин читала в «Фейсбуке» про встречи выпускниц и прощальную вечеринку. Однако приехать не решилась. Сплетни. Воспоминания. Но она очень хотела поблагодарить меня и попросить прощения за ту страшную ночь – в школьной ванной. А также рассказать о себе.
Далее краткая история жизни Жаклин, всего в паре абзацев. Долго лежала по больницам. Лечебные процедуры, психотерапия. Потом наконец уехала учиться по обмену и там познакомилась с Жан-Пьером. Ему двадцать три. Француз. По профессии учитель. «Не понимаю, что он во мне нашел!» – пишет Жаклин и перечисляет имена и возраст детей – три дочки, а затем двойняшки-мальчики. Безумие даже для примерной католички, но Жан мечтал о сыне.
Я лишь тогда ощущаю давно сжатую внутри меня пружину. Она не разжалась во время встречи в парке. Во время жуткого признания сестры Джоанны. Во время драки с Мелоди и ее приятелем. Во время прошедшей словно в тумане вечеринки.
А сейчас, когда я смотрю на детей Жаклин, металлическая спираль выстреливает, разрывая мое сердце. Три девочки лучезарно улыбаются, два маленьких мальчика строят гримасы и ерзают. А Жаклин, наверное, уговаривает: «Сидите смирно, мальчики! Пожалуйста! А то фотография не получится. Постарайтесь для мамы!»
Пружина разжимается до конца, у меня слабеют ноги, и я поспешно отворачиваюсь, пряча искаженное плачем лицо.
Глава 48
Бет, настоящее
Такси опаздывает. Заказали на половину двенадцатого, а водитель сигналит под окнами не раньше полуночи.
– Тебе лучше, Бет? – беспокоится сестра Морис и сует мне карточку с адресом ордена в Бельгии.
– Намного! Я просто переутомилась, сестра. Трудный выдался день – Мелоди и все такое… Я позвоню! Буду держать в курсе насчет фильма.
Я целую ее в щеку, мне ужасно неловко. Ненавижу плакать на людях.
Потом смотрю в заднее окно машины, как сестра Морис машет из кухни. Водитель сворачивает направо и отъезжает, шуршит под колесами гравий.
Увидим ли мы когда-нибудь школу? Что будем делать теперь, учитывая последние новости? Пойдем ли мы с Салли в полицию или оставим все как есть? Закроем ли ящик Пандоры наглухо?
Едем по темным улицам, Салли засыпает под мерное урчание мотора. У гостиницы я расплачиваюсь и легонько толкаю подругу в бок. У водителя на приборной доске фотография детей – рыженькая девочка с яркими веснушками и мальчик с выпавшим передним зубом. Оба широко улыбаются, а отец обнуляет счетчик для следующей поездки. Я представляю, как они сейчас мирно сопят в кроватках, а днем мама будет на них шикать, чтобы дали папе поспать перед ночной сменой. Оставляю огромные чаевые и поторапливаю Салли.
Заходим в вертящиеся двери. Свет в фойе гостиницы приглушен, ночной воздух наполнен сладким ароматом таинственности. Полуночная служба. Ночь фейерверков. За стойкой другая девушка, не та, что дежурила днем, – зевает и торопливо прячет под стойку книжку в ярко-розовой обложке. В баре напротив тоже полумрак – там никого нет, кроме двух бизнесменов в выпущенных рубашках и съехавших набок галстуках. В руках у них стаканы с бренди, один из мужчин положил ноги на соседний стул и шевелит пальцами. В носке дырка.
Я направляюсь к стойке узнать, не было ли сообщений от Эда. Он уехал с вечеринки раньше нас, вместе с Мэтью, чтобы сделать для полиции копию видеозаписи с мотоциклистом. Эд обещал оставить записку, рассказать, как и где мне достать мой экземпляр записи. Сам он уезжает рано утром, ему нужно домой снимать корпоративный праздник.
Девушка за стойкой сдерживает зевоту.
– Номер двести два? Подождите… Да, оператор оставил записку. И вас ждут в фойе. Там, на диване.
Она указывает на темно-синие диваны с высокими спинками у бара. Кто ждет? Наверняка Мэтью. Салли на ногах не держится от усталости, глаза мутные. Мило, что Мэтью дождался, желая удостовериться, что с Салли все хорошо. Я быстро поблагодарю, пожелаю спокойной ночи и удалюсь.
Иду к диванам, уставшая Салли роняет сумку и отстает. Я подхожу первая.
Останавливаюсь как вкопанная. Нет. Это не Мэтью…
* * *
Она свернулась калачиком на ближайшем диване лицом к подушкам, спиной к стойке, и крепко спит. Лицо закрыто волосами, однако ошибки быть не может. А рядом в маленькой переносной люльке самый красивый младенец, которого я когда-либо видела. Кэрол одной рукой придерживает люльку за ремешок.
Мы с Салли застываем на месте. Потрясение за потрясением!.. Потом переглядываемся. Я хочу тронуть Кэрол за плечо, но рука замирает на полпути – они с младенцем выглядят совершенно счастливыми. За спиной раздается шум, я оглядываюсь – бармен опускает решетчатую перегородку, и бизнесмен в дырявом носке спускает ноги с табурета. Этого достаточно – одного звука. Кэрол морщится, затем открывает глаза.
Мы с Салли с ума сходим от радости. Мы говорим и говорим, перебивая друг друга, Кэрол умоляюще машет руками. Тише, пожалуйста! Не разбудите малыша! Я говорю, что никогда не видела младенца красивей. Какая милая головка, какие густые волосики! Кэрол, почему же ты нам не сказала?..
Она шепотом объясняет, что усыновить удалось совсем недавно. Нежданное счастье после длинной череды разочарований. Она ужасно боялась, что все опять сорвется, и никому не говорила заранее – ни одной живой душе, даже матери. До сих пор сама не верит. В школу приехать не хватило духу по понятным причинам: вина, кошмары из прошлого… Впрочем, нам хотела первым сообщить.
– Мы уже не надеялись. Нед проверял детские дома в Китае – там столько малюток ищут родителей, но сейчас ужесточаются правила. И тут вдруг… Томас…
Так звали отца Кэрол.
– Его должна была взять другая семья, и все в последний момент отменилось – пара рассталась. Позвонили нам. До сих пор не верится!
Мы смотрим в маленькую колыбельку и не находим слов. Кэрол рассказывает, как опасалась путешествовать с ребенком. Она выглядит совсем как раньше – глаза сияют, лицо светится надеждой. Меня мучает совесть – зачем я рассказала Салли о звонке Неда? Не надо было – теперь я почти уверена, что Адама сбил приятель Мелоди. Сейчас проверят его второй мотоцикл… Правда, мотив до сих пор не ясен, но это точно не Кэрол! Она никому не способна причинить зла. Просто кошмарное совпадение.
Я с облегчением вздыхаю, а бармен за стойкой выразительно покашливает, торопясь завершить смену. Кэрол, по счастью, поселилась в нашем отеле, Дебора сказала ей, где мы остановимся. Салли пишет Мэтью, который ждет ее в номере, что добралась без приключений, однако еще немного задержится. Мы перебираемся в комнату Кэрол и там шепотом сообщаем новости, которые узнали сегодня от сестры Джоанны. Кэрол бьет дрожь; чтобы успокоиться, мы открываем бренди.
Кэрол, белая как полотно, долго молчит, прижимая к груди маленького Томаса, пьет мелкими глотками. Никто из нас не плачет. Почему-то всем понятно – плакать уже бессмысленно. Хотя мы с Салли пришли к выводу, что пора сознаться, Кэрол пока ничего не говорим – тяжелые разговоры подождут.
Сейчас мы передаем друг другу малыша. Надо думать о будущем, а не о прошлом, – ради Томаса. Правда, Кэрол? Надо думать о будущем.
Салли достает из мини-бара мини-бутылку шампанского, чтобы выпить за Томаса и его появление в жизни Кэрол.
В номере Кэрол образцовый порядок. Чемоданчик аккуратно лежит на подставке для багажа рядом со шкафом, одежда на завтра уже готова: хрустящая белая рубашка и строгие черные брюки.
Я шутливо жалуюсь, что Кэрол с Салли всегда были аккуратистками, в отличие от меня. И тут атмосфера меняется – так бывает на похоронах, когда скорбящие гости вдруг начинают вспоминать счастливые моменты, и тоска уступает место светлой печали. Вскоре мы с Кэрол подшучиваем над безупречной прической и маникюром Салли, а она отнекивается – совсем себя запустила в последнее время. Старею! Нет, правда, девочки! В доказательство спускает с плеча блузку, чтобы продемонстрировать старческие руки.
– Смотрите, какая дряблая кожа! Отвратительно!
Я не уступаю – закатываю штанину и предъявляю вздувшиеся вены. У вас, поди, такого нет!
Салли, порядком повеселевшая от усталости и выпитого шампанского, стягивает с плеча Кэрол кофту, крича, что Кэрол-то и сейчас невероятная красотка и наверняка в прекрасной форме!
Тут мы все застываем. Кэрол болезненно морщится, торопливо прикрывает плечо и смотрит прямо в глаза. Мне. Не Салли.
– Я упала. Глупый случай.
– Боже, Кэрол! Бедняжка! Как, должно быть, больно! – волнуется Салли, придвигаясь к Кэрол и осторожно оголяя ее плечо. Кэрол испуганно натягивает кофту обратно.
– Это как же надо было упасть? – продолжает причитать Салли. – Кэрол, будь осторожней! А если бы с ребенком на руках?.. Арника
[12] хорошо снимает синяки. У меня, кажется, есть в косметичке! Давай принесу!
– Не надо.
– Мне совсем не трудно.
– Не надо, правда.
Вскоре Салли удаляется в ванную, Кэрол молча смотрит мне в глаза. Она уже поняла – я догадалась. Я, разумеется, догадалась сразу – видела подобное на съемках «Откровенного разговора». Вдруг вспоминается огромный синяк, который мы заметили еще тогда – в Париже, Кэрол сказала, что ездила по сложной трассе. «Вранье». Это единственное слово, которое крутится в голове.
Салли включает воду в раковине. Я собиралась убрать бокалы, однако они рискуют вывалиться из рук, поэтому я ставлю их обратно на ковер. Ребенок начинает ворочаться, Кэрол с готовностью вскакивает, бежит успокаивать, ставит чайник, чтобы разогреть молоко, достает бутылочку из новенькой сумки. Сумка в шотландскую клетку – в комплекте с колыбелькой.
Малыш плачет, Кэрол кладет палец ему в ротик, и он затихает. Я разогреваю бутылочку, Салли возится в ванной.
– Одна французская подруга научила. Соседка. У нее на обоих детях работало. Лучше, чем соска, правда? В дороге было очень удобно! Томас сразу засыпал.
– Давно он тебя бьет? – спрашиваю я, опустив бутылочку в горячую воду. – С самого начала?
Кэрол не смотрит на меня, гладит малыша по головке, а я лихорадочно думаю. Ведь ей ни за что не разрешат оставить ребенка! В такой ситуации – ни за что! Как ей удалось скрыть побои от агентства? Рано или поздно они узнают…
– Я думала, с появлением ребенка он изменится… – очень тихо говорит Кэрол. Похоже, она не хочет, чтобы услышала Салли. Гладит малыша по волосам, тот сосредоточенно сосет ее палец.
Молоко наконец разогрето, я передаю бутылку Кэрол. Из ванной выходит Салли и застывает на пороге, переводя взгляд с меня на Кэрол, словно на теннисном матче.
Кэрол кормит ребенка, а я прокручиваю в голове сцены из прошлого. Все предстает в совершенно ином свете. Многочисленные путешествия, которым мы так завидовали, дорогие гостиницы… А за закрытыми дверями, оказывается, крики. Заграничные больницы. Подарки, извинения, последние шансы. Вспоминаю свой день рождения. О нет, только не это!.. Мой идиотский праздник в ресторане.
Кэрол молча смотрит на меня.
– Он бил тебя после моего дня рождения? Тридцатилетия. Когда вы специально приехали. Пробыли две минуты. Ты сказала, что у тебя болит голова.
В комнате раздается громкое счастливое чавканье младенца. Разумеется! Нед все рассчитал – притворялся, что хочет, чтобы Кэрол поддерживала отношения. С мамой, с нами. Вранье! Неду не нужно было, чтобы Кэрол нас видела – ни тогда, ни сейчас. Наверняка боялся, что мы положим конец их отношениям – что и надо было сделать! Вот почему они тогда опоздали! А выражение ее лица в ресторане! Кэрол собиралась с духом не перед встречей с нами, а в ожидании последствий! Она настояла, заставила его приехать! Ради меня… Нед изображал, что уговаривает Кэрол остаться подольше. Фарс. Вранье. Игра.
Господи!
Я зажимаю рот рукой, чтобы не крикнуть, когда вспоминаю, чего я только не приписывала Кэрол, не зная, какое мужество она проявила в тот день. Ради меня. Пошла на ссору с Недом, зная, что потом придется расплачиваться. И все – ради меня.
– Кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? – щурится Салли, пытаясь, несмотря на усталость и хмель, понять причину внезапной перемены настроения. Она машинально наклоняется, чтобы поднять брошенные бокалы. Рядом с одним из бокалов лужица шампанского.
– Салли, синяки не из-за падения. Это Нед.
– Нед? – Салли смотрит на Кэрол сначала озадаченно и непонимающе, потом с нарастающим страхом. Чувства облегчения как не бывало – испарилось.
Малыш сосет молоко, Кэрол тихо рассказывает. Утверждает, что Нед ее любит. Нет, правда, любит, Бет! А сама Кэрол часто ведет себя бестолково и его доводит. Честное слово, он потом искренне сожалеет. Им пришлось нелегко – бесплодие, перипетии с усыновлением. Кэрол далеко не подарок. У нее проблемы с едой. Да и не постоянно это. Иногда по нескольку месяцев ничего…
Мы с Салли не верим ушам.
– Кэрол, почему ты не ушла? Нельзя жить с мужчиной, который тебя бьет! Особенно сейчас. Когда есть ребенок! – убеждает Салли, изумленно распахнув глаза.
– Знаю-знаю… – дрожащим голосом произносит Кэрол. – Я однажды попыталась уйти, а он купил для мамы дом. Так благородно!.. Его не поймешь: то говорит, езжай повидай маму и подруг. Я еду, а он страшно злится, как будто я должна была понять, что на самом деле он не хотел меня отпускать.
– Кэрол, он тобой манипулирует! Он ведет себя жестоко! Так не должно быть! Ты должна от него уйти! – подключаюсь я.
– Как я уйду? Он знает, где меня искать. Говорит – найдет. Нельзя подвергать маму опасности, вот я и держусь от нее подальше. И потом… Как ни дико, но я его люблю. И он меня любит. Я надеялась, что с появлением долгожданного ребенка все изменится…
Мы смотрим на малыша, тот удовлетворенно причмокивает, и глазки у него слипаются – бутылочка уже на две трети пуста.
– А если он обидит ребенка?
Кэрол молчит, обдумывая сказанное, и вдруг начинает плакать.
– Помогите мне, пожалуйста! – всхлипывает она. – Я не переживу, если его заберут!
У меня давно затекли ноги от неудобного положения, однако я не смею шелохнуться. Кэрол шепотом подтверждает мои давние страхи – она не может иметь детей, так как тогда произошло воспаление. Остались рубцы. Последствия тех родов.
Потом Кэрол бормочет нечто невнятное про женщину в Париже – гадалку, которая предсказала перемену к лучшему. Начало новой жизни. Кэрол и сама учится гадать по картам Таро.
Я забираю ребенка – ношу на ручках, жду, когда срыгнет, а Кэрол без умолку трещит: все будет хорошо – с нашей помощью. Ей надо где-то спрятаться от Неда! Ей и ребенку.
Нед снова в Лионе по срочному делу. Его не будет двое суток как минимум, и он пока не в курсе, что она покинула Францию. Мне надо спрятаться! Помогите, пожалуйста! У нас двое суток на раздумье…
Безумие. Шансов ноль. И разубедить ее не получится. В конце концов Салли уходит к себе, а я остаюсь с Кэрол. Придумывать план.
Меняем памперс Томасу, укладываем его спать в колыбельку.
Я делаю чай, и мы сидим друг напротив друга.
– Хочешь правду, Бет? – вдруг спрашивает Кэрол, наклонив голову.
– Что-то еще про Неда?
– Нет, не про Неда. – Она на секунду отводит взгляд, затем вновь, не мигая, смотрит на меня.
В ее глазах странный блеск, и в душе почему-то зарождается нехорошее предчувствие.
– Какую правду? Ты о чем, Кэрол?
– Я всегда думала, что лучше тебе не знать. Поэтому тебя избегала.
Я прихлебываю слишком горячий чай. Меня опять сковывает ужас.
Не знаю, что делать. Хмурюсь. Тоже склоняю голову в немом вопросе.
Кэрол глядит на меня целую вечность, затем моргает и отводит глаза.
– Иди спать, Бет!
– Нет! Договаривай, раз начала. Чего мне лучше не знать?
– Кто отец ребенка…
В левом глазу Кэрол набухает слезинка. Она катится по щеке, однако Кэрол ее словно не замечает. Не смахивает. Если бы слезинка катилась по моей щеке, я обязательно смахнула бы.
Кэрол не двигается. Слезинка падает на воротник рубашки.
– Не было соседского парня…
Я крепко сжимаю губы. Затаиваю дыхание.
В правом глазу тоже слезинка.
– Это случилось в твоем доме, Бет. В тот день, когда вы с мамой и Салли пошли в фермерский магазин. А я простудилась. Помнишь? Когда я приехала погостить и простудилась.
Я словно перемещаюсь во времени. Я прекрасно помню. Мы пошли в магазин. Я, мама и Салли пошли покупать тыкву для супа. Кэрол осталась дома.
О чем она говорит? Я напрягаю мозги, хмурюсь.
Что, черт подери, она пытается сказать?..
Нет, это слишком! Я слышу звук пощечины и одновременно вижу, как мотнулась вправо голова Кэрол. Ладонь горит после удара.
Глава 49
Бет, настоящее
Ночь долгая, душная. Я не могу уснуть.
Возвращаюсь к себе и лежу на кровати в темноте, прокручивая сцены из прошлого. Где-то кричит сова. Один раз. Другой. Или это эхо?
Поднимаюсь с постели. Хожу из угла в угол, изможденная и встревоженная. Пытаюсь открыть окно пошире, чтобы послушать сову, однако рама зафиксирована. Не поддается.
Хватаюсь за нижний край. Дергаю изо всех сил. В номере душно, мне просто необходим глоток свежего воздуха. Я хочу услышать сову. А лучше – стать совой. Улететь далеко-далеко и больше никогда не возвращаться. Ухать в ночном небе.
Я сдаюсь. Отворачиваюсь от окна, прислоняюсь спиной к стене и медленно сползаю на пол. Слез уже не осталось – все выплаканы. В теле нет жидкости. Я иссохла.
С удивлением отмечаю, что я так и не разделась. Я чувствую себя грязной. Потной. Рядом на полу моя сумка, оттуда торчит письмо Жаклин. Вот бы вернуться назад. Стать той Бет, которая стоит на кухне, держит конверт с волнистым штампом и ничего еще не знает.
Быть той Бет, которая знает, гораздо, гораздо хуже…
* * *
После того как я ее ударила, Кэрол налила нам обеим бренди.
Я не хотела давать ей пощечину. Просто боялась услышать… Словно если не дам сказать, то каким-то образом предотвращу…
Сначала я решила – она выдумывает. Очерняет мою семью. Наговаривает – только непонятно зачем. Сделать больно? Разрушить мне жизнь?
По лицу Кэрол, по красному следу от моей руки текут слезы, я заглядываю ей в глаза и понимаю – она не врет.
Потом я подумала на Майкла. Это было бы ужасно – мой шестнадцатилетний, в крайнем случае семнадцатилетний брат – отец ребенка Кэрол. Крошечной девочки, которая умерла в тот день в ванной комнате. Лужа крови… Ракушки…
В голове не укладывалось. Неужели Майкл?.. Мы молчали, я прокручивала в голове события прошлого. Даты… Не сошлось!
Нет! В тот раз, когда девочки гостили у нас и мы пошли в фермерский магазин, Майка не было дома! Он уехал к лучшему другу в Оксфордшир.
Тогда получается…
– Ничего не понимаю! Майкла тогда не было! Что ты имеешь в виду, Кэрол? Говори, как есть!
– Я не про Майкла…
Мне хотелось схватить ее за плечи и трясти. Ну же, Кэрол, говори! Я заложила руки за спину, чтобы не накинуться на нее с кулаками.
Кэрол поморщилась, словно прочла мои мысли, и я устыдилась, вспомнив про Неда. Про синяки.
– Ты уверена, что тебе нужно знать, Бет? Всю правду… Если хочешь, я уеду. Возьму Томаса и уеду.
* * *
Захожу в ванную, включаю душ на полную мощность. Срываю одежду, встаю под жесткие струи, ощущаю горячее покалывание, слышу шум воды, снова и снова прокручиваю рассказ Кэрол.
Я кивнула. Сказала – уверена, хочу знать. И Кэрол рассказала…
В тот вечер, когда мы с мамой и Салли ушли в фермерский магазин за тыквой для супа, Кэрол взяла блокнот и теплый чай с лимоном и устроилась в летнем домике в саду. Погода была сырая, и моя мама решила, что долгая прогулка усугубит простуду, поэтому рекомендовала Кэрол остаться. В летнем домике горел камин, было тепло и уютно.