Дональд Уэстлейк



Кто-то мне должен деньги

1

Готов заключить пари: всего этого не произошло бы, не будь я так болтлив. Тяга к красноречию всегда доставляла мне неприятности, хотя некоторые считают, что у меня есть недостатки и похуже.

Не всем же болтунам в мире заседать в Конгрессе. Я, например, сижу в такси. Вожу пассажиров по Нью-Йорку. Они часто удивляются, как это парень, у которого язык так здорово подвешен, работает простым таксистом. Обычно я отвечаю вежливо, но коротко, не вдаваясь в подробности. Дело в том, что свое образование я получил дома, читая газеты и журналы, а не в каком-нибудь университете. Это все-таки ограничивает возможности трудоустройства. Зато в такси у меня свободный график работы: дневная смена, когда на всех улицах пробки, или ночная, когда весь транспорт становится на прикол. Если где-нибудь идет игра, в которой мне хочется принять участие, я вообще не выхожу на работу целые сутки, и хозяину на это наплевать. А когда я без цента в кармане, я могу работать несколько смен подряд, пока не поправлю свои дела.

И вообще, работать таксистом гораздо интереснее, чем может показаться. Вы все время общаетесь с людьми, но индивидуально: только с одним или двумя за раз. В больших количествах они меня утомляют. К тому же — сложности экономической ситуации — в такси обычно садятся состоятельные люди. В основном я имею дело с адвокатами, бизнесменами, артистами, туристами из Европы и так далее. Нередко приходится возить хорошеньких девушек, с которыми можно по-дружески поболтать, а иногда и договориться о свидании. Как с той девушкой, Ритой, с которой я встречался в прошлом году, и все у нас шло так хорошо, пока я не понял, что она не собирается выходить за меня замуж. Рита терпеть не могла азартные игры, хотя — что поразительно — сама работала брокером на бирже. Она все время твердила, что я должен вложить деньги в какие-нибудь акции. Прожужжала мне уши фразами типа: «Аэроспейс» идет сейчас ниже рыночной», и тому подобными. Я говорил, что лучше буду играть на скачках, чем на бирже, потому что я разбираюсь в лошадях и не разбираюсь в акциях; она отвечала, что скачки и биржа — это совершенно разные вещи; я утверждал, что это одно и то же, и приводил доказательства; и тогда она просто выходила из себя, крича, что мои доказательства — выдуманные. Так продолжалось до тех пор, пока она не пошла своей дорогой, а я — своей, и это была моя последняя постоянная девушка до того времени, о котором я хочу рассказать.

Все началось с пассажира, которого я вез в Манхэттен из аэропорта Кеннеди. Это он заварил всю кашу, хотя с тех пор я его больше никогда не видел. Правда, он сделал это неумышленно, сам того не подозревая, но все началось именно с него.

Крепкого сложения, краснолицый, лет пятидесяти, он курил вонючую сигару и, когда я уже загрузил в багажник два дорогих чемодана, назвал мне адрес — между Пятой авеню и Четырнадцатой улицей. Был январь, на Нью-Йорк уже три дня подряд падал снег, а мой пассажир явно только что прилетел из какого-то теплого местечка, поэтому, разумеется, мы первым делом завели разговор о нью-йоркской погоде. Потом я рассказал один или два анекдота, выдал несколько прописных истин, сказал пару ласковых о политиканах, потом поговорил о состоянии автомобильной промышленности, глубоко проанализировал проблему загрязнения города и вообще болтал без удержу.

К концу поездки на счетчике было шесть девяносто пять. Я доставал чемоданы из багажника, когда швейцар открыл дверцу машины и помог ему выйти. Пассажир протянул мне десятку, я отсчитал сдачу, а потом мы несколько сукунд просто стояли и смотрели друг на друга. С одной стороны от нас прямо на тротуаре был сложен багаж, с другой — топтался швейцар, а пассажир молча улыбался, как будто ему пришла в голову какая-то забавная мысль. Наконец он сказал:

— Надо бы дать тебе чаевые, не так ли?

— Пожалуй,— ответил я. На улице было довольно холодно.

Он кивнул.

— Рядом с тобой на сиденье лежала газета. Это «Дейли телеграф»?

— Да,— подтвердил я.— Именно.

— Ты случайно не играешь на скачках?

— Меня считают неплохим игроком,— ответил я. Он снова кивнул.

— Из этих шести девяноста пяти сколько причитается лично тебе?

— Пятьдесят один процент,— сказал я.

— Получается три пятьдесят четыре,— мгновенно подсчитал он.— Ладно. Ты мне понравился, мы хорошо поболтали, поездка была приятной. Поэтому я дам тебе один совет. Поставь эти три доллара пятьдесят четыре цента на Пурпурную Пекунию. Это принесет тебе по меньшей мере восемьдесят один доллар сорок два цента.

Я стоял и ничего не говорил.

— Не стоит меня благодарить,— скромно произнес он, еще раз улыбнулся, кивнул и направился в дом. Швейцар подхватил его чемоданы.

— Да я и не собирался,— сказал я ему вслед, но вряд ли он меня услышал.

Иногда случается оставаться без чаевых, но, по моей собственной теории, к этому надо относиться философски. Рано или поздно я все равно заработаю хорошие чаевые, и то, что мне не удалось получить теперь, будет с лихвой компенсировано. Поэтому я только пожал плечами, залез в теплую кабину и поехал искать клиента, который расплатится со мной по-человечески.

Это было часов в девять утра. А около половины двенадцатого я, как всегда, отправился перекусить в кафе на Одиннадцатой авеню. Я заказал чашку кофе и гамбургер. Вообще-то я вроде бы соблюдаю диету. От постоянного сидения в машине начинаешь как-то расползаться вширь, поэтому время от времени я пытаюсь сбросить пару фунтов. Но стоит только проголодаться, и я не могу обойтись без кофе и гамбургера, хотя, возможно, лучше было бы нормально пообедать один раз.

Так или иначе, я прихватил с собой газету и стал ее просматривать. И внезапно наткнулся на эти слова — Пурпурная Пекуния. Та самая лошадь, на которую он мне советовал поставить. Я-то думал, он сказал «Петуния», как цветок, но это оказалось — «Пекуния». Странное имя. Она участвовала в скачках во Флориде, и, судя по ее прошлым результатам, для нее будет большой удачей, если она доковыляет до финиша хотя бы к вечеру. Ничего себе совет.

Я принялся все это обдумывать. Вспомнил, что пассажир как будто неплохо ко мне относился и что у него явно водились деньги, так как он быстро подсчитал пятьдесят один процент от суммы, набежавшей на счетчике. И тогда я подумал, что, может быть, все-таки стоит попытаться.

Цифры я запомнил. Три пятьдесят четыре — моя доля от выручки, восемьдесят один сорок два — это деньги, которые я выиграю, если поставлю свою долю на ту лошадь. По меньшей мере, восемьдесят один доллар сорок два цента.

Я принялся делить все эти цифры столбиком, прямо на полях «Дейли телеграф», и у меня вышло один к двадцати двум. Цент в цент.

Человек, который так быстро оперирует числами в уме, сказал я сам себе, вероятно, знает о чем говорит. К тому же, судя по всему, у него самого денег хватает. И вообще, с какой стати он стал бы пудрить мне мозги?

Любой, кто играет на скачках или в карты, рано или поздно приходит к одному выводу: полагайся на интуицию. И вот у меня появилось предчувствие, что пассажир, прилетевший из какого-то теплого местечка — не забывайте об этом,— знает о чем говорит и что Пурпурная Пекуния выиграет забег, а значит, тот, кто поставит на нее, станет в двадцать два раза богаче. По меньшей мере в двадцать два раза.

А мне бы деньжата не помешали. Есть у меня знакомые ребята, с которыми мы регулярно играем в покер, но вот уже пять недель кряду мне идет такая паскудная карта, что хоть садись и плачь. В таких случаях остается только одно — выждать. Но мои деньги в последнее время таяли с невероятной быстротой, и в городе уже было не меньше чем полдюжины парней, в карманах у которых лежали мои расписки, а одна из них — на целых семьдесят пять долларов. Честно говоря, я уже начал волноваться. Если в ближайшее время не повезет хоть в чем-нибудь, тогда мне несдобровать.

А если я поставлю на эту Пурпурную Пекунию и она действительно выиграет забег, все мои трудности останутся позади. Оставалось решить только одно: какой суммой я могу рискнуть?

Я подумал, что лучше всего обратиться к Томми. Томми Маккей — это мой букмекер. Все равно мне придется делать ставку в кредит, так что я смогу проиграть ровно столько, сколько он мне позволит.

Покончив с гамбургером и кофе, я расплатился и направился к телефонной будке в глубине зала. Томми занимается делами дома, поэтому я туда и позвонил. Трубку взяла его жена.

— Здрасьте, миссис Маккей,— сказал я.— Томми дома? Это Чет.

— Кто?

— Чет. Чет Конвей.

— А, Честер. Минутку.

— Чет,— поправил я. Ненавижу, когда меня зовут Честер.

Но она уже положила трубку рядом с телефоном. Я ждал, продолжая думать о Пурпурной Пекунии. Потом мне ответил Томми. У него был почти такой же высокий голос, как и у его жены. Только говорил он немного в нос.

— Томми,— спросил я,— сколько я могу поставить в кредит?

— Не знаю. Сколько ты мне должен?

— Пятнадцать.

Немного поколебавшись, он сказал:

— Могу увеличить твой кредит до пятидесяти. Я знаю, что ты вернешь долг.

Меня снова охватили сомнения. Задолжать еще тридцать пять монет… А что, если Пурпурная Пекуния проиграет?

К черту! Если есть предчувствие, надо ему верить.

— Ставлю все,— сказал я.— На Пурпурную Пекунию. На выигрыш.

— Пурпурная Петуния?

— Нет, Пекуния. С «к».— Я прочитал ему то, что было напечатано в газете.

Он немного помолчал.

— Ты действительно хочешь поставить на эту клячу?

— У меня предчувствие.

— Это твои деньги,— сказал он, и был почти прав.

После разговора с Томми я сильно разнервничался. Выехав на улицу, даже заметил, что невольно обращаю внимание на транспорт. Обычно я никогда этого не делаю. Сижу в своей машине отрешенный от всего, что происходит снаружи. Я никуда не спешу, я — на работе. Если я не буду обращать внимания на движение, я не испорчу себе нервы и проживу гораздо дольше. Но теперь я волновался из-за своих тридцати пяти долларов, которые поставил на Пурпурную Пекунию, и другие водители раздражали меня. Я надеялся, что подвернется пассажир, которому потребуется ехать до аэропорта, но надежды не сбылись. Одни короткие ездки по центру. Восьмая авеню и Пятьдесят третья улица. Затем Парк и Тридцатая. Затем Мэдисон и Пятьдесят первая. И тому подобное.

У меня в такси есть приемник, и я включил его, чтобы услышать результаты скачек. Без десяти четыре сообщили про Пурпурную Пекунию. Она выиграла забег.

В этот момент я вез какую-то старую леди. Ее багаж состоял из доброй сотни коробок от «Бонвит Теллер». Она не отрываясь смотрела в окно и говорила без умолку:

— Посмотрите на это. Нет, вы только посмотрите. Посмотрите на этого черномазого. Идет себе по Пятой авеню, какая наглость! Вы только посмотрите, идет как ни в чем не бывало. Сидел бы у себя на Юге. Нет, вы посмотрите, этот вообще в галстуке! Господи, что творится!

Она отсчитала «на чай» десять центов, но мне было все равно. Я высадил ее в восточной части, в районе шестидесятых улиц. Затем опустил флажок «В парк» и подрулил к ближайшей телефонной будке. Бросив в автомат только что полученные десять центов, я набрал номер Томми, и он сказал:

— Я ждал твоего звонка. Вот это предчувствия у тебя!

Еще бы. При ставке один к двадцати двум я должен был выиграть восемьсот пять долларов.

— Так сколько мне причитается? — спросил я.

— Из расчета двадцать семь к одному.

— Двадцать семь?

— Именно.

— И сколько всего?

— Девятьсот восемьдесят,— ответил Томми.— Минус полсотни, которые ты мне должен. Выходит девятьсот тридцать.

Девятьсот тридцать долларов! Почти тысяча! Я разбогател!

— Я зайду часов в шесть,— сказал я.— Хорошо?

— Конечно.

Я не мог вернуться в гараж раньше пяти и поехал в пригород, подальше от бешеного движения. И, разумеется, мне тут же попался пассажир, спешащий в аэропорт. Я довез его до здания «Панам» и посадил другого пассажира, до центра… Словом, было уже двадцать минут шестого, когда я загнал машину в гараж на Одиннадцатой авеню. Тут же я сам превратился в пассажира, хотя редко позволяю себе роскошь прокатиться на такси. Томми жил на Сорок шестой улице между Девятой и Десятой авеню. Я нажал на кнопку домофона, но тут дверь открылась и показалась женщина с детской коляской. Поэтому я не стал дожидаться ответа Томми. Придержал дверь, пропуская женщину, а затем вошел в подъезд. Пока я шел к лифту, по домофону так никто и не ответил.

Но Томми, наверно, слышал звонок, потому что, когда я вышел на четвертом этаже, дверь в его квартиру была приоткрыта. Я открыл ее полностью, вошел в прихожую и сказал:

— Томми? Это я, Чет.

Мне никто не ответил.

В прихожей горел свет. Я прикрыл за собой входную дверь и прошел по коридору. Кухня, затем ванная, затем спальня,— везде горел свет и нигде никого не было. Гостиная находилась в самом конце коридора.

Наконец я вошел в гостиную и увидел Томми, лежащего на ковре с распростертыми руками. Все вокруг было в крови. Казалось, ему пробили грудь из зенитного орудия.

— Господи Иисусе,— сказал я.

2

Я пошел на кухню, чтобы оттуда позвонить в полицию. И тут хлопнула дверь и на пороге появилась жена Томми — невысокая, худая женщина с острым носом и вечно недовольным лицом. Обе руки у нее были заняты свертками и пакетами.

Увидев меня, она остановилась в дверях кухни и спросила:

— В чем дело?

— Произошел несчастный случай.— Я знал, что это не несчастный случай, но ничего лучшего мне просто не пришло в голову. В этот момент ответила полиция, и я сказал в трубку: — Я хочу сообщить о… Подождите секундочку.

— О чем вы хотели сообщить? — спросил полицейский.

Я прикрыл ладонью микрофон и попросил жену Томми:

— Не ходите в гостиную.

Она посмотрела в сторону гостиной, нахмурилась и положила пакеты с продуктами на стол.

— Почему это?

— Алло! Алло! — твердил полицейский.

— Секундочку,— повторил я и снова обратился к жене Томми: — Потому что там Томми, и… он неважно выглядит.

Верена Вибек

Она шагнула назал в коридор.

— А что с ним такое?

Майкл Джексон. Добро пожаловать в Неверлэнд

— Не ходите туда,— сказал я.— Пожалуйста.

— Объясни, что случилось, Честер,— настаивала она.— Ради Бога, ответь мне.

Полицейский уже надоел мне своими «алло». Я сказал жене Томми:

«Люди думают, что знают меня. Но они ошибаются. На самом деле я один из самых одиноких людей на этом свете. Я плачу иногда, потому что мне больно. И если быть совсем честным, думаю, самое правильное, что можно сказать обо мне, – больно быть мною». Майкл Джексон
— Он мертв.— А затем полицейскому: — Я хочу сообщить об убийстве.



Она рванулась и побежала в гостиную. Полицейский спрашивал мое имя и адрес. Я сказал:

— Послушайте, у меня совсем нет времени. Сорок седьмая улица, дом четыреста семнадцать, квартира четыре С.

Глава 1

— А как ваше имя?

Из гостиной донесся крик.

Дом номер 2300 по Джексон-стрит в городе Гэри, штат Арканзас, чуть меньше гаража среднего белого американца. Вы заходите и оказываетесь в небольшой гостиной, в которой может поместиться только диван и стол. Еще здесь есть две спальни, в каждую из которых с трудом можно поставить односпальную кровать. Впрочем, если вместо кроватей установить трехэтажные нары, людей здесь сможет уместиться значительно больше. В одной такой спальне жило пятеро мальчишек. Девочки семьи Джексон спали на одном раскладывающемся диване. Когда в семье родился седьмой ребенок Рэнди, пришлось исхитриться и впихнуть в гостиную кресло-кровать для него, так как иначе пришлось бы укладывать его вместе с одиннадцатилетним Джеки, а это показалось не слишком-то разумным решением. Все это кажется ужасным, но только не Кэтрин и Джозефу. Никто из них никогда даже мечтать не мог о собственном доме, да еще и с двумя спальнями. Да и уровень богатства сейчас определяется качеством фотографий в социальных сетях, а тогда, больше пятидесяти лет назад все познавалось в сравнении с соседями. И по сравнению с ними, Джексоны были зажиточная и странная семья черных, которые всеми силами стараются жить как белые.

— Тут у женщины истерика,— сказал я в трубку.



— Сэр,— полицейский произнес это слово как будто на иностранном языке,— скажите, как вас зовут.

Кэтрин и Джозеф Джексоны – родители Рэбби, Джеки, Тито, Джермена, Ла Тойи, Марлона, Майкла, Рэнди и Дженет

Жена Томми вопила.



— Вы слышите? — Я выставил трубку в дверь, затем снова поднес ее к уху.— Слышали?

Все начинается не так уж плохо. Подающий большие надежды двадцатилетний боксер Джозеф Джексон приходит вместе со своей матерью в церковь, где знакомится с юной и чрезвычайно застенчивой Кэтрин. Они тут же находят множество тем для разговоров, но самое главное, неожиданно оказывается, что у них схожая страсть – музыка. Оба они обожают блюз и могут часами обсуждать недавнее выступление местных музыкантов. Вернее, Джозеф может часами рассказывать об этих концертах, а Кэтрин умеет как никто завороженно слушать. Девушка никогда не осмелится прийти на такой концерт, о чем сразу же говорит своему другу.

— Я слышал, сэр,— ответил он.— Пожалуйста, сообщите ваше имя, и я немедленно вышлю машину.

— Это хорошо,— сказал я.

Восточный Чикаго конца 1940-х годов – не лучшее место для хромоногой темнокожей девушки. Рабство, конечно, уже давно отменили, но в городе об этом пока еще никто не слышал. В абсолютное большинство публичных мест темнокожего человека попросту не пропускают, темнокожие все так же вынуждены учиться в специальных школах и лечиться в специальных больницах. Никому даже не приходит в голову, что когда-нибудь у темнокожих появится возможность получать высшее образование. Главная мечта Кэтрин – закончить школу. Она родилась в семье фермеров, многие поколения занимавшихся сбором хлопка. В детстве девушка заболела полиомиелитом, из-за чего получила увечья на всю жизнь. Девушка сильно хромает и бесконечно стесняется своего уродства. Конечно, юная Кэтрин моментально влюбляется в спортсмена и музыканта Джозефа Джексона, но тот, кажется, даже и не подозревает о ее чувствах. Его рассказы о посещенных концертах становятся все более личными, и девушке уже начинает казаться, что Джозеф увлекся ею. На самом же деле Джозеф просто проникается к ней доверием. Он начинает делиться личными переживаниями, рассказывает о своих увлечениях и влюбленностях, а вскоре и вовсе огорошивает девушку новостью: вскоре он собирается жениться.

Тут на кухню влетела жена Томми. Она дико озиралась по сторонам. Руки у нее были в чем-то красном. Наконец она увидела меня.

Кэтрин настолько близко к сердцу воспринимает эту новость, что вскоре вынуждена бросить школу, не доучившись один класс. Ее буквально парализует от горя, а денег даже на посещение публичной школы в семье нет, поэтому мать Кэтрин не против такого решения. Сестра девушки также считает, что Кэтрин должна устроиться на работу или выйти замуж, а не просиживать свои лучшие годы в школе.

— Что тут случилось? — заорала она изо всех сил.

Несмотря на молодую жену, Джозеф продолжает общаться с Кэтрин. Каждому мужчине важно, чтобы им восхищались, а Кэтрин смотрит на молодого человека как на Бога и буквально ловит каждое сказанное им слово. Ну а дома Джозефа ждет своенравная молодая жена, которая вечно всем не довольна и которая высмеивает увлечение молодого человека музыкой.

— Меня зовут Честер Конвей,— проговорил я.

Вскоре Джозеф получает травму и вынужден оставить спортивную карьеру, а значит, теряет свой последний шанс добиться хоть чего-то в этой жизни. Напомню, это Чикаго 1949 года. Двадцатилетний темнокожий парень может сделать себе карьеру и заработать состояние лишь в боксе или в музыке. Юная жена бросает Джозефа, а парень впервые обращает внимание на хромоножку Кэтрин. Он сам недавно получил травму и теперь смотрит на девушку совсем другими глазами.

— Что это было? — поинтересовался полицейский.



Жена Томми схватила меня за куртку. У меня хорошая куртка — на «молнии», синего цвета, с двумя карманами. Зимой в ней очень удобно водить машину.

«Мама уже с детства знала, что никогда не будет играть любимую музыку перед другими – и не потому, что у нее не было таланта или способностей, просто в детстве ее покалечил полиомиелит. Она поборола болезнь, но не избавилась от хромоты. Ребенком она почти не ходила в школу, тем не менее считала, что ей повезло: она выздоровела в такое время, когда многие умирали от этой болезни. Я помню, какое она придавала значение тому, чтобы нам сделали прививку против полиомиелита. Она даже заставила нас однажды пропустить представление в молодежном клубе – настолько важными считались прививки в нашей семье».

— Что ты сделал?! — снова завопила она.

(Майкл Джексон)

— Секундочку,— сказал я полицейскому и положил трубку на стол. Не отпуская моей куртки, жена Томми пыталась что-то из меня вытрясти. Я попятился.— Возьмите себя в руки. Пожалуйста. Я должен поговорить с полицией.

Кэтрин очень религиозна и ни за что не согласится на отношения до брака, ну а Джозеф уже давно хочет создать свою семью. Все его сверстники уже давно женаты и работают на заводах, а ему хочется быть не хуже других. Вернее, ему хочется быть лучшим и добиться большего. Он знает, что талантлив, но этого недостаточно. Для того чтобы добиться успеха, нужен еще один человек, еще хотя бы один человек, который в тебя верит. И такой человек есть, это Кэтрин.

Она тут же отпустила меня и схватила телефонную трубку.

— Освободите линию! — закричала она.— Мне надо позвонить в полицию!

На радость матери Кэтрин, которая даже и не надеялась, что ее хромоногая дочь найдет себе мужа, молодые люди женятся. Все родственники Джозефа подтрунивают над ним из-за физического недостатка жены. Джозеф реагирует на такие насмешки чересчур резко, но со временем перестает брать свою молодую жену в гости или на очередной концерт. Кэтрин этого и не хочет. Она не любит лишний раз выходить из дома, не любит эти косые взгляды прохожих, замечающих ее недостаток. Ей постоянно кажется, что в первую очередь люди обращают внимание на ее хромоту и лишь затем видят в ней человека. Именно поэтому она очень не любит новые знакомства. Исключение составляет церковь. Девушка выросла в очень религиозной семье. Для нее посещение церкви – не просто ритуал. Это и есть основа ее жизни. Здесь она общается с близкими по духу людьми, сплетничает, помогает людям. Это ее школа, ее друзья и ее работа.

— Это и есть полиция,— сказал я.

Когда девушка узнает о том, что беременна, пара решает уехать из Чикаго. Джозеф отчаянно этого не хочет, но ничего не поделаешь. Ни один банк не даст им кредит на ту сумму, которая им нужна для покупки дома в окрестностях города. Да они и не выплатят этот кредит никогда. Максимально близким к Чикаго местом, где они могут позволить себе жилье, оказывается городок Гэри. Это самая обычная американская глубинка. Оказавшись в Гэри, ты сперва не понимаешь, что произошло и почему весь город умер. Кое-где вот уже много лет валяются обломки грузовика, стоит вроде бы работающая заправка и виднеются вывески магазинов, но нет ни одного человека на улице. Вам придется потратить не меньше получаса, чтобы отыскать здесь хоть одного человека. И очень маловероятно, что это знакомство окажется приятным.

Она стала колотить по аппарату.

— Повесьте трубку! — Она уже визжала.— Повесьте трубку! Я должна срочно позвонить!

В конце 1940-х годов Гэри выглядит точно так же. Как и сейчас, здесь есть район для белых и район для черных. Объединяет всех жителей городка одно: у всех нет денег. Абсолютное большинство жителей трудится на еще работающих здесь заводах. Зарплата белых немного выше, чем у черных. Это неплохой повод для ненависти. Впрочем, тут ненавидят не за цвет кожи, а за любую попытку жить не так, как здесь принято. Вполне вероятно, что вас сочтут сумасшедшим за то, что вы решите выкрасить изгородь в желтый цвет или повесить небелые занавески на окна. Это не важно.

— Мне, вероятно, следует дать вам пощечину.— Я дернул трубку у нее из рук, пытаясь привлечь ее внимание.— Эй! Мне, наверно, следует дать вам пощечину, чтобы вы успокоились. Но я не хочу этого делать. Мне бы не хотелось этого делать, слышите?

Тем не менее здесь молодая семья Джексонов покупает огромный по их меркам дом с двумя спальнями и даже небольшой кладовкой, которую Джозеф тут же провозглашает своим кабинетом.

Она стиснула телефонную трубку так, будто пыталась задушить, и, держа ее в вытянутой руке, снова завопила:

Кэтрин как будто счастлива. Она замужем, да еще и за таким красивым мужчиной, как Джозеф. Девушка, кажется, задалась целью доказать всем, что, несмотря на свою хромоту, является полноценной женщиной. Доказать своей матери, жителям Гэри, а главное, Джозефу. Каждый год она рожает мужу нового ребенка и при этом умудряется неплохо вести хозяйство. Несмотря на то что через десять лет тут будут жить уже одиннадцать человек, семья Джексонов по-прежнему будет считаться обеспеченной, и по-прежнему они будут чужаками и чудаками в этом городе.

— По-весь-те труб-ку!

Джозеф устраивается работать на сталелитейный завод, но не теряет еще надежды добиться в этой жизни чего-то большего. Ни у кого из жителей Гэри эти мысли даже не появлялись, но если вдруг кого-то здесь начинают терзать какие-то желания, они легко устраняются при помощи бутылочки виски. Джозеф абсолютно равнодушен к алкоголю, а Кэтрин очень набожна и каждое воскресенье ходит на воскресную службу в лютеранскую церковь. Здесь так не принято жить.

Я дернул ее за другую руку и настойчиво повторил:

Как ни странно, Джозеф действительно не намерен бросать свои занятия музыкой. Кэтрин это увлечение только поддерживает. Она всегда с восхищением слушает то, как муж играет на гитаре, а иногда даже поет чистым и хорошо поставленным голосом блюзовые мелодии. Впрочем, об этом знают лишь дети и муж. На публике девушка никогда не поет, да и не появляется нигде, кроме церкви. А вот Джозеф частенько ездит в Чикаго на поиски подработки. Ему даже удается собрать группу. Они репетируют дома у Джексонов и периодически выступают в блюзовых клубах Гэри и других небольших городков. Иногда даже начинает подворачиваться подработка в Чикаго. Музыка начинает приносить хоть и нестабильный, но доход. Как это обычно бывает, за длинной чередой неудач следует одна маленькая победа, лишь подчеркивающая беспросветную жизнь в Гэри. Именно таким видится мир Джозефу, который все сильнее начинает ненавидеть этот захолустный город, этот до ужаса маленький и тесный дом, в котором он может уединиться лишь в кладовке. Накопившийся гнев он начинает вымещать на жене, а затем и детях. Чаще все-таки на детях.

— Это — полиция. Полиция.

Один за другим в семье появляются дети. Сначала рождается девочка Морин Рэйли (в семье ее зовут Рэбби), через год на свет появляется первый сын Джозефа Джеки. Денег, которые Джозеф получает за работу на заводе, начинает не хватать, и Кэтрин приходится устроиться на работу в местный универмаг. Ей не нравится эта работа, но выжить на одну только зарплату Джозефа становится все труднее. Смены в универмаге для девушки всегда превращаются в несколько часов мучений. Она так и не стала своей в этом городе, да и не стремилась никогда к этому. Девушка буквально чувствует на себе любопытные взгляды соседей, которые обожают посплетничать о нелюдимой семье Джексонов из дома 2300 на Джексон-стрит. Единственным местом, где Кэтрин чувствует себя свободно и легко, становится баптистская церковь неподалеку от Гэри. Девушка выросла в этой вере и сейчас в своем духовнике обретает себе единственного друга и наставника. Именно с ним она делится всеми своими проблемами. Рассказывает ему о том, как порой жесток бывает с ней муж, как он изменяет ей иногда с какими-то девицами из очередного блюзового клуба, в котором недавно выступали «Фэлконс». Речь идет о бедном квартале беспросветно серого городка где-то в окрестностях Чикаго. Такие отношения – здесь не редкость. Мужья частенько поколачивают жен и напиваются в близлежащих барах. Это вовсе не кажется чем-то из ряда вон выходящим.

Вместо ответа она отшвырнула телефон, и он свалился на пол. Вырвав у меня руку, она выбежала из кухни, а затем из квартиры.

— На помощь! — Ее крик раздавался уже на лестнице.— Полиция!

Вслед за Морин и Джеки на свет появляется Тито, годом позже – Джермен, а за ним Ла Тойя. Джозеф продолжает работать на ненавистном ему заводе, но все силы тратит на бесплодные попытки добиться хоть каких-нибудь успехов в музыке. Все свободные деньги они тратят на музыкальные инструменты, благодаря чему соседи убеждаются в том, что семья Джексонов – очень уж странные люди. С каждым годом Джозеф ненавидит окружающую его жизнь все сильнее и все чаще вымещает злость за собственные неудачи на жену и детей.

Я поднял аппарат.

Кэтрин беременеет в очередной раз. На сей раз должны появится близнецы. С деньгами в семье в этот момент особенно трудно. Джозеф вымещает свою злость на Кэтрин. Из-за ее религиозности в универмаге над ней подтрунивают. Чтобы заработать пару лишних долларов, Джозеф теперь днем работает сборщиком картофеля, а затем идет на завод. Кэтрин пребывает все время во взвинченном состоянии. Вдобавок ко всему она слышит в универмаге то, как пара покупательниц обсуждает чью-то интрижку. Прислушавшись, девушка понимает, что речь идет о какой-то девушке и духовнике баптистской церкви. Для Кэтрин, которая буквально ловила каждое слово, сказанное ее наставником, это настоящий удар. Она неожиданно перестает посещать воскресные службы, сославшись на свою беременность. Ей и так приходится много работать, времени на религию, мол, больше нет.

— Это его жена,— объяснил я.— С ней истерика. Побыстрее присылайте сюда своих полицейских.

12 марта 1957 года на свет рождаются Марлон и Брэндон Джексоны. Если Марлон родился здоровым, то вот Брэндону не суждено было прожить и нескольких часов. Кэтрин тяжело переживает смерть ребенка, но старается не показывать вида. Джозеф впадает в бешенство каждый раз, когда видит слезы жены. Вместо этого Кэтрин все чаще садится за пианино, каким-то чудом уместившееся в крохотной гостиной. Она очень хорошо играет на инструменте, но даже слышать не хочет о том, чтобы как-нибудь выступить на публике. Для нее невыносима даже мысль о том, чтобы оказаться на сцене, в ситуации, когда к ней прикованы все любопытные взгляды в зале.

— Да, сэр,— снова сказал он.— Вы хотели сообщить свое имя.



— Да,— согласился я.— Меня зовут Честер Конвей.— Затем я произнес имя по буквам.

Джозеф Джексон и «Jackson 5» на фотосессии, посвященной выходу сингла «I’ll Be There». 1970 г.

— Спасибо, сэр.

«Главное не просто ждать лучшего, а верить в лучшее»
(Майкл Джексон)

Он прочитал имя и адрес, и я сказал, что все правильно. Потом он пообещал, что немедленно пришлет полицейских. Я повесил трубку и заметил, что она испачкана кровью,— там, где за нее держалась жена Томми. Поэтому и моя рука оказалась красной и липкой. Я машинально провел ею по куртке, но тут же обнаружил, что куртка тоже красная и липкая. Потом в кухню вошел какой-то верзила, в майке, туго обтянувшей живот, с голыми волосатыми плечами. В руке он сжимал молоток. Вид у него был решительный, грозный и испуганный.



— Что здесь происходит? — спросил он.

Чуть больше чем через год после рождения близнецов Кэтрин вновь рожает ребенка. Мальчика называют Майклом. В семье уже семеро детей, поэтому Джозефу приходится несладко. По вечерам гостиная их небольшого дома наполняется людьми. Сюда приходят музыканты «Фэлконс» для репетиций. Другого места для этого попросту нет. Дети постарше устраиваются в углу и с интересом наблюдают за происходящим до тех пор, пока кто-нибудь из музыкантов не обратит на них внимание. Тогда Джеки и Тито немедленно прогоняют в спальню. Естественно, никто и не думает ложиться спать, но отныне приходится слушать репетицию из-за закрытой двери.

— Тут одного убили,— ответил я и понял, что он подозревает меня. Мне стало страшно. Я указал на телефон.— Я только что звонил в полицию. Они уже едут.

Он огляделся по сторонам.

Спустя какое-то время после рождения Майкла Кэтрин начинает время от времени приходить в лютеранскую церковь и всерьез увлекается этим учением. Новый наставник занимает место прежнего, и все вроде бы налаживается. Через три года после рождения Майкла на свет появляется восьмой ребенок – Рэнди. Еще через пять лет родится последний ребенок звездной семьи – девочка Дженет.

— А кого убили?

Майкл растет непоседливым, живым и веселым ребенком, который быстрее всех начинает ходить. Еще даже не научившись произносить первые слова, он учится танцевать, чем приводит в восторг свою маму и всех окружающих. Кэтрин часто называет Майкла вундеркиндом и всегда поощряет его артистические пассажи. Джозеф при виде того, как танцует и веселится Майкл, всегда впадает в ярость и кричит на ребенка. Частенько всех детей поколачивают, но каждый раз, когда под тяжелую руку попадает Майкл, мальчик начинает истерически орать и пытается вывернуться. Старшие братья пытаются убедить его не сопротивляться и не перечить отцу, но из этого ничего не выходит.

— Человека, который жил в этой квартире,— объяснил я.— Томми Маккея. Он лежит в гостиной.



Верзила шагнул назад, как будто хотел пойти в гостиную и увидеть все своими глазами, но вместо этого вдруг хитро прищурился и заявил:

«Папа так меня злил и делал так больно, что я пытался дать ему в ответ – и получал еще больше. Я снимал ботинок и швырял в него или просто начинал молотить его кулаками. Вот почему мне доставалось больше, чем всем моим братьям вместе взятым. Я никогда отцу не спускал, и он готов был меня убить, разорвать на части. Мама рассказывала, что я отбивался, даже когда был совсем маленьким, но я этого не помню. Помню только, как нырял под стол и убегал от него, а это его еще больше злило. У нас были очень бурные отношения».

— Никуда ты отсюда не уйдешь.

(Майкл Джексон)

— Конечно,— согласился я.— Я собираюсь дождаться полиции.

«Если Джозеф в ярости замахивался кулаком, мы сжимались в ожидании удара. Майкл был единственным, кто пытался уклониться».

— Еще бы.— Он посмотрел на кухонные часы, а затем снова на меня.— Подождем их пять минут.

(Ла Тойя Джексон)

— Я действительно им позвонил,— повторил я.

За его спиной показалась очень толстая женщина в цветастом платье. Она положила руки на его волосатые плечи и, глядя на меня, спросила:

Группу Джозефа периодически приглашают для выступлений в небольшие клубы, но денег эти выступления практически не приносят. Несколько раз он ссорится с начальником цеха на заводе и увольняется, хлопнув дверью. В такие периоды семье приходится особенно туго. Джозеф устраивается на ближайшую ферму для сбора картофеля, но это мизерные средства. Зарплаты Кэтрин в универмаге «Сирс» не хватает даже на несколько дней, так что порой приходится туго. На столе редко когда появляется что-то кроме кукурузы и картофеля. Тем не менее семью, живущую в доме 2300 по Джексон-стрит, никто не может назвать бедной. Старшие дети уже пошли в школу. Родители находят средства на то, чтобы записать Джеки и Тито на занятия музыкой. Конечно, вещи приходится покупать в магазине армии спасения, но большинство местных детей ходит в точно таких же вещах, купленных за несколько центов. Здесь все живут примерно так же. Большинство глав семей тратят все заработанное на алкоголь, а Джозеф хоть и может пропустит пару бокалов, по большому счету, равнодушен к алкоголю. Из-за этого мужчину и принимают вновь на сталелитейный завод. Работник он хороший, хоть временами и ведет себя неадекватно и имеет привычку со всеми вступать в открытый конфликт. Вакансий на заводе всегда хватает, но никому нет никакого дела до сотрудников. Из-за этого безразличия Джозеф чувствует себя полным ничтожеством. Единственной радостью для него становятся репетиции «Фэлконс» в их гостиной, но теперь у всех участников группы появились семьи, а амбиции ушли в далекое прошлое. Хобби практически не приносит денег, а жены участников группы все с большим трудом отпускают своих мужей на эти репетиции. Периодически Джозеф запирается в чулане и играет на своей гитаре, но и это происходит все реже. Черная гитара вместе с усилителями и другими музыкальными инструментами пылится в чулане. Джозеф частенько поколачивает детей, оплакивая утраченные иллюзии и мечты о лучшей жизни. Так живут все. Ближе к тридцати человеку свойственно расставаться с желанием покорить мир. Как раз в этот момент его обычно начинают считать взрослым.

— Что тут, Гарри? Кто он?

Единственное, что отличает семью Джексонов от остальных жителей Гэри, так это их абсолютное нежелание общаться. Они никогда не ходят на праздники, которые устраиваются в городе. Ни Джозеф, ни Кэтрин не завели здесь друзей и приятелей. Детям запрещено общаться с одноклассниками вне школы. Этот запрет то и дело кто-нибудь нарушает, за что обычно получает от Джозефа по полной программе. Нелюдимую семью Джексонов сторонятся. Джозеф же ненавидит всех жителей этого города. Ненавидит их за то, что те одним своим видом лишают его желания жить. Нищие дома, бесконечный холод, вечный черный смог от завода и, самое страшное, отсутствие всякой возможности переехать – Гэри было за что ненавидеть.

— Все в порядке,— успокоил ее Гарри.— Ситуация под контролем.

— А что это у него на куртке, Гарри?

Дети прекрасно знают, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя заходить в запертую на замок кладовку. Естественно, при первой же возможности Джеки, Тито и Джермейн находят способ открыть кладовую и достать оттуда самое ценное, что было в доме, – гитару. Майкл, будучи еще слишком маленьким, лишь оторопело наблюдает за происходящим.

— Это кровь,— сказал я.

Как ни странно, все проходит гладко. Майкла просят сидеть и сторожить вход в дверь, пока братья пытаются научиться игре на гитаре. Никто ничего не замечает, так что все повторяется и на следующий день. Спустя пару недель Кэтрин все же застукивает сыновей за запрещенными занятиями. Как ни странно, она не сильно ругает сыновей, а вечером даже тихонько говорит:

Наступила внезапная гулкая тишина, наполненная эхом, как после удара в гонг. Я отчетливо услышал, как Гарри сглотнул. Его глаза заблестели, и он еще крепче сжал рукоятку молотка.

– Можете потихоньку играть, но так, чтобы Джозеф не знал.

Мы все стояли и ждали.

Мальчики удивлены такой реакцией, но, конечно, безмерно рады. Теперь в лице матери у них появляется сообщник в их преступлении против гитары. День за днем Тито упорно тренируется, вспоминая то, как играл их отец на репетициях. Периодически он что-то спрашивает у своего учителя музыки, иногда удается получить пару наставлений относительно игры на гитаре в школе. Тито играет на саксофоне, Джеки – на кларнете. Тем не менее гитара в их музыкальном классе есть, так что можно иногда попросить немного поиграть и на ней.

Постепенно у Тито начинает неплохо получаться. Он разучивает пару популярных песен, услышанных по радио. Майкл частенько подпевает популярные мелодии, но чаще под всеобщее одобрение уморительно танцует. Для трехлетнего ребенка он поразительно ловкий. Кажется, он просто не способен упасть. Если он на секунду теряет равновесие, он просто делает из этого новое танцевальное движение. Теперь уже Кэтрин следит за тем, чтобы Джозеф не зашел не вовремя к ним в комнату. Она предупреждает детей о том, когда отец приходит с работы, прикрывает их, когда те убирают гитару назад в чулан. Нужно поставить ее на то самое место, где она стояла утром. Ровно под тем же углом. Иначе весь их обман раскроется.

3

Если гитару использовать часто, то рано или поздно на ней порвется струна. В этом нет ничего страшного, если это твоя гитара и если ты умеешь менять струны. То есть не в случае трех старших детей из семьи Джексонов. Когда у них рвется струна, они впадают в настоящий ступор. Никто из них не знает, что делать. Завиральные предложения доехать до единственного в городе музыкального магазина и купить там струну, обрываются на полуслове. Джозеф уже подъехал к дому, пора прятать гитару в чулан. Дети не придумывают ничего лучше, чем прикрыть инструмент «случайно» упавшей на него тряпкой. Естественно, их обман раскрывается в тот же день.

Когда появились полицейские, мы заговорили одновременно. Но они сначала выслушали Гарри. Может, потому, что он стоял ближе, или потому, что он держал молоток, а может, потому, что его жена говорила вместе с ним. Затем они велели ему забрать жену и молоток и вернуться в свою квартиру, чтобы помочь леди, которая бьется там в истерике. Они пообещали зайти к нему попозже. Гарри и его жена удалились с достоинством, как и подобает добропорядочным гражданам, а полицейские повернулись ко мне.

Дверь их спальни резко распахивается. На пороге стоит Джозеф. По его виду уже сразу можно понять, что сейчас никому мало не покажется. Рано или поздно это должно было случиться. Мальчики прекрасно понимают, что сейчас все прошлые побои им покажутся легким приключением. Хорошо, если все останутся в живых…

– А ну покажи, что ты можешь, – неожиданно спокойно говорит Джозеф, обращаясь к Тито. Мальчик не понимает, о чем идет речь, и лишь продолжат с ужасом смотреть на отца. Джозефу приходится еще раз повторить свою просьбу, прежде чем мальчик приходит в себя.

— Я этого не делал,— заявил я.

Сначала они удивились, потом уставились на меня с подозрением.

Глава 2

— Никто еще вас и не обвинял,— заметил один из них.

1963–1966 годы

— Тот парень принес молоток, чтобы меня ударить,— сказал я.— Он думал, что я это сделал.

Задымленный Гэри, как и всегда, пуст. На улицах, как и всегда, вы не встретите ни одного человека. Магазины вроде бы открыты, заправка работает, а заводские трубы продолжают испускать черные облака дыма. Редкие машины на улицах направляются в сторону здания начальной школы. Там должен проходить концерт, посвященный Дню благодарения. По местным меркам важное событие в жизни города. Зал буквально набит родителями первоклашек. С каждым выступлением гул в зале все нарастает. Кое-где уже зевают родители, чьи дети уже выступили на сцене. Выйти из зала вроде бы неприлично, а смотреть на то, как позорятся чужие дети не очень-то интересно.

— Почему он так думал?

— Не знаю. Может, жена Томми сказала ему.

В зале сидят Кэтрин и Джозеф Джексон. Они ждут выступления Майкла. Мальчик, одетый в черные брюки и белую рубашку, выходит на сцену, и раздаются первые аккорды «Climb every mountain» из мюзикла «Звуки музыки». Мальчик поет чистым и звонким детским голосом и, несмотря на то что это не было запланировано, начинает пританцовывать, подражая героям мюзиклов. Он удивительно легко держится на сцене и отлично умеет пользоваться микрофоном. Такое чудо объясняется просто: дома у них есть микрофон, Майкл лет с трех умеет с ним обращаться, ну а танцевать он умеет с тех пор, как начал ходить. Ему есть, где и когда практиковаться. Он привык быть в центре внимания, но обо всем этом известно лишь двум людям в зале: родителям мальчика. Для остальных происходящее на сцене – чудо. Люди впервые видят мальчика из нелюдимой семьи дома 2300 на Джексон-стрит. Ребенок поет о том, что нужно найти свою мечту, покорить все вершины, чтобы ее достичь… С каждым новым словом простой песни глаза учителей и родителей наполняются слезами. Кажется, сейчас все они вспоминают мечты, которые они похоронили где-то здесь, где-то рядом со сталелитейным заводом неподалеку от восточного Чикаго.

— А почему она могла так сказать?

* * *

— Потому что у нее истерика,— объяснил я.— Но я не уверен, что она ему что-то говорила. Может, просто потому, что у меня кровь на куртке.— Я взглянул на руку.— И на руке тоже.

Всем известно, что нельзя оставлять одного краба в ведре. Какой бы глубокой ни была посудина, рано или поздно краб найдет способ выбраться и вернуться в море. Если же в ведро закинуть сразу несколько крабов, то уже никто и никуда не выберется. Каждый краб, который решит попытаться выбраться на свободу, будет тут же схвачен своими собратьями по несчастью. Людям свойственно считать себя лучше животных, но в большинстве случаев это мнение ошибочно. В социологии этот феномен получил название эффекта ведра с крабами. Суть его очень проста: людям свойственно ненавидеть всех, кто хочет добиться чего-то большего, свойственно чинить таким выскочкам препятствия. Это вовсе не проявление жестокости человеческой природы, но всего лишь закон выживания. Если особь, с которой вы были в равных условиях, добилась большего, значит, этого же могли добиться и вы. Почему же вы этого не сделали? С вами что-то не так? Вы больны? Больных животных в стае не любят, они представляют опасность для всей стаи. Конечно, вас не посещают в такие моменты мысли о стае, но суть такого поведения объясняется именно такой простой, животной логикой. Вспомните, сколько раз вы объясняли коллеге, решившей неожиданно похудеть или выучить французский язык, что ей это вовсе не нужно. Не стоит утруждаться. А ведь подсознательно вы понимаете, что утруждаться как раз стоит.

Они дружно посмотрели на мою куртку и на мою руку, а затем нахмурились. Но этот полицейский продолжал спрашивать все так же вежливо:



— Как же это произошло?

Майкл Джексон на фотосессии, посвященной выходу сингла «Aint no sunshine». 1971 г.

— Жена Томми схватила меня,— ответил я ему.— Тогда она и запачкала мне куртку. Она заходила в гостиную и, наверное, дотронулась до Томми, а потом окровавленными руками схватилась за мою куртку.

В мире, полном ненависти, нужно уметь надеяться.
В мире полном зла, нужно уметь прощать.
В мире, полном отчаяния, нужно уметь мечтать.
В мире, полном сомнений, нужно уметь верить.
(Майкл Джексон)

— А рука?



— От телефонной трубки.— Я кивнул на телефон.— Она хотела выхватить у меня трубку.

В 1963 году семью Джексонов уже ненавидит весь Гэри. К детям из этого странного семейства относятся в основном нейтрально и настороженно, а вот Кэтрин и Джозефа ненавидят открыто. Мальчишки частенько разбивают камнями окна в их доме, пишут оскорбительные послания на двери. При виде Кэтрин нередко женщины переходят на другую сторону улицы. Это больно ранит женщину и ее детей.

— Это она сообщила полиции о случившемся?

— Нет. Я.

Все дети, кроме совсем еще маленького Рэнди, уже пошли в школу, а вместе с ними в среднюю школу имени Рузвельта записалась и Кэтрин. Она все же решила осуществить свою мечту и получить аттестат о среднем образовании. Женщина записалась на вечерние курсы, чем дала лишь дополнительный повод для насмешек. Дети даже подумали, что женщина будет вместе с ними сидеть на уроках. Кэтрин пришлось успокоить их. Посещать занятия она собиралась вечером, после смены в универмаге. Абсолютное большинство жителей Гэри не имеют аттестата о среднем образовании, и никому не приходит в голову записаться на вечерние курсы. Зачем? Что полезного в этой бумажке? Да и на черта она женщине? Это самое начало 1960-х годов. Среднее образование считается совершенно ненужным излишеством для добропорядочной темнокожей женщины.

— Вы? А кому же звонила миссис Маккей?

Примерно в это же время в один из выходных дней в двери дома номер 2300 на Джексон-стрит стучатся двое представителей секты свидетелей Иеговы. Они хотят поговорить о Боге, а Кэтрин всегда рада поговорить о религии. Тем более недавно она перестала посещать службы в лютеранской церкви, глубоко разочаровавшись в своем наставнике. Причина разочарования все та же. Кэтрин неожиданно узнала о том, что ее духовник имеет непристойную связь с одной из прихожанок. А самое страшное, священнослужитель даже не видит в этих отношениях ничего предосудительного.

— Никому. Она хотела позвонить лега… полицейским, но я и сам уже разговаривал с дежурным. Она просто не поняла что к чему.

Разговор о Боге воодушевляет женщину. Она обещает прийти на собрание свидетелей Иеговы, а очень скоро принимает крещение. Обряд проводился в один из воскресных дней в бассейне средней школы. Отныне женщина без конца говорит о том, что думают в церкви по тому или иному поводу, а вскоре уже вся семья должна была жить согласно правилам новой веры. Джозеф никогда не был очень религиозным человеком, но даже он пару раз посещает эти собрания.

— Ясно.— Они переглянулись, и тот, который расспрашивал меня, продолжал:

— Где тело?

Учение свидетелей Иеговы считается одной из ветвей христианства, однако во всем мире это религиозное объединение считается сектой. История ее началась в 1872 году, когда американский религиозный деятель Чарльз Рассел начал проповедовать свое понимание Библии. Вскоре появилось целое общество исследователей Библии, которое несколькими десятилетиями позже превратится в многомиллионную секту свидетелей Иеговы. Весьма демократичные правила Чарльза Рассела сильно подкорректировал его преемник Джозеф Рутерфорд. Именно благодаря ему Общество исследователей Библии было переименовано в Общество свидетелей Иеговы. Правила этой организации запрещают праздники, в том числе Пасху и Рождество, так как праздничные традиции считаются языческим идолопоклонничеством. По этой же причине правила этой организации запрещают вставать при звуках гимна или на церемонии поднятия флага. Весьма строго регламентирована личная жизнь. Считается, что человек должен все свободное время проводить в обществе братьев по вере. Общаться с обреченными можно лишь по воскресеньям, проповедуя Учение. С лицами противоположного пола общаться можно лишь в том случае, если впоследствии планируешь связать с этим человеком свою судьбу. Сексуальные отношения вне брака под строжайшим запретом. Слушать музыку и смотреть фильмы с эротическим подтекстом запрещено. За малейшее нарушение из общества могут изгнать, запретить общаться с братьями по вере. Для приверженца этого религиозного учения изгнание означает смерть души.

— Там,— я махнул рукой в направлении гостиной.— Последняя дверь.

Каждое воскресенье Кэтрин с детьми ходит от дома к дому, проповедуя Учение свидетелей Иеговы. Дети никогда не встают при поднятии флага на праздниках. Попросту не приходят в школу на Рождество и Пасху. Они никогда не играют с местными детьми. Кажется, что они просто исчезают всякий раз, когда заходят внутрь дома 2300. Кстати, дом этот расположен как раз напротив средней школы имени Рузвельта, поэтому все родители ежедневно видят этот дом, а следовательно, сплетничают об этой семье. Неудивительно, что их недолюбливают в городе. Да еще кое-кто из родителей ставит Джексонов в пример своим детям. Те неплохо учатся и все поголовно постигают азы игры на музыкальных инструментах, а не бесцельно слоняются по городу. Любви среди детей это Джексонам не добавляет.

— Покажите нам.

Мне не хотелось туда идти.

Когда местные мальчишки узнают, что Джексоны записались на городской конкурс талантов, они, кажется, задаются целью сорвать выступление. Все помнят, как здорово выступил Майкл на школьном концерте, и хотят ради шутки сорвать каждую репетицию. А Кэтрин по настоянию Джозефа занимается с детьми каждый день. Вернувшись со смены на заводе, репетицию продолжает Джозеф. Мальчишки кидают комья земли в окно и весело кричат:

— Может, вы сами…— пробормотал я и вдруг понял, что им нужно. Они не хотели выпускать меня из виду.— Ладно.

– У вас ничего не получится.

Я повел их по коридору в гостиную, где все еще лежал Томми с внутренностями наизнанку.

Это злит Джозефа и отвлекает детей, за что те неизменно получают затрещины. Больше всех достается Майклу, который всякий раз, ко всеобщему веселью, уворачивается от ударов. Джозеф впадает в бешенство, связывает ребенка ремнем и бьет до исступления. Не имеет никакого значения, как хорошо сегодня поет Майкл, как хорошо играет Тито, Джозеф всегда не доволен тем, что было на репетиции. Всегда напоследок он раздает затрещины и оскорбления, разгоняя детей по кроватям.

Тут же мне стало стыдно, что я так подумал.

Девочкам проще. Их Джозеф никогда не считал за людей. Девочки спят на большом диване в гостиной. Их никто никогда не гонит спать, не следит за тем, выполнили ли они домашнее задание, никто не тратится на уроки музыки для Рэбби или Ла Тойи. Девочкам в семье предоставляют значительно больше свободы. Они с завистью наблюдают за репетициями мальчишек и ведут себя так, словно они выше всего этого.

Для Майкла единственной радостью становятся религиозные собрания по воскресеньям. Там братья по вере умиляются и треплют его за щеки, когда он танцует. Здесь его никто не ругает и не отвергает, здесь есть заранее прописанные правила. Чтобы быть хорошим, достаточно соблюдать эти правила. И все будут счастливы. Этого вполне достаточно, чтобы седьмой ребенок в семье полюбил религиозные собрания. Вдобавок к этому на таких сборищах очень вкусно кормят, и полагается надевать свою лучшую одежду. А самое главное, в это время мама больше всего времени уделяет ему. Остальные всеми силами стараются увильнуть от посещения скучных сборищ, но вот Ла Тойе и Майклу они безумно нравятся. Трехлетний Майкл и пятилетняя Ла Тойя буквально ждут каждого собрания.

Я отошел в сторону, полицейские осмотрели труп. Потом один их них обратился ко мне:

В мае 1963 года семья Джексонов в полном составе вышла из дома и направилась в сторону школы имени Рузвельта. Их редко можно было увидеть в полном составе, поэтому колонну из людей провожали удивленными и настороженными взглядами. Кэтрин, как и обычно, неловко хромала и держала за руку маленького Майкла. Сэмюэл, отец Джозефа, держал на руках двухлетнего Рэнди. Тито гордо нес в руках спрятанную в чехол гитару, которую на днях подарил ему отец. Ла Тойя, как и всегда, делала вид, что она выше всего этого. Тринадцатилетняя Рэбби держалась чуть поодаль. Джеки, Жермен и Марлон о чем-то весело болтали, чем безмерно раздражали Джозефа.

Этот конкурс талантов был чуть ли не главным городским мероприятием, поэтому участвовать в нем было большой честью. По случайности Джексонов поставили в самый конец концерта, так что разогревать публику не требовалось.

— Можно позвонить по вашему телефону?

Отчего-то, когда объявили семью Джексонов, все немного притихли. Джеки, Тито, Джермен, Марлон и Майкл вышли на сцену и начали играть My Girl группы Temptations. Их выступление выглядело на порядок профессиональнее практически всех выступавших, но настоящий восторг вызывал Майкл. Обычно тихий пятилетний малыш вел себя так, будто родился на сцене. Он забавлял публику своими выходками, отлично пел и вдруг, ко всеобщему удивлению, скинул ботинки и начал танцевать босиком.

— Конечно,— кивнул я.— Только это не мой телефон.

– Это ваши дети? – интересуется у Джозефа какой-то мужчина, выглядящий для Гэри слишком эксцентрично. Он одет в хороший пиджак со слишком яркой рубашкой, а в дополнение к этому на нем, по всей видимости, дорогая шляпа. В Чикаго он бы мало чем выделялся из толпы, но не здесь, в Гэри, где у подавляющего большинства людей никогда не было денег на то, чтобы купить пиджак или шляпу.

Телефонный аппарат стоял возле окна. Когда молчаливый полицейский пошел звонить, второй задал очередной вопрос:

— А почему вы звонили с кухни, а не отсюда?

– Да, – немного отстраненно отвечает Джозеф, который, кажется, хочет взглядом контролировать все, что происходит на сцене. Они не репетировали то, что Майкл во время выступления скинет ботинки. Публика это приняла, но вот Джозеф сейчас в бешенстве. Все ведь не по его сценарию.

— Я не хотел находиться с ним в одной комнате,— ответил я.— Мне и сейчас этого не хочется.— Я старался не смотреть на Томми, но все же видел его краешком глаза.

– Позвоните мне как-нибудь, если надумаете записать их, – говорит мужчина и протягивает Джозефу визитку. На куске картона значится: «Гордон Кейт. Владелец музыкального лейбла “Стилтаун Рекордс”». Джозеф отстраненно кивает и кладет визитную карточку в карман.

Полицейский взглянул на меня.

Со сцены Джексоны уходили уже победителями. Даже не имело смысла ждать объявления призеров конкурса. Тем не менее Джозеф гордо вышел и забрал Гран-при фестиваля. Дети отчего-то ожидали, что вечером будет что-то вроде праздничного ужина. Возможно, отец даже похвалит их…

— Вам плохо?

— Вроде нет.

Он кивнул на дверь.

Вместо всего этого Джозеф устроил репетицию, которая продлилась несколько часов и закончилась глубоко за полночь. Мальчики буквально отключились, когда их все же погнали спать, оставив открытым окно спальни. Джермен уже засыпал, когда в окне показалась страшная морда какого-то чудовища. Он давно страдал от заикания, поэтому сейчас мог выдавать лишь непонятные повторяющиеся слоги, которые тут же разбудили остальных. Чудовище начало рычать и лезть в окно. Все мальчики просто оцепенели от ужаса.

— Подождите там минутку.

— Ладно.

Когда чудовище уже залезло в комнату, оно начало срывать с себя голову. Кто-то из мальчишек уже визжал от ужаса, когда наконец всем стало понятно, что это Джозеф.