Повисает долгая пауза. Я собираюсь что-то сказать, что угодно, чтобы заполнить ее, но Патрик успевает раньше:

– Элисон, знаю, что я уже это говорил, но мне на самом деле жаль. Меня занесло. Нужно было тут же принять твой отказ. – Я открываю рот, чтобы ответить, но он продолжает: – В следующий раз это не повторится.

– В следующий раз? – переспрашиваю я.

– В следующий раз. Я хочу видеть тебя чаще, Элисон. Намного чаще. Произошедшее заставило меня очнуться. Я обдумывал это целые выходные. Все эти годы я волочился за женщинами и избегал всяких обязанностей. Возможно, пришло время перестать убегать. Я думаю о тебе все время.

– Правда?

– Да, правда. Думаю, мы могли бы стать чем-то особенным. Слушай, может, попозже обсудим это как следует? Сейчас мне нужно идти в суд, – говорит он и вешает трубку.

Я держу телефон перед собой, глядя на него так, словно он может рассказать мне больше самого Патрика о его мыслях. Что-то особенное? К щекам приливает тепло, и мгновение я чувствую пламя в груди, прежде чем на меня обрушивается реальность. Да, если бы не небольшое неудобство в виде моих мужа и ребенка. Патрик меняет правила наших отношений, предлагая будущее, которого мы никогда не планировали. Могу ли я верить его словам, не родились ли они из чувства вины за то, что он перегнул палку? Я снова замечаю фотографию Матильды, и сердце сжимается. Чувства Патрика не важны, нам с Карлом нужно со всем разобраться. Каким-то образом.

Я вспоминаю про изложение Джеймса.



«Меня зовут Джеймс Артур Смит, мне четырнадцать лет. Сейчас я в девятом классе в школе-интернате королевы в Кенте. Я начал учиться там чуть больше года назад. До этого ходил в школу рядом с домом в Клапеме. Прежде чем пойти в школу-интернат, я жил дома с мамой и папой, хотя мой отец часто ездил в командировки.

Теперь я провожу все каникулы дома, и, помимо одной недели посреди семестра, мы можем выбрать выходные, чтобы съездить домой во время учебы. Я вернулся в школу пятого сентября, и, хотя это было слишком близко к началу семестра, я решил приехать домой на выходные пятнадцатого сентября, потому что мой друг из подготовительной школы устраивал вечеринку. В пятницу вечером я пришел домой поздно. Мама приготовила ужин, и мы поели дома. Папа был на работе и вернулся поздно. Я уже пошел спать, но слышал, как они ссорились. Папа кричал, а мама плакала. В конце концов я заснул. Я не спускался посмотреть, что происходит, потому что папа не любит, когда я так делаю.

В субботу я проснулся достаточно поздно. Позавтракал я один, поскольку и мама, и папа уже ушли. На кухне лежало стекло, которое словно бы смели в сторону в кучку и оставили там лежать. Думаю, это была бутылка. Прошлой ночью я не слышал, как ее разбили, поэтому не знаю, что произошло. Я осмотрелся, пытаясь найти следы крови, но их не было. Я завернул осколки в газету и убрал в мусорную корзину, потому что решил, что родители порадуются, если по возвращении не увидят стекло. Я убрался после завтрака и пошел наверх, оделся и занялся домашними заданиями.

Мама и папа вернулись примерно в одиннадцать тем же утром. Не знаю, где они были, я их не спрашивал. Лучше не задавать вопросы после ссоры. Я пошел вниз и поговорил с ними обоими. Мама казалась немного нервной и, судя по всему, недавно плакала, а папа почти ничего не говорил. Мы пообедали, и все было хорошо. Мама приготовила тосты с сыром, потому что знает, как я их обожаю.

В субботу вечером мы пошли ужинать в стейк-хаус. Родители не разговаривали друг с другом, хотя и общались со мной. Я не знал, сердился ли папа, но пытался подбирать слова. Я взял себе колу, а они выпили две бутылки вина. Кажется, папа также заказал виски. Обычно он так и делает. После ужина я отправился к другу. Я поехал на метро, поскольку вечеринка проходила в Бэлхэме, а домой добрался на Uber. Мама установила приложение на мой телефон. Вечеринка прошла неплохо. Там был алкоголь, но я ничего не пил – мне не нравятся ощущения, которые у меня вызывает алкоголь, из-за него люди становятся злыми. Я вернулся домой до одиннадцати, то есть до моего комендантского часа. Мама и папа все еще не спали. Наверное, папа снова пил, потому что его шатало, когда он встал, а его лицо покраснело. Его глаза тоже были красными и слезились. Он был в по-настоящему плохом настроении, хотя я и не знаю почему. Как только я вошел в дверь, он побежал ко мне с криками, обвиняя в том, что я опоздал, хотя я и знал, что пришел до комендантского часа. Он толкнул меня в дверь, и та захлопнулась. Отец начал бить меня по голове и телу, а мама стояла позади него, кричала и тянула за руку. Я согнулся пополам и упал на пол, не потому, что он побил меня, а потому, что пытался защититься. Я накрыл голову руками.

Папа дважды ударил меня по ногам, а потом остановился. Скорее всего, он просто устал, а не сжалился надо мной, испугавшись, что делает мне больно. Теперь его лицо стало еще краснее, даже багровее, чем раньше. Он дышал с присвистом, его рот открывался и закрывался. Наконец он мне сказал: «Просто убирайся с глаз долой. Не хочу тебя видеть». Я побежал наверх и забаррикадировался в своей комнате, подсунув стул под ручку. Я завернулся в пуховое одеяло и сел на пол, прислушиваясь, пытаясь понять, не делает ли он больно маме, но я ничего не слышал и в результате заснул.

Я подумывал позвонить в полицию, но обычно от этого все становится только хуже. Они уже дважды приходили в дом, насколько я знаю, когда мама и папа ссорились, но они ни разу не арестовали папу, а позже он всегда находил способ сделать маме еще больнее. Не могу точно вспомнить, когда это было. Один раз три года назад, наверное, а еще один на прошлое Рождество, потому что папе не понравилось, что мама больше внимания уделила моим подаркам, чем его.

На следующее утро я проснулся очень рано, потому что мама постучала в дверь. Я заснул на полу. Открыв дверь, я увидел, что на ней та же одежда, что и прошлой ночью. Она вся помялась, словно мама в ней и спала, и пахла она немного странно. Мама ничего не говорила, просто прижала палец к губам, показывая, что нужно вести себя тихо, зашла в мою комнату и стала собирать мою одежду. Этим пришлось заняться мне, поскольку она не знала, что я хочу взять. Мама сидела на кровати. Я оделся, и мы пошли вниз. Проходя мимо их спальни, я слышал папин храп. Мама открыла парадную дверь, и мы вышли на улицу. Она дала мне пятьдесят фунтов и прошептала: „Я в порядке. Возвращайся в школу. Я позвоню тебе вечером“. Я поцеловал ее на прощание. Тогда я видел ее в последний раз. Она так и не позвонила мне, хотя обещала, и когда я попытался позвонить ей, то включилось голосовое сообщение. Заведующий интернатом рассказал мне о произошедшем после занятий в понедельник.

Я любил папу, но мне не нравилось, когда он злился и кричал на меня и маму. Знаю, что я был не тем сыном, какого он хотел бы иметь, потому что я часто болел, а ему нужен был тот, кто будет любить футбол и регби и крикет летом. Мне нравится заниматься этим спортом, но не сильно, и я так и не попал в команду A или даже B. Он называл меня жалким и говорил, что это хуже, чем если бы у него была дочка. В ту субботу он ударил меня не в первый раз, но этот случай точно был самым худшим.

Я был рад пойти в школу-интернат, потому что больше не хотел слушать их ссоры. Я очень волновался, что мама не со мной, что я не мог присмотреть за ней, но она сказала, что ей будет грустно, если я останусь дома и стану свидетелем всего происходящего.

Я не видел маму после смерти папы. Знаю, ей не позволяли со мной видеться, а я был не против оставаться в школе. Все здесь очень добры ко мне.

Жаль, что они не развелись много лет назад. Мне казалось, что они ненавидели друг друга, и я не понимаю, почему они продолжали жить вместе. Возможно, если бы они развелись, все было бы лучше. Я не хотел, чтобы они расставались, но, если бы они это сделали, папа мог бы быть все еще жив, а мама не оказалась бы в тюрьме».



Я кладу заявление на стол, и последние слова все вертятся в моей голове. Я снова смотрю на фотографию Матильды. Мы с Карлом не убиваем друг друга, но нельзя не заметить яд в воздухе между нами. Подавляя ужас, чувство падения в пропасть расставания и ссор из-за попечительства и финансов, я пытаюсь составить список практических шагов, которые мне нужно предпринять. Возможно, пришло время стать храброй, вырваться из этого тупика. Должно быть, наш дом сейчас немало стоит, учитывая, что цены поднялись. Мы могли бы продать его, разделить прибыль. Я могла бы купить квартиру где-нибудь подальше или что-нибудь снять. Если там будем жить только мы с Матильдой, то нам не нужно ничего большого. А наше сосуществование с Карлом уже невозможно. В голову пробирается мысль о будущем с Патриком, но я отбрасываю ее. Прежде всего мне нужно разобраться в нашей ситуации с Карлом.

Отбросив в сторону эти мысли, я перечитываю изложение Джеймса, отмечая все важные детали. Еще одна встреча с Мадлен, и она расколется, я уверена. Звоню Патрику позже в тот же день и делюсь своим мнением по поводу заявления. Мы недолго разговариваем. Его голос кажется теплым, словно он рад, что я позвонила. Потом я собираю бумаги по делу и иду домой. Прогресс в деле медленный, но, возможно, теперь я наконец-то куда-то двигаюсь.

Глава 16

На следующий день в два часа я приезжаю к дому Фрэнсин. Такое впечатление, что впервые она рада меня видеть, спешит приветствовать поцелуем, прежде чем вспоминает, что это профессиональные отношения, а не дружба. Мадлен не проявляет такой сдержанности, она вскакивает с дивана в гостиной и тепло меня обнимает. Я предлагаю перейти на кухню, потому что там будет проще разложить на столе документы.

– Вам дали копию изложения Джеймса?

– Да. – Голос Мадлен лишен эмоций, от возбуждения не осталось и следа.

– Хотя это изложение обвинения, мне кажется, что оно поддерживает вашу версию. Думаю, оно нам поможет. Если обвинение не вызовет его, а я думаю, они этого не сделают, мы сами сможем это сделать. – Я пытаюсь приободрить ее.

– Оно поддерживает мою версию, потому что я говорю правду о случившемся, – замечает Мадлен.

На мгновение у меня создается впечатление, будто она винит меня в том, что мне нужно подтверждение, но на ее лице нет злости.

– Конечно, я просто имею в виду, что с точки зрения…

– О, я знаю, Элисон. Не волнуйтесь. Однако так тяжело читать о его чувствах насчет тех споров… – Она опускает взгляд на стол, а потом заставляет себя снова улыбнуться: – Но это поможет, я уверена.

– Теперь у нас новое заключение психиатра, в вашу пользу, свидетельство врача и друга, а также изложение Джеймса. Медицинские записи также подтверждают эту историю. Все сходится, – говорю я все еще подбадривающим тоном.

– Но никто не видел, что случилось прошлой ночью. В воскресенье никого не было. Им придется решить, верят они мне или нет, да? – спрашивает она.

– Да. Но как я уже объяснила, другие свидетельства подтверждают историю за этими событиями. У ваших действий появляется причина, – говорю я.

– Я это понимаю. Можно мне снова взглянуть на свое заявление?

– Конечно.

Я вытаскиваю документ из стопки и передаю ей. Мадлен наклоняется и читает его, пока я просматриваю его копию, которая хранится в той же папке. Я знаю его наизусть, этот рассказ, составленный мной из разрозненных слов, которые она бормотала, пока мы вместе сидели в «Джасперс». Эта версия событий далека от той полуправды, что она рассказывала мне в первую встречу. Я так долго его изучала, что он запечатлелся в моей памяти: начало их отношений, первые проявления жестокости, медленные, коварные. Травмы, серьезные и не очень. Оскорбления, саботаж, плевки и царапины, таскание за волосы и использование самых чувствительных триггеров – стыда и унижения. Те случаи, когда она скрывала под макияжем синяк под глазом и говорила, что ударилась о дверь автомобиля. Оправдания, которыми она делилась с друзьями, врачом, другими родителями в классе Джеймса. Как она пыталась защитить Джеймса от всего этого на протяжении многих лет, уберечь его от ярости Эдвина и нести этот крест самой.



«Я больше не могла защитить Джеймса. Он рос, стал выше меня, почти ростом с Эдвина. Эдвин не хотел терпеть еще одного мужчину в доме. Однажды в начале мая этого года Джеймс возразил насчет чего-то. Не помню чего. Джеймс ушел, а Эдвин набросился на меня, бил и говорил, что я настраиваю Джеймса против него, что Джеймса невозможно контролировать и что ему нужно преподать урок. Я думала, что смогу успокоить ярость Эдвина, сказала, что, конечно, Джеймс уважает его, но, когда той ночью сын вернулся домой, Эдвин ударом сшиб его на пол и пару раз ударил ногами. Я стянула его с Джеймса, но знала, повторение этого происшествия – лишь вопрос времени. Я отправила Джеймса в спортивный лагерь практически на все летние каникулы, и, когда он вернулся осенью в школу, мне казалось, что все будет хорошо. По крайней мере некоторое время. Но сын настоял на том, чтобы вернуться домой в те выходные на вечеринку. Я изо всех сил пыталась отговорить его, но он не стал слушать.

Эдвин сказал, что будет отсутствовать по работе, и я перестала так сильно волноваться, но поездку отменили в последнюю минуту. В четверг я сказала ему, что Джеймс приедет на выходные, и он ужасно разозлился, заявил, что дом не чертов детский сад. Вот его точные слова: „Какого хрена ты это устроила? Наш дом не чертов детсад. Зачем я плачу за его школу-интернат, если он там не бывает?“ Я пыталась успокоить его, но он не стал меня слушать. „Ну завтра меня дома не будет, черт побери“, – сказал он.

Джеймс приехал домой в пятницу около семи. Эдвин ушел, и я почувствовала облегчение. Приготовила пирог с рыбой для Джеймса, и мы поели вместе, а потом смотрели фильм. Эдвин вернулся примерно в полночь. Он был пьян и, учуяв запах пирога с рыбой, сошел с ума, начал обвинять меня, что я намеренно развела вонь в доме. Потом понесся на кухню. Я последовала за ним, не зная, что он собирается сделать. Как только мы оказались на кухне, муж схватил тарелку из-под пирога и швырнул в меня. Я увернулась, и тарелка попала в стену. Она не разбилась, но остатки пирога упали на пол. Эдвин схватил меня и прижал к полу, подтянул к разбросанным остаткам еды и сунул в них лицом. Еда попала мне в нос, в рот, и мне было сложно дышать из-за кусочков яйца, соуса и копченой пикши. Запах был отвратительным, и меня начало тошнить. Я хотела вырваться, но Эдвин лишь сильнее придавил меня, и мне становилось все сложнее дышать. Шея и плечи болели. И когда я уже думала, что задохнусь, он слез с меня. Я попыталась сесть, но он стал кричать, чтобы я все съела. „Убери за собой, на хрен, чертова сука“. Я наклонилась и стала есть. Когда Эдвин в таком состоянии, спорить с ним бессмысленно. Нужно просто повиноваться».



Мадлен задержалась на этом моменте, судя по странице в ее руках. Я тоже замерла тогда, когда она рассказала мне об этом в винном баре. Для меня она – образец самообладания. Каждую нашу встречу она была безупречной. Патрик мне тоже так сказал. Он видел ее в тюрьме, и даже там ей удавалось оставаться опрятной. Попытки представить, как она стоит на коленях, ест испорченный пирог с рыбой с пола, – невыполнимая для меня задача. Мадлен вздыхает и продолжает читать про себя. Я тоже.



«Я съела столько, сколько смогла, но на полу все равно что-то осталось. Эдвин ударил меня ногой в спину. „Ты вот тут оставила. Лучше бы тебе все слизать“. Я начала лизать пол. Теперь мне уже было тошно и стыдно находиться в таком положении. Я боялась, что Джеймс спустится и увидит происходящее. Эдвин отошел от меня, и я услышала громкий звон бьющегося стекла рядом с головой. Осколок отлетел и попал мне в щеку. Было больно. По полу растеклось вино. „Подумал, тебе захочется выпить бокальчик вина к ужину“, – хихикал он. Я не осмелилась повернуться или перестать лизать пол, но теперь я боялась, что он прижмет меня к разбитому стеклу. Его хихиканье стало более истеричным, и тут он начал плакать, но мне было слишком страшно, чтобы проверить, так ли это. Он еще раз ударил меня по голове, вышел из кухни и поднялся по лестнице. Я слышала, как он поднимается на второй этаж. Дверь захлопнулась, и стало тихо. Я прождала примерно полчаса на полу кухни, пока не убедилась, что он не вернется. Потом все убрала, сложила стекло в кучку у стены. Вытерла вино и остатки пирога. Поднявшись на второй этаж, я увидела между перил, что дверь нашей спальни заперта, и решила поспать на диване.

На следующее утро Эдвин рано разбудил меня, около семи. Это уже был другой человек. „Мой храп мешал тебе уснуть? Ты потому спустилась?” – спросил он. Сказал, что нужно пойти куда-нибудь позавтракать. Я согласилась, умылась и быстро оделась, пока он не передумал. Мне не хотелось оставлять Джеймса без прощаний, но казалось, что лучше не напоминать Эдвину о его присутствии в доме. Мы отправились на такси в ресторан „Уолсли”. Эдвину там нравится. Он заказал английский завтрак, а мне – яичницу-болтунью и копченого лосося. Мне не очень хотелось есть, но я постаралась, хотя от запаха рыбы меня подташнивало. Эдвин был милым и добрым, много шутил, и я постепенно расслабилась.

После завтрака мы вызвали такси и вернулись домой около одиннадцати. Должно быть, Джеймс встал раньше, потому что кто-то убрал все стекло на кухне. Мне стало грустно, что сыну приходится убирать после наших ссор. Я испытывала вину, потому что это я должна была защищать его, а не он меня, убирая беспорядок, чтобы это не завело Эдвина снова. Но муж был спокоен. Спустился Джеймс, и мы поболтали о спорте и его успехах в учебе. Я сделала тосты с сыром, и все было хорошо. Я перестала чувствовать себя взвинченной.

Днем все занимались своими делами. Джеймс выполнял домашнее задание, а я готовилась к следующей выставке в галерее. Эдвин оставался весь день в кабинете, и я старалась не беспокоить его. На ужин я забронировала ресторан, который нравился Эдвину. Мы съели стейк и выпили вино. Потом Эдвин заказал виски. Возможно, он выпил до этого, не знаю. Он выпил намного больше вина, чем я.

После ужина Джеймс отправился на вечеринку в Бэлхэме, а мы с Эдвином поехали домой. Он выпил еще виски и начал злиться из-за того, что Джеймс ушел, хотя должен проводить время с нами. Я допустила ошибку, сказав, что считала, будто Эдвин не хочет видеть Джеймса, и потому Эдвин пару раз ударил меня за то, что спорила с ним. Он бродил взад и вперед, ожидая, когда Джеймс вернется домой. Как только сын открыл дверь в одиннадцать ночи, Эдвин прыгнул на него и сбил с ног. Стал наносить удары по голове и телу. Я кричала и пыталась оттащить Эдвина, а Джеймс побежал вверх по лестнице. Эдвин кричал: „Я убью его на хрен. Я не стану это терпеть”. Он ворвался в гостиную и выпил еще виски, пока я очень тихо сидела на ступеньках. Наконец ярость Эдвина иссякла, и он заснул на диване».



– Я смогу избежать обвинения в убийстве? – спрашивает Мадлен, отрываясь от чтения.

– Не знаю. Это от многого зависит. Лучше всего, если обвинение примет ваш рассказ, – мы напишем им и приложим психиатрическое заключение, и с вами встретится один из их специалистов. И даже если обвинение не примет заявление, ничто не помешает нам обратиться с ним к присяжным. А тут результат сложно предсказать, – говорю я. – Но попробовать стоит, это точно. Учитывая случившееся.

Мадлен встает и отходит на другой конец комнаты:

– Но это правда. Я не видела другого выхода. Это единственное, что я могла сделать.

Закрыв лицо руками и прижавшись спиной к стене, она сползает на пол. Перед глазами стоит ее образ, склонившейся и слизывающей еду с пола. Я вижу, как по ней бьет нога в ботинке. Она начинает тихо хлюпать носом. А я продолжаю читать.



«Той ночью я не спала. Не могла перестать думать обо всем этом. Я знала, что нужно что-то делать, но не знала что. Как только наступило утро, я разбудила Джеймса и вывела его из дома, отправив обратно в школу. Я понимала, что больше не дам его в обиду. Потом я приняла душ и переоделась. Тем утром Эдвин проснулся поздно и весь день со мной не разговаривал. Он закрылся в кабинете, и я не знаю, что он делал. Я не смела выйти из дома, потому что не знала, чего он от меня хочет. Я ждала его на кухне и готовила суп на тот случай, если он проголодается. Эдвин спустился около шести и снова начал пить. Я тоже выпила, чтобы попытаться успокоиться. В его присутствии я тряслась от страха. Он спросил, где Джеймс, и я ответила, что он вернулся в школу. Это расстроило Эдвина, потому что Джеймс не попрощался с ним. Он несколько раз ударил меня в живот, но потом остановился. „Ты настроила его против меня. Я навсегда потерял своего сына, – сказал он. – Я позабочусь о том, чтобы и ты его потеряла”.

И от этих слов что-то лопнуло во мне.

„Не смей больше угрожать моему сыну”, – сказала я. Он засмеялся: „Или что, Мадлен, или что?” Потом он ударил меня по голове, а когда я упала, дважды пнул в живот. „Ты не можешь остановить меня, – сказал он. – Я могу убить вас обоих, когда захочу”. Я не ответила. Он выпил еще и пошел наверх в нашу спальню. Я слышала, как он ходит на втором этаже, а потом все затихло. Я больше не могла это терпеть. Он так часто делал мне больно, и все становилось только хуже. Эдвин не собирался останавливаться. И он сделал очень больно Джеймсу и угрожал убить его. Я правда верю, что он попытался бы убить нас обоих. Я боялась того, что может произойти. Мне казалось, что выбора нет – так сильно я его боялась. Я убедилась, что Эдвин спит, и потом взяла разделочный нож и несколько раз ударила его им. Не знаю, откуда у меня нашлись силы. Я хотела убедиться, что он умер и не сможет больше навредить нам. Что-то взяло надо мной верх, и я просто продолжала бить, оставляя глубокие и мелкие порезы. Крови было столько, что она капала с моих рук и текла по лицу, но я не могла заставить себя остановиться».



– Мадлен, вы в порядке? – спрашиваю я.

Она все еще сидит на полу, хотя ее всхлипы уже затихли.

– Да, наверное, – говорит она.

– Не могу гарантировать, что суд присяжных примет ваше заявление. Но, на мой взгляд, сказанное вами равняется самозащите или потере контроля. Значит, мы можем настаивать, что речь идет не об убийстве, а о непреднамеренном убийстве. Нам нужно показать, что вы боялись расправы – на что у вас были все причины – не только над собой, но и над Джеймсом. И, во-вторых, Эдвин угрожал убить вас обоих, вас и Джеймса. Я честно считаю, что свидетельств хватает, чтобы вы предстали перед судом присяжных, – вы убили Эдвина, страдая от потери контроля, боясь его новой вспышки жестокости. У нас есть отчет психиатра, настоящий, тот, в котором вы рассказали правду, он показывает, что у вас симптомы посттравматического стрессового расстройства и депрессии. У нас есть все доказательства, что Эдвин был жесток с вами. А также изложение Джеймса. Нужно его использовать. Вы согласны? – Я закончила речь со страстью в голосе – не могу позволить ей сдаться.

– Не знаю, Элисон. Честно, не знаю. Ваша вера в мое дело многое для меня значит, но у меня самой такой уверенности нет. Я немного поразмыслю над этим, если можно, хочу все обговорить с Патриком. Я изменю свое признание на «виновна», если он не согласен.

Мадлен встает и, подойдя ко мне, обнимает. Я обнимаю ее в ответ, почти доведенная до слез. Невозможно представить, через что она прошла. Она оказалась сильнее меня. Мы стоим, обнявшись, еще мгновение, а потом расходимся. Она идет к раковине и начинает мыть кружки, я собираю документы. А потом проверяю телефон.

Десять пропущенных звонков. Пять сообщений. Какого черта? Боже, наверно, что-то случилось с Матильдой.

Но нет.

Первое сообщение от Патрика: «Позвони мне».

Второе тоже от Патрика: «Пожалуйста, позвони мне».

Третье, Патрик: «Это все большое недопонимание. Позвони мне».

Четвертое от Патрика: «Пожалуйста, позвони мне. Умоляю тебя».

Пятое сообщение от клерка Марка: «Мисс, пожалуйста, позвоните в вашу адвокатскую контору, это срочно».

Я выхожу на улицу и звоню в офис.

– Никому не говорите, – замечает Марк. – Не упоминайте это при своем клиенте. Но Патрика сейчас допрашивает полиция.

Я молча стою, не в силах ответить.

– По словам Хлои, его пока не обвиняют, но допрашивают как подозреваемого.

– Они сказали… Хлоя сказала – почему? – Но я думаю о сообщении Патрика, его выборе слова «недопонимание», и в животе образуется шар из свинца.

– Она была очень осторожна. Но я думаю, что кто-то подал на него жалобу.

– За что? – спрашиваю я.

– Кажется, это была женщина. Но больше я ничего не знаю.

Марк говорит мне, что на следующий день у меня нет дел, и мы соглашаемся сделать его выходным. Он отключается.

– Все в порядке? – спрашивает Мадлен, когда я возвращаюсь в дом.

– Нет, то есть да, конечно. Плохие новости насчет одного из моих коллег, вот и все. – Я удивлена, как чисто звучит мой голос и не путаются слова. Голова кружится. – Прости, Мадлен, но мне нужно идти.

– Все нормально, – отвечает она, – надеюсь, все будет хорошо.

Паника все возрастает, и я прощаюсь с Мадлен, не глядя ей в лицо и не слыша ее голос. Я машинально иду по улицам Биконсфилда, потому что не могу справиться со сложностями заказа такси. Сижу на станции, глядя, как поезда проезжают один за другим, не проверяя их направление. Мне все равно. Уже темно, и в моей голове носятся его сообщения и сообщения, которые я могла бы отправить. «Позвони мне черт возьми я не сделала этого ты мне не позвонила пошел ты не позвонила разве ты нет я не позвонила нет нет да? Черт тебя дери». Пишу, удаляю, пишу, но не отправляю. Знаю, что мне нужно поговорить с ним, но не знаю, что сказать. Я пытаюсь позвонить ему, но тут сразу же включается автоответчик, а мой телефон сдыхает прежде, чем я придумываю, какое сообщение оставить.

Приехав домой, я прохожу мимо Карла, мимо Матильды, прямо в ванную, где я встаю под душ и включаю холодную воду. Кажется, Карл что-то говорит, но вода смывает слова в водосток. Потом иду в постель, надеясь, что, какие бы кошмары ни принесла ночь, завтра никогда не настанет.

Глава 17

Но оно приходит. Наступает среда.

Матильда запрыгивает на кровать и на меня.

Я игнорирую ее.

Карл трясет меня за плечо.

Я игнорирую его.

Мой телефон не бикает, не звонит.

Я бы все равно его игнорировала.

Я плотно завернулась в одеяло, спрятав лицо в подушку. Завтра настало, и ничего не изменилось. Ничего не исчезло. В голове проносятся фрагменты разговора с клерком Марком. Это не обвинение. Просто допрос. Это не значит, что это правда.

А потом я снова думаю о вечере пятницы в моем доме.

– Перестань, – сказала я. – Остановись.

Но он остановился. В конце концов, он не насильник. Он Патрик.

Но что, если бы он не остановился?

Что, если в этот раз нет?

Это не может быть правдой. Только не Патрик.

Не хочу в это верить.

Не знаю, во что верить.



– Элисон, тебе нужно принять этот звонок. Он из офиса, – говорит Карл, засовывая телефон в мой кокон.

Мне хочется прогнать его, но не могу, сил больше нет. Я выбираюсь из одеяла и прижимаю трубку к уху.

– Да? – Язык прилип к нёбу.

– Здравствуйте, мисс. Простите, что беспокою вас. Знаю, мы согласились, что сегодня у вас выходной, но мне хотелось рассказать вам новости, – говорит Марк.

– Новости?

– Да, мисс. Мы только что получили известие от Хлои из «Сондерс и Ко°». Она подтвердила, что Патрика выпустили под залог в семь часов утра. Ему нужно вернуться туда через неделю. Они рассматривают возможное обвинение в изнасиловании. Очевидно, что его отстранят от работы, пока ведется следствие, поэтому она забирает все его дела. Хлоя просит, чтобы вы позвонили ей сегодня попозже и обсудили с ней материалы убийства.

– Хорошо, ладно, – говорю, садясь и ища ручку.

Я снова веду себя как обычно, но длится это недолго. Я опять падаю на кровать.

– Изнасилование. Ты уверен?

– К сожалению, да, мисс.

– Ты знаешь кто? – Я делаю паузу, снова думаю. – Прости, конечно, мне не стоит спрашивать.

– Нет, мисс. Мы ничего не знаем. Это вся известная нам информация. Хлоя держит телефон рядом, так она сказала. Или можете позвонить ей на рабочий номер. На вашем месте я бы позвонил побыстрее. Она там замоталась.

Марк вешает трубку. Я смотрю на телефон в руке, пытаясь понять, как эти слова могли пробраться через эфир в мое ухо.

– Изнасилование? – спрашивает Карл.

Я подпрыгиваю. До этого я не осознавала, что он все еще в комнате.

– Просто еще одно дело, – говорю я, – которым мне нужно заняться на следующей неделе.

– Ну да. – Карл не выходит из комнаты, а внимательно смотрит на меня. – Не важно выглядишь. Ты позеленела. Снова похмелье?

– Нет, не оно. Вчера вечером я работала. Не знаю, пару раз мне было плохо. Сегодня у меня выходной. – На то, чтобы голос звучал нормально, уходят огромные усилия, дрожь сильная, как извержение Кракатау, грозит мне цунами из слез, но не хочу, чтобы он это видел.

– Плохо? О боже, надеюсь, ты не подцепила кишечный вирус. Я тогда заберу Матильду. – Он быстро уходит. – Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, – говорю я, что значит «да». Да, мне хочется повернуть время вспять, чтобы ничего из этого не произошло, как и этот кошмар, в котором я застряла как в зыбучих песках.

Я снова заворачиваюсь в одеяло и закрываю глаза.



Остаток дня я провожу в постели. Вернувшись домой, Карл проявляет ко мне доброту, готовит мне суп и тост и приносит их в постель. Когда я доедаю, он забирает поднос, и я ложусь обратно в постель, закрыв глаза. Немного позже он возвращается и садится рядом со мной на кровати и смотрит на экран компьютера. Я благодарна за его молчание, за то, что могу обдумать все в тишине. Хотя за моими мыслями весь вечер скрывается лицо Патрика, серое, с красными глазами. Я снова пытаюсь позвонить. Мои руки трясутся так сильно, что мне едва удается набрать его номер. Но его телефон все еще выключен.

В восемь он наконец пишет мне. Я подпрыгиваю от писка телефона, но Карл не замечает, слишком погруженный в работу на своем ноутбуке.

«Она врет, Элисон. Это неправда».

Я удаляю сообщение. Отвечаю:

«Я не знаю, что и думать».

Он отвечает моментально: «Пожалуйста, верь мне. Ты же знаешь меня. Я бы так не поступил. По крайней мере, дай мне возможность объясниться».

Я удаляю и это сообщение и какое-то время раздумываю над ответом.

«Я выслушаю тебя, но не могу ничего обещать. Давай поговорим завтра».

Длинная пауза, а затем:

«Спасибо».

Я выключаю телефон и снова заворачиваюсь в одеяло, полностью закрывшись от мира снаружи.

Матильда заходит проведать меня. Теперь, когда Карл убедился, что, чтобы со мной ни случилось, по крайней мере меня не тошнит, ей можно ко мне. Я снимаю покрывало, и она ложится рядом со мной на кровати и позволяет долго держать ее в своих объятиях. Ее теплое дыхание касается моей шеи, и ее волосы пахнут чистотой. Боль в груди немного отступает, сталь, сдавливающая ребра, слегка ослабляет хватку. Я встречаюсь взглядом с Карлом поверх головы Матильды, и он улыбается, по-настоящему, широко, впервые за многие месяцы. Он садится рядом с нами и на несколько мгновений кладет ладонь на мою руку. Давление на ребра слабеет еще больше, и я вздыхаю.

– Мне нужно ненадолго выйти, Элисон. Ты в порядке?

– Да, думаю, что бы это ни было, оно уже проходит.

– Хорошо. Я тогда сначала уложу Матильду спать… Ты же будешь хорошей девочкой ради мамы, да?

Матильда кивает, явно уставшая, и Карл берет ее на руки.

– Я встречусь с тем клиентом, склонным к самоубийству. Ему все еще плохо, – говорит муж. – Но я вернусь не очень поздно.

Не то чтобы мне было все равно, но я слишком устала, чтобы участвовать в разговоре. Особенно пока с Матильдой все хорошо.

– Без проблем. У нас все будет хорошо.

Карл относит дочь в ее спальню, и, пока он поет ей, я снова укрываюсь одеялом.



На следующее утро после завтрака я направляюсь в офис. Вместе с Карлом и Матильдой я дохожу до остановки и тут вижу свой автобус и бегу к нему, помахав им на прощание. Я приезжаю в контору. Марк с деловым видом выдает мне стопку документов. Они касаются не только дела Мадлен, но и предстоящего суда по обвинению в изнасиловании и мошенничестве, которое уже тянется месяцами. Дело уже близится к суду, и, глядя на папку, я думаю, насколько проще будет, когда оно начнется: три месяца в Чичестер-Рентс рядом с Флит-стрит, и график станет почти нормальным, с девяти до пяти. Я смогу отвозить Матильду в школу и забирать ее оттуда. Я раздумываю над этим и звоню Марку.

– Мы можем достать для меня больше дел с мошенничеством? Или расследованием? Я бы не отказалась от некоторой предсказуемости.

Марк обещает посмотреть, что можно сделать. Я улыбаюсь этой мысли. Это ответ. Возможно, мне стоит подумать о переходе в Королевскую службу уголовного преследования. Возможно, будь у меня работа попроще, я стала бы спокойнее. А если бы я стала спокойнее и лучше контролировала свою работу, то смогла бы полностью сосредоточиться на Матильде и Карле и перестала бы так злиться на саму себя.



Патрик звонит примерно в обед. Я несколько секунд смотрю на свой телефон, прежде чем ответить на звонок.

– Патрик? – произношу я. – Я пыталась связаться с тобой.

– Знаю, – отвечает он. – Прости, было… сложно. Мы можем встретиться?

Я долго молчу, прежде чем ответить. Часть меня хочет увидеться с ним, убедиться, что он не монстр, несмотря на их намеки. Другая часть меня хочет сбежать. Однако после того, через что мы прошли…

– Ладно. Где?

Он называет кафе у Ватерлоо, на улице Кат, и я соглашаюсь, пытаясь скрыть облегчение, что это не близко к Флит-стрит. Я иду пешком и перехожу реку. Приближаясь к месту назначения, я шагаю все медленнее и медленнее.

Патрик сидит в задней части кафе, сжимая в руках кружку. Он кивает, здороваясь, и, когда я подхожу к столу, встает и тянется ко мне. Я медлю долю секунды, но потом позволяю обнять себя. Его прикосновение напоминает мне, что это Патрик, мой друг, мой коллега, мой любовник, и я обвиваю его руками и обнимаю в ответ. Я чувствую, как он резко вздыхает и пару раз всхлипывает. Что-то мокрое течет по моей шее. Я нежно похлопываю его по спине, напряжение из его тела переходит в мое. Наконец он отпускает меня, и мы садимся лицом друг к другу. Он снова хватается за кружку, хотя и не пьет, а просто смотрит в нее. Я больше не могу выносить затянувшееся молчание.

– Патрик, тебе нужно поговорить со мной, – начинаю я одновременно с ним.

– Послушай, я хочу попробовать все объяснить. Все не так, как кажется, – она подставляет меня, чтобы выпутаться, – говорит он.

Я открываю рот и пытаюсь ответить, но не издаю ни звука.

– Я серьезно, Элисон. Ты должна понять. – В его голосе звучит нотка паники.

– Почему я должна понять? – Я с трудом проговариваю слова.

– Потому что мне важно, что ты думаешь. Мне наплевать на мнение других, но не твое.

Я снова сижу молча, пытаясь набраться храбрости. Мне нужно начать соединять точки в цельный рисунок.

– Ты выпущен под залог? – говорю я.

– Да.

– Они еще не выдвинули обвинение? – спрашиваю я.

– Мне нужно вернуться в участок через неделю. В следующий понедельник. Наверное, в данный момент они изучают свидетельства. Сказали, что ускорят дело, – говорит он.

– Зачем его ускорять? – Точки прыгают по воображаемой странице – я знаю, что не могу привести их в порядок, но не могу перестать повторять его слова.

– Из-за того, кто вовлечен в него, – отвечает Патрик.

– Что ты имеешь в виду? Кто это?

Он закрывает лицо руками.

– Расскажи мне, что произошло, – говорю я тверже.

– Трудно, очень трудно. – Он поднимает взгляд, но смотрит не на меня. Он побледнел, и под глазами залегли мешки. Огонь жизни и души компании погас.

– Патрик, ты должен объяснить мне. Это пугает меня.

Он делает глубокий вздох:

– Ладно. Это произошло в понедельник.

– Когда в понедельник?

– Рано вечером, – говорит он. – Вот тогда меня и арестовали.

Я пытаюсь определить временные рамки. Знаю, что утром в понедельник мы говорили о Мадлен и еще раз днем.

– Но я созванивалась с тобой примерно около половины четвертого… Как такое может быть? – спрашиваю я. – Ты тогда разговаривал со мной.

– Да, так и было. Но я пошел кое с кем на обед. Я был пьян. Разве ты не слышала?

Я едва заметно качаю головой. Патрик всегда умел пить.

– И потом, ну, мы снова выпили. Больше, чем стоило бы.

– С кем ты обедал? – Я медленно и четко проговариваю слова.

Он не отвечает.

– С кем ты обедал, Патрик? Полагаю, что этот тот же человек, что подал жалобу?

Он обмякает на стуле – возможно, так он будет выглядеть в шестьдесят. Уставшим, серым. Изнуренным. Он кладет руки на стол перед собой, в форме веера, в лужице чая.

– Пожалуйста, – говорю я.

– Ты должна поклясться, что никому не скажешь. Я рассказал только Хлое.

– Да, я обещаю. Просто скажи мне, пожалуйста.

– Кэролайн Напьер. Вот с кем я обедал. Кэролайн Напьер. И да, жалобу подала она.

Я запрокидываю голову, задыхаясь. Делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание, выдыхаю. Черт!

– Та, которая королевский адвокат?

– Та, которая королевский адвокат, – говорит он.

– Но она замужем. За тем журналистом… – начинаю я.

Кэролайн Напьер – легенда, одна из самых молодых женщин, построивших карьеру в криминально-правовой сфере, одновременно сохранив брак и вырастив троих детей.

– Он бросил ее ради практикантки… Кэролайн была подавлена. Мы были пьяные в стельку, понимаешь? Оба были в одном суде. Лутоне. Поздно утром вернулись вместе на поезде. Я предложил пообедать. Она сказала «да». Мы пили и пили – ее брак разваливается, и она хотела расслабиться. В результате мы пошли в Клеркенвелл, перебрались через забор в один из сквериков. Мы с тобой там раньше бывали. Помнишь? Не думал, что кто-нибудь нас увидит.

– Ты не думал, что кто-то увидит что?

Руки похолодели, и я отмахиваюсь от его напоминаний. Особенная – вот что он сказал. Я почти поверила ему.

– Нас. То, что мы делали.

– И что вы делали? – спрашиваю я спокойным голосом, холодным, как мои руки.

– Хочешь, чтобы я произнес это вслух? – Патрик на грани слез. Его подбородок дрожит.

– Лучше да.

– Казалось, это место уединенное. И было темно. Мы целовались в ресторане. Целовались в пабе. Перебрались через забор, и ей было весело, а там было тихо, и я знаю, что она хотела этого так же сильно, как и я…

– Хотела чего?

– Да ладно тебе, Элисон. Мы трахались. На парковой скамейке. Зачем заставлять меня это говорить?

– Почему ты не хочешь это говорить?

– Потому что ты снова начнешь ревновать, а у меня нет на это сил.

Его слова опускаются на меня, как мухи. Не могу их смахнуть.

– Не думаю, что сейчас это в приоритете, – говорю я, стараясь оставаться спокойной.

– Прости, я не это имел в виду. Я не способен нормально мыслить. Я не это хотел сказать… – Он обмякает на стуле. – Нас арестовали, Элисон. Кто-то увидел, что мы делаем, и вызвал полицию.

Он замолкает, и я думаю, что должна что-то сказать, но слов нет.

– Нас отвезли в ближайший участок и оставили в камере трезветь. Наутро в четверг нам обоим выдали предупреждение за нарушение общественного порядка. Я принял его, а она нет. Протрезвев, она рассказала им, что была слишком пьяна, чтобы согласиться. Говорит, что знала, что целовала меня, но как только мы попали в сад, это было невесело, и она больше ничего не хотела, но я заставил ее заниматься со мной сексом. Она говорит, что пыталась сказать «нет», но была слишком пьяна. Что бы ни произошло, ей гарантируется анонимность. Скоро мое имя может попасть во все газеты, а ее защитят.

Я немею. Чувствую все, каждое движение, тычок, касание. Я там была. Знаю сад, рододендроны, скамейку, запах сухих листьев в воздухе. Я склоняюсь над спинкой скамейки, под ладонями шершавое дерево, и Патрик грубо толкается в меня, а через несколько секунд все заканчивается.

– Ты ничего не скажешь, Элисон?

– Не знаю, что и думать. Это очень серьезное обвинение. Она бы не стала его выдумывать, – говорю я.

– А я, значит, лжец? Спасибо, Элисон, – говорит он, вспыхнув от гнева. Через мгновение он продолжает: – Слушай, я понимаю. Понимаю, как это все сложно. Но она думает только о себе, – говорит он. – Это правда умно, если посмотреть на это объективно. Я думаю, они не станут обвинять меня – доказательств недостаточно. Возможно, она даже заберет заявление, чтобы очистить совесть. Но, подав такое обвинение, она навсегда получит анонимность. О ней никогда не узнают. Для нее эта ситуация выигрышная.

Я смотрю на Патрика. Снова вспоминаю вечер в моем доме, то, как он не останавливался. Мне нужно признать, что он способен на изнасилование. Однако я колеблюсь. Его слова кажутся совершенно абсурдными, их и обсуждать не нужно, но все же в них есть логика. Логика, рожденная отчаянием, возможно, но все же логика.

– Ты правда думаешь… – начинаю я.

– Правда думаю, Элисон. Правда, – говорит он, наклоняясь ко мне. Он кажется оживленнее, чем раньше, и цвет возвращается на его бледное лицо. – Это понятно. Она явно думает о себе, но не обо мне. Она просто рассчитывает, что меня не обвинят. Посмотри на статистику. Такое изнасилование нельзя доказать в суде. Она пила весь день, была пьяна, следов насилия нет, свидетели говорят о сексе без намека на отсутствие согласия…

– Ладно, ладно, я понимаю. Понимаю, что ты имеешь в виду. Она рискует, однако они могут обвинить ее в трате времени полиции. Или в чем-то похуже.

– Кэролайн Напьер, королевского адвоката? Кто станет подозревать ее в таком? Все поверят ей. Лучшее, на что я могу надеяться, так это, что они решат, что доказательств недостаточно, она заберет заявление и все закончится прежде, чем начнется что-то серьезное. Я почти уверен, что так все и будет. Но я знаю, что любой услышавший это заявит, что нет дыма без огня… – Он делает паузу. – Ты веришь мне?

У меня кружится голова.

Я знаю, какой Патрик. Я слышала, какая Кэролайн Напьер.

Она бы не говорила такого, если бы это было неправдой. Зачем ей устраивать себе подобное? Я была адвокатом на паре судов по делу об изнасиловании, в которых она была прокурором. Кэролайн точно знает, что происходит, когда кто-то подает заявление, все нарушения, все проверки. Меня накрывает волна сострадания при мысли о том, через что ей пришлось пройти. Никто бы не стал такое придумывать.

– Пожалуйста, Элисон. Скажи что-нибудь. Хоть что-то.

Но с другой стороны… Явно в данный момент она не в порядке. А люди поступают очень глупо, когда они не в порядке. Рухнувший брак, слишком много алкоголя, арест в разгар веселья. Арест…

– Я вижу, что не все здесь ясно, – говорю я. – Но ты поставил себя в очень плохое положение.

Мне даже не хочется наезжать на него за то, что трахнул кого-то другого. Думаю, это уже в прошлом.

– Это не должно было произойти, – говорит Патрик. – Даже если бы не было этих последствий. Знаю, тебе это не нравится, и я не хочу делать тебе больно. Ненавижу делать тебе больно. Ты лучшее, что есть в моей жизни.

На мгновение мое сердце подскакивает, но потом реальность сказанного им доходит до меня. Я замужем за другим мужчиной. У меня есть дочь. У нас с Патриком не те отношения, которые я назвала бы значительными, даже учитывая всю эту драму и суматоху. Он получал от них удовольствие, и я тоже, пусть и в другом смысле. Для меня они стали утешением и укрытием, облегчением, что кто-то хочет меня, а не отталкивает. Но лучшее в моей жизни? Это в любом случае не Патрик. Это только Матильда. Я снова смотрю на него. Такое впечатление, что между нами открылась пропасть, бездна, которую не пересечь. Столкнувшись с потерей своей репутации, Патрик уже сам на себя не похож, съежившийся, небритый. Если все обернется для него не лучшим образом, он потеряет свободу и карьеру. Мне хочется посочувствовать ему, но мысль о том, через что прошла Кэролайн, засела в моей голове.

– Пожалуйста, Элисон, скажи, что поддержишь меня. Мне сейчас очень нужен друг, – говорит он.

Задумавшись на секунду, я беру его за руку, пытаясь не отдернуть свою при прикосновении его пальцев. Потом встаю и ухожу.

На пути в контору я покупаю сигареты и курю, стоя в дверном проходе. Это все стресс, нахожу я себе оправдание. Если когда и покупать сигареты, то сейчас. Но дым попадает мне в нос, отчего глаза начинают слезиться, и внезапно все вызывает у меня отвращение: и запах, и вкус – все. Я беру пачку и комкаю ее, а потом выкидываю в ближайший мусорный бак.



Вернувшись в офис, я несколько часов работаю над документами и в три говорю Марку, что мне нужно домой. Пишу Карлу, чтобы сообщить, что заберу Матильду, и он рад. Говорит, что сможет тогда принять еще одного клиента. Потом я выключаю телефон. Не хочу, чтобы мне присылали угрозы с неизвестного номера. Я еду на метро в Холлоуэй и снова иду в «Вэйтроуз», но в этот раз быстрее, пробегая по рядам как профессионал. Ни стейка, ни овощей для соблазнения, просто обычная стряпня дома: ингредиенты для рыбного пирога и лазаньи и шоколадный торт, который мы с Матильдой можем приготовить вместе, почти так же, как она с мамой Карла.

Когда я прихожу за ней, Матильда рада меня видеть. Я болтаю с мамами, ждущими у ворот. Атмосфера здесь дружелюбная и расслабленная. Теперь я не могу вспомнить, почему я так сильно их ненавидела, почему считала их такими ужасными. Они приветливые. Милая женщина в очках и большом джемпере рассказывает, как ее дочери Сальме нравится играть с Матильдой, и предлагает организовать им встречу, чтобы они поиграли вместе. Мы обсуждаем нашу общую ненависть к клубам по плаванию, и она смеется, когда я пародирую миссис Андерсон.

Она кладет руку на мою и говорит:

– Не знаю, как у тебя это получается – работать и заботиться о Матильде одновременно. – Она так открыто это говорит, так искренне, что в этот раз мне не хочется скривиться, услышав такое клише.

Я понимаю, что в горле засел ком, и несколько раз кашляю, чтобы прочистить его, прежде чем говорю:

– Нелегко, но Карл очень помогает.

– Она милая девочка, – говорит мама Сальмы.

– Спасибо, – отвечаю я со всей искренностью.

Дети начинают выходить из школы, и мы с этой мамой расходимся на поиски своих дочерей, но, прежде чем уйти, она говорит:

– Кстати, меня зовут Рания, было приятно поболтать.

– Мне тоже. Я Элисон.

– Некоторые из нас собираются через несколько недель сходить вместе в ресторан. Хочешь пойти? – спрашивает она.

Инстинкт немедленно подсказывает мне отказаться, но тут появляется что-то другое: маленький зеленый росток на морозе. Уже так давно…

– Да, хочу. Знаю, я редко бываю… – говорю я.

– Значит, еще больше причин прийти. Нам бы хотелось познакомиться с тобой получше, – говорит Рания. – Кажется, у меня есть твоя электронная почта. Я и тебе пришлю приглашение.

– Спасибо, это очень мило. – И так и есть. Я говорю серьезно. Ее открытость растапливает что-то во мне.

– У тебя есть WhatsApp? Знаешь, там есть группа класса.

Я качаю головой, улыбаюсь, и мороз снова возвращается. Я сразу же, через несколько дней, удалила приложение, потому что вечное нытье о пропавших носках и домашнем задании лишало меня воли к жизни.

– Не могу винить тебя, это ужасно раздражает, – говорит Рания, и лед снова тает.

– Это было чересчур, постоянно все эти уведомления, – замечаю я, и она смеется.

– Я выключила уведомления, – говорит она, – но не говори никому об этом.

Мне почти хочется обнять ее. Такое впечатление, что это мой первый нормальный разговор за много месяцев. Я столько времени потратила на мучения из-за дурацких мужчин, стресс из-за правил школьных ворот. Больше никогда.



Мы с Матильдой идем домой, держась за руки. Я готовлю рыбный пирог, пока Матильда рисует собак и пишет историю о слоне для своего домашнего задания. Когда она заканчивает, я позволяю ей поиграть на айпаде. Я сварила яйца, чтобы положить их в пирог, и стою, засунув руки под кран, снимаю скорлупу. Я собираюсь нарезать их на четвертинки, но потом вспоминаю о машинке для резки яиц, которую мама Карла подарила мне на Рождество три года назад, когда Матильда еще была в детском саду и ей нужно было готовить обед каждый день. Я развернула коробочку, которую она мне дала: внутри машинка для резки яиц и формочки-динозавры для сэндвичей, а также милые маленькие пластиковые контейнеры для фруктов. Послание звучало так громко, что чуть ли не оглушило меня. Я натянула на себя улыбку и запихнула открытую коробку в шкаф кладовки.

Теперь я роюсь в этой кладовке, отчаянно надеясь, что она еще там, спрятанная за средствами для мытья и пластиковыми пакетами. Я вытаскиваю все оттуда, и вот они, домашние дела, которые я избегала все это время. Коробочка покрыта слоем пыли, но внутри все предметы всё равно что новые. Я вытаскиваю машинку для резки яиц и достаю ее из упаковки, а потом отношу на кухню.

– Что ты делаешь, мама? – спрашивает Матильда, отрывая взгляд от iPad.

– Это машинка для нарезки яиц, – отвечаю я. – Я положу кусочки яиц в рыбный пирог.

– Звучит вкусно. Люблю яйца. Могу я помочь?

– Конечно, мне просто нужно понять, как все это работает.

Мы стоим рядом друг с другом у разделочной доски, а перед нами лежит маленькое белое приспособление. Я беру яйцо, сваренное вкрутую, и кладу на дно машинки для резки, а потом нажимаю на верхнюю часть с проволокой. Мгновение кажется, что ничего не произошло, яйцо все такое же идеально овальное, как и раньше, но, когда я беру его в руку, оно разваливается на тонкие идеальные дольки и золотистый желток.