— Да, хэнгэраунды[64], хэнги. Они такие ребята на подхвате, но хотят быть принятыми в клуб. Короче, после этого он спросил, какую песню мне поставить. Но у меня лишь одна любимая. Ее и попросила.

— Какая?

— Угадайте.

Кай пожимает плечами и молча ждет ответа.

— Wuthering Heights Кейт Буш. Сказала ему про песню — и плюхнулась в кожаное кресло, которое с годами стало совсем мягким. Я лежала в нем поперек, перекинула ноги через подлокотник, свободно болтала ими и старалась выглядеть расслабленной. Но на самом деле я очень боялась. Я чувствовала себя добычей, которую мужчина загнал в свою пещеру.

Bad dreams in the night, they told me I was going to lose the fight[65].

Девушка тихонько напевает, и Кай узнает эту песню. Он никак не может взять в толк, чего ради девушка разыгрывает перед ним представление. Они почти не продвигаются. Его из раза в раз кормят какими-то байками.

— Я и тогда подпевала, но мужчина сказал, что это просто кошмар. Он сел на кожаный диван напротив меня. Ненавижу кожаные диваны, особенно когда на мне джинсовые шортики. Знаете, как противно прилипают ляжки?

Девушка выдерживает паузу, затем продолжает.

— Я перестала петь, когда он достал откуда-то из-за спины пистолет и спокойно положил его передо мной на стол. Несмотря на шок, я хотя бы догадалась поинтересоваться, заряжен ли пистолет. Он велел мне угадать — я сказала, что заряжен.

Мужчина ничего не ответил, просто ушел на кухню смешать нам джин-тоник. Песня почти закончилась. Со своего кресла я видела, как он уверенно налил джин в два высоких стакана, а потом зажигалкой открыл бутылочки с тоником. Он протянул мне коктейль и вдруг широко улыбнулся. И я тут же забыла о пистолете. Вернее, теперь пистолет не пугал меня, а вызывал приятное чувство безопасности, и это возбуждало. Никогда раньше мне не доводилось быть одновременно такой уязвимой и такой защищенной. На самом деле, это довольно сложно внятно объяснить. Чуть позже до меня дошли слухи о том, что свою бывшую Академик сильно избивал.

Девушка наматывает на палец торчащую из джемпера нитку — и резко обрывает ее.

— Романтическую атмосферу нарушили вломившиеся к нам байкеры. На тот вечер у них была намечена какая-то важная вылазка — ответный набег, — продолжает девушка, не давая Каю и слова вставить.

— Я видела, как они скрылись в подсобке, а возвратились из нее уже с оружием в руках, — говорит она. — Тогда я посмотрела на мужчину другими глазами. Он стал по-настоящему пугать меня. Я просила его туда не ехать — естественно, он плевать хотел на мои слова. Стало ясно, что ради клуба он готов на все, что клуб превыше всего. Наверное, уже тогда я четко осознала, что такая конкуренция мне не по зубам.

Кай понимает, что всерьез волнуется за девушку. Тянуться к людям старше себя, даже если это суровые и опасные мужчины, вполне естественно, но байкерская группировка — последнее место, куда стоило бы идти за вниманием и любовью. Должен же быть какой-то способ вырвать девушку из пасти этого клуба. Пока не стало слишком поздно.

СААНА

— Вы Саана? — уточняет Абди, увидев женщину в пустующем холле Метрополии.

— Круто, что вы записываете подкаст, — говорит он. — Какая-то жуть происходит, но вы хотя бы привлекаете к ней внимание, не даете забыть. Сам я сейчас в какой-то прострации.

— Наверное, уже встречался с полицией? — спрашивает Саана.

Абди кивает. Несмотря ни на что, от него веет уютом и непринужденностью — Саане очень приятна компания этого паренька.

— Я уже передал полиции копии всех материалов. Но вас же интересовали какие-то конкретные кусочки? — спрашивает Абди, когда они усаживаются перед монитором.

Абди кликает на папки.

— Секунду, компу нужно время подумать, — сообщает он. Саана же со всей осторожностью отхлебывает кофе из стаканчика в синюю клетку. Он наполнен до краев, и она морально готовится обжечься о раскаленный напиток.

Абди с легким шипением открывает колу, купленную в автомате.

— Даже не представляю, каково тебе сейчас, — неуверенно произносит Саана. — Вы втроем снимали фильм, а теперь двое… Когда два друга просто взяли и…

Саана пытается подыскать верное слово: — Пропали.

Абди молчит.

— Что говорит полиция?

— Без понятия, — отвечает Абди. — Они сами разводят руками. Мне иногда хочется просто сквозь землю провалиться. Но почему всё так? Я же вообще ничего не сделал.

— Как считаешь, почему из вас троих — именно они? Чем ты от них отличаешься?

— Вы прикалываетесь? — говорит Абди, вытягивая руки в стороны. — Гляньте на меня. А теперь вспомните их. Небо и земля.

Саане неловко: на это она точно не намекала.

— Я больше о том, было ли у Йоханнеса и Йеремиаса какое-то общее дело? Мог ли ты не знать о чем-то подобном?

Абди озадачивается.

— Мог, конечно. Иногда они оставались на острове после съемок — чтобы побухать.

— Когда ты в последний раз видел Йеремиаса? — спрашивает Саана.

— В среду. Здесь, в универе.

— То есть за день до исчезновения. Он вел себя как обычно?

— Как по мне, был немножко на взводе, — бормочет Абди. — Сидел там, где вы сейчас.

Саана начинает ерзать на стуле.

— И чем вы тут занимались?

— Йеремиас все время монтировал. А я страдал фигней — торчал в телефоне.

Абди допивает колу.

— Короче. Тут у нас все материалы, — говорит он спустя секунду, прокручивая колесом мыши внушительный архив папок. — Так что конкретно вы хотели посмотреть?

Саана открывает на телефоне фото одной из страниц той тетради: Пятница 14.06. 41:00. Четверг 18.07. 08:13.

— Откуда это у вас? — удивляется Абди.

— Отставить вопросы, время не ждет, — смеется Саана, и Абди ей повинуется.

— Так, тут у нас съемки от 18 июля, — сообщает Абди, нажимая на файл. — А 08:13 — это где-то здесь.

Они напряженно всматриваются в изображение.

Посреди внушительных зарослей тростника раздается пронзительный крик, и в воздух взмывает огромная черная птица. Ветер волнует озерный бурьян — трава движется в гипнотическом золотом танце. Саана озадаченно склоняет голову набок. В этом отрывке… не происходит ничего.

— Это точно он, — уверяет Абди, заметив Саанино замешательство.

— И зачем тогда было его отмечать? — спрашивает Саана вслух, однако больше для себя.

— Может, просто удалась картинка, хороший пейзаж. К тому же птица-то непростая — серая цапля, — усмехается Абди. — Я до этого фильма вообще никого, кроме чаек, не знал. Даже если с остальным ничего не выйдет, так хоть про птиц кучу всего прочел, — говорит он, раздуваясь от гордости.

— Но почему птица так себя вела? — рассуждает Саана.

Будто цапля вырвалась из чьей-то хватки.

Абди открывает другую папку. Саана краем глаза за ним наблюдает. Как можно оставаться таким невозмутимым, когда с окружающими тебя людьми происходят ужасные вещи? Может, Абди знает больше, чем кажется? Или это его способ маскировать страх?

— А это мы отсняли 12-го числа, — тихо говорит он.

Когда видео доходит до отметки в сорок минут, Абди ставит картинку на паузу, чтобы Саана ничего не упустила.

— Скоро будет нужный отрывок.

Они с любопытством ждут, что же там такое. Видео воспроизводится с прежней скоростью, однако создается впечатление, что секунды стали длиннее.

— Смотри! — выкрикивает Саана, и Абди вздрагивает.

Далеко, в самом конце тропинки, стоит темный силуэт. Абди отматывает немного назад, чтобы увидеть, как именно он входит в кадр и как выходит из него.

— Кто он? Вы так и задумывали? — спрашивает Саана, но Абди не знает.

— Это были съемки без оператора. Камера была закреплена на штативе. Не факт, что Йеремиас там вообще стоял.

— И в кадре появился тот, кто позже чем-то заинтересовал Йеремиаса, — говорит Саана. — Ведь он отметил именно этот момент. Силуэт появляется вон там и какое-то время просто стоит. А можно как-то детализировать изображение? — с надеждой спрашивает Саана.

— Нет, это нельзя. Увеличить — увеличу, но там все пойдет пикселями, — отвечает Абди.

Они в полном молчании пялятся на картинку. Силуэт может принадлежать и мужчине, и женщине. Саана снимает на телефон застывшее на экране изображение. Кто этот человек и чем он привлек внимание Йеремиаса?



Кофейный стаканчик наследил на белоснежной парте коричневатыми кругами. Саана и Абди просидели у монитора несколько часов. Перед глазами до сих пор всплывают то тростниковые стены, то лицо Роя Куусисто — загадочное, обветренное и время от времени что-то говорящее.

— Ну, сегодня мы отсмотрели материалы первых четырех съемочных сессий, — сообщает Абди после того, как они проторчали в компьютерном классе целую вечность.

Саана открывает блокнот. Она даже ничего не записала. На просмотренных видео нет ничего, что само по себе указывало бы на возможность непредумышленного убийства или скрытую в Куусисто жажду крови. Саана идет выбросить стаканчик в мусорную корзину. От долгого сидения ноги сильно затекли.

— А, есть еще кое-что, — говорит Абди. — Рядом с домом в лесу мы установили камеру, чтобы можно было запечатлеть природу в ее первозданном виде. Мы хотели показать, как течет время и то, как Рой бродит туда-сюда в одиночестве, слоняется по дому изо дня в день и не уезжает оттуда, какие бы холода на дворе ни стояли. Не уезжает, хотя на зиму остров закрывается и даже овец уводят в другое место. Хотели такой гиперлапс намутить, понимаете.

Саана склоняется над монитором. Видео начинается с того, что перед камерой сидит Абди и машет рукой в объектив. Другие парни стоят поодаль, на фоне дома, и тоже смотрят в объектив.

— Это Йоханнес? — спрашивает Саана, указывая на парня рядом с Йеремиасом.

— Ага, — отвечает Абди.

На видео он поднимается и подходит к остальным. Через какое-то время они перестают обращать внимание на камеру и занимаются своими делами — начинается тихая фиксация всего происходящего. Йеремиас смеется. Беззвучно: камера сохраняет лишь изображение. Саане совсем не хочется смеяться: осколки жизней пропавших людей вряд ли могут настроить на позитив — скорее наоборот. От накатившей тоски разрывается сердце. Похоже на чувство, преследующее ее на кладбищах. Своеобразное оплакивание того, с чем никогда толком и не сталкивался.

— Я могу поставить на ускорение. Захотите замедлить, нажмите вот сюда, — показывает Абди, и Саана остается смотреть.

Дом стоит на месте, словно оцепенев. Какое-никакое движение создают плывущие по небу облака и случайно попадающие в кадр птички. В зарослях появляется темный силуэт, и Саана замедляет воспроизведение, чтобы рассмотреть его получше. Овечка. Саана усмехается.

Они уже собираются уходить, когда Саане бросается в глаза папка на диске Z: Йеремиас.

— Что это? — произносит она и, заинтригованная, наводит курсор на папку, созданную на сетевом диске 28 августа. За день до исчезновения Йеремиаса.

ХЕЙДИ

— На сегодня всё, спасибо, — говорит Хейди.

Только что закончилась третья в ее жизни групповая тренировка, где Хейди выступала в роли наставницы. Попрощавшись с подопечными и собрав в корзину раскиданные по полу боксерские перчатки, Хейди открывает окно, чтобы хоть как-то освежить помещение. Кажется, будто татами в спортзале «Кабельного завода»[66] насквозь пропитались потом тысяч и тысяч учеников. Какого размера должно быть окно, способное выветрить эту вонь?

Хейди смотрит на свое отражение. Надо же, из ученицы превратилась в тренершу. Сначала Юлия просто намекала, потом начала умолять, мол, всего лишь на осень, Хейди, пожалуйста, подумай над этим, чего там сложного. Раньше одна мысль о том, чтобы что-то у кого-то вести, моментально вызывала у Хейди приступ неконтролируемой паники, однако Юлия умеет убеждать. Пришлось согласиться. Женщины, которые занимались в группе самообороны и единоборств, благодарно встретили Хейди, а сегодня она впервые ощутила удовлетворение от своей новой роли. Кто знает, вдруг каждая комбинация, каждый удар и каждый прием в итоге сделают этих женщин настолько сильными, что, случись беда, они применят все свои навыки и смогут защититься?

Вытерев краем футболки пот со лба, Хейди проходит в раздевалку. Там пусто: наверное, все ушли. Она снимает спортивный костюм, оставляет его лежать кучкой у шкафчика и заходит в душевую. Какая-то жизнь есть лишь в одной кабинке. Хейди пускает воду, и женщина в углу оборачивается посмотреть на нарушительницу спокойствия.

— Привет, — говорит Хейди, невольно засматриваясь на прекрасную женскую грудь. «Внизу все выбрито», — успевает подумать она, прежде чем заставляет себя перевести взгляд на что-нибудь другое.

Она с усмешкой вспоминает назидательные слова Юлии: «Что бы ни происходило, никогда не заводи романов на работе». Тогда Хейди послушно отдала ей честь, подняв руку к виску, а потом игриво добавила: «Торжественно клянусь». Тогда это предостережение показалось Хейди смехотворным. Естественно, она как наставница не станет тут же кидаться на своих учениц. Однако прямо сейчас, чувствуя, как эта дерзкая дама с интересом на нее поглядывает, Хейди понимает, что самое время пересмотреть приоритеты.

Взгляд женщины буквально прожигает спину. Хейди быстро освежается и уходит обратно в раздевалку. Их шкафчики тесно прижаты друг к другу, а вокруг ни души. Хейди чувствует, как женщина невозмутимо проходит мимо нее, полностью обнаженная. Они соприкасаются плечами. «Неужели кажется? Неужели все настолько плохо, что моя фантазия взрывается на пустом месте?» — думает Хейди. С нее слетела вся уверенность. Она поворачивается к женщине, прикидывая, как начать разговор. Ляпнуть что-нибудь из соседнего шкафчика? А что, в бассейне постоянно такое происходит, ничего не знаю. Однако вокруг по-прежнему тишина, а Хейди начинает молча одеваться. Женщина одаривает Хейди теплым взглядом.

— Спасибо за тренировку, — говорит она, не отводя взгляда.

И до сих пор голая, кстати. Хейди не знает, куда девать глаза. Ей на ум приходят разом все те случаи, когда она неверно считывала невербальные сигналы, когда подходила к тем, с кем ничего и никогда бы не срослось. Но Хейди слишком стара для заигрываний. Будь она посмелее, просто подошла бы и спросила в лоб: «Вы, конечно, извините, но правильно ли я понимаю, что между нами искрится воздух?» Однако ничего такого она не скажет. Вместо этого приходится спросить, долго ли женщина занимается в группе.

Женщина в ответ прищуривается и неторопливо, как в замедленном кино, кладет полотенце на скамейку перед шкафчиком. Затем вновь поворачивается к Хейди и подходит ближе: в ее глазах читается неприкрытый интерес. Хейди улыбается ей и тянется обнять за плечи.

Во время поцелуя Хейди думает лишь о странности происходящего. Ее просто-напросто уносит, и все торжественные клятвы, данные Юлии, скоро пойдут по известному адресу. Их обеих накрывает желанием.



После секса женщина, довольно улыбаясь, достает вещи из своего шкафчика и торопливо одевается. Ее волосы не успели просохнуть как следует, и на серой футболке остаются влажные разводы.

Хейди сидит на скамейке, апатично наблюдая за чужой активностью. Она почти решается по-человечески познакомиться с этой шикарной дамой и предложить ей куда-нибудь сходить. Но вдруг замечает, как женщина достает из кошелька какую-то блестящую штучку. Хейди забавляет мысль о том, что это — монетка в пять центов, щедрая плата за секс, однако желание поржать быстро улетучивается: это блестит кольцо, и сейчас его как раз надевают на безымянный палец левой руки. Женщина захлопывает дверку опустевшего шкафчика.

— Ну, мне пора, — говорит она, глядя вместо Хейди на холодный серый пол. — Если хочешь, можем притвориться, что этого не было.



Несколько часов спустя Хейди лежит дома в постели, прокручивая на пальце черное смарт-кольцо Oura. В последнее время на статистику сна даже страшно смотреть. «Что толку от кольца, которое говорит, что у меня все плохо», — думает Хейди. Это и без кольца понятно. Но снимать не будет: чудо-гаджет влетел ей в копеечку.

Хейди смотрит в потолок. Она вся в раздумьях. Под одеялом слишком жарко, без одеяла слишком холодно, а в голове — полный хаос. Она уже пошпионила в интернете за той дамой из группы и нашла ее фотографии с мужем и детьми. Хейди пытается прислушаться к ощущениям: наверное, нужно чувствовать себя использованной? Но нет, Хейди просто смиряется со случившимся и с удовольствием прокручивает в голове жаркие моменты близости. «А раньше мне и такого хватало, — вздыхает она. — Почему же теперь хочется большего?»

Когда Хейди заставляет себя встать с постели, ее мозг моментально переключается в рабочий режим. Она вдыхает полной грудью. Сегодня она не станет заглушать свои ощущения виски.

ЯН

— Спасибо, что нашел время, — Ян приветствует Кая.

— Да брось, мне все равно неловко, что не смог прийти пораньше. Еле удалось вырваться: график расписан по минутам, — произносит Кай, окидывая взглядом пустующий офис.

— Не сомневаюсь. Главное, что вырвался. У нас каждый час теперь на вес золота, — говорит Ян, подходя с Каем к стене с материалами.

Он тут же вводит профайлера в курс дела. Пройдясь по основным моментам, они еще какое-то время внимательно рассматривают стену, увешанную деталями происшествия.

— Для начала мне нужно сформировать в голове цельную картину преступления, а потом уже строить предположения относительно того, по какому сценарию все могло развиваться и как вел себя субъект, — напоминает Кай.

Ян прекрасно знает за собой привычку бежать впереди паровоза, поэтому он никого никуда не торопит, позволяет Каю действовать по наитию. Результаты обычно впечатляют, хотя методы Кая кажутся более чем сомнительными.

— Сейчас нас интересует, идет ли речь о серийном убийце, — говорит Ян, не отводя взгляда от стены. — Хотя труп только один, — тихо добавляет он.

— Если представить, что Йоханнес — первая жертва, а Йеремиас — вторая, то почему нет. Субъект в любом случае перешел черту, он уже убил человека. Преступив черту, субъект с каждым разом чувствует себя все свободнее, хотя бывает и наоборот: когда преступление настолько шокирует субъекта, что впредь он зарекается иметь дело с чем-то подобным. И в этом случае о серийном убийце мы говорить, безусловно, не можем.

Ян нетерпеливо кивает.

— Тисовый яд был принят через рот, что не указывает на импульсивность. Опираясь на это, можно предположить, что все было спланировано, — рассуждает Кай вслух. — Импульсивный субъект непременно оставил бы следы, его присутствие было бы более заметным.

Ян приободряется. Видимо, они тут не напрасно собрались.

— Каким был интервал? — спрашивает Кай.

— Йоханнес Ярвинен умер семнадцать дней назад. Между исчезновением Йеремиаса и смертью Ярвинена — ровно неделя.

— То есть труп нашли довольно давно, но на след субъекта выйти до сих пор не получается. Это может воодушевлять его, давать повод сильнее поверить в себя, а значит — начать действовать более рискованно, более необдуманно.

— Может ли субъект желать, чтобы кто-то его остановил? — спрашивает Ян.

— Мы плохо понимаем его мотивы. Осознает ли он последствия своих действий? Стремится ли угодить в ловушку? Стремится ли к тому, чтобы его спасли от себя же самого? В данный момент я могу лишь выдвигать гипотезы, да и те практически ни на чем не основаны.

— Нам все пригодится. Слишком уж мало известно о субъекте, — говорит Ян.

— Не стоит отметать сценарий, включающий в себя жертвоприношение — природе в целом и лесу в частности. Или то, что жертва принесла себя в жертву субъекту, что вполне может быть следствием навязчивого желания субъекта связать себя и жертву навечно, — размышляет Кай.

В полной задумчивости мужчины ненадолго садятся.

— Что с подозреваемыми? Есть наметки? — спрашивает Кай, нарушая неестественно долгое молчание.

Ян поднимается и послушно делится информацией.

— Рой Куусисто — эксцентричный человек, к тому же связанный с Йеремиасом. С Йоханнесом он тоже виделся. У Абди, их общего друга, есть алиби и на момент смерти Йоханнеса, и на момент исчезновения Йеремиаса. На Ламмассаари живет одна пенсионерка, Айла, и вот у нее нет никакого алиби на момент исчезновения. Согласно одной из наших версий, убийство может быть связано с древними верованиями, какими-нибудь ритуалами, а за всем этим стоит человек, проявляющий живой интерес к силам природы. Рой, конечно, прекрасно подходит. Однако вот что подозрительно: тот, кто действовал так незаметно и осторожно, умудрился оставить на месте преступления четкий след от сапога и чуть ли не вручил полиции рюкзак убитого парня.

Кай кивает и берет себе стул.

— По другой версии, во всем как-то замешана личная жизнь парней. Пока нам не удалось найти тех, кто хотел бы навредить Йоханнесу или Йеремиасу, но оба парня могли состоять в отношениях, о которых мы до сих пор не знаем, — продолжает Ян. — Плюс недавно всплыл мотоклуб «Волки Эм-Си». Их причастность к происходящему еще под вопросом. Известно лишь, что эти байкеры обычно не заморачиваются с тисовым ядом, если хотят кого-то убрать.

— На этом все? — спрашивает Кай.

Ян нехотя кивает.

— На этом все.

Закрыв глаза и замолчав, Ян дает Каю возможность как следует переварить услышанное. Под веками, в темноте, разворачивается калейдоскоп из мостков, вышек для наблюдения за птицами и многоэтажек на Арабианранта. В голове Яна, словно на быстрой перемотке, прокручиваются места и события. Он идет по мосткам, в самом сердце мятежного тростника, и мысленно останавливается на Ламмассаари.

— Ты сказал «Волки Эм-Си»? — задумчиво переспрашивает Кай спустя некоторое время. — У меня есть одна клиентка. Ее случай, мягко сказать, странноватый, — бормочет он.

Ян моментально оживляется.

— Она в клубе?

— Не в клубе, скорее, в числе приближенных, — поправляет Кай.

Ян к нему внимательно присматривается. Создается впечатление, что слова эти даются Каю с трудом: он избегает прямого взгляда, будто чего-то недоговаривает. Впрочем, это вполне естественно, когда по рукам и ногам связан врачебной тайной. С другой стороны, помощь в расследовании убийства — достаточно серьезный повод для того, чтобы сделать исключение.

Когда Кай уходит, Ян внезапно осознает, который час. Поздний. Причем поздний настолько, что Саана, должно быть, уже сладко спит. Но попытаться все-таки стоит. Запрыгнув на велосипед, он мчится в Валлилу. По сравнению с проезжающими мимо, шипящими шинами автомобилями, Ян просто плетется. Небо почти черное, но фонари, заботливо расставленные вдоль дороги, не дают ночным путникам заплутать. Велопрогулки Яна по жизни совершаются в несколько неожиданное время: то ни свет ни заря, то под покровом ночи. Когда мало кого встретишь по пути. Одинокие поездки дарят ощущение свободы: нет постороннего шума, нет суеты, можно вдохнуть полной грудью.

Ян сверяется со своим навигатором от Garmin. Еще полчасика — и он прижмется к Саане в теплой постели.

АЙЛА

Айла зажигает масляную лампу. Ее огонек начинает сверкать, освещая каждый угол крылечка. На столе террасы жалобно просит цветов пустующая ваза. Айла набрасывает на плечи свою сизую шаль и думает, не сходить ли за букетиком. За ней повелось время от времени наведываться к той симпатичной клумбочке, за которой так хорошо ухаживает фонд «Асио». О Рое она не волнуется: этот ничего не заметит. Он вообще плевать хотел на те цветы — пускай себе растут, вянут и засыхают, когда им вздумается.

Наверное, лампу лучше оставить на крылечке: в потемках всегда приятно возвращаться к уютному свету. Айла надевает свитерок и запирает дверь, как вдруг неподалеку раздается громкий хлопок. Айла навостряет уши. Это еще что? Она замирает, прислушиваясь, однако звук не повторяется. Айла потирает виски. Может, это хлопнуло у нее в голове? Или все-таки нет? Порой, когда слишком долго варишься в собственном соку, перестаешь четко разграничивать вымысел и реальность.

Айла еще разок дергает дверь — заперта — и с ключом в руках идет прямиком до мостков Куусилуото. «Что за дивное место», — думает Айла, глядя на небо. В вечерних сумерках резвится парочка гусей. В воздухе витает осень, темнота становится плотнее и глубже. Через несколько недель ей придется оставить свою избушечку, променять растопленный поленьями камин на бездушное электрическое тепло.

Добравшись до Куусилуото, Айла поворачивает в сторону единственного дома — как вдруг слышит оглушительный треск. Сердце выскакивает из груди. «И чего мне так страшно?» — удивляется Айла, продолжая свой путь. Остров она знает как свои пять пальцев, могла бы и в кромешной тьме дойти, куда хотела. Вот и клумбочка виднеется. Напевая себе под нос, Айла наклоняется оценить цветочные богатства. Летний шик постепенно сходит на нет, но что за прелестные фикусы сюда затесались, загляденье! И газончик опрятный. Айла смотрит на сам дом: он возвышается над всем, как темный великан. Она продолжает сидеть у крыльца, скрючившись над клумбой. Внезапно распахивается входная дверь. Слышны торопливые шаги: кто-то спешит спуститься по лестнице. Айла изнемогает от любопытства. Она с трудом приподнимается, чтобы разглядеть двор. Кто это там шастает?

Выйдя из дома, человек в длинной плащовке почти бегом устремляется к лесу. Айла не знает, за каким лихом ее тоже туда несет, но любопытству почти невозможно сопротивляться: нужно пойти за человеком и все хорошенько рассмотреть. С букетиком в руках она идет за человеком по пятам, дышать становится все труднее. Ей только и остается, что смотреть вслед чьей-то спине да развевающемуся на ветру подолу плащовки. Неужто приходил к Рою на посиделки? «Такой же алкаш или самогонщик», — тихонько усмехается Айла. Но ее так и подмывает узнать, о ком конкретно идет речь. Вдруг кто-то из своих, с Ламмассаари? Хотя Рой не то чтобы излучает гостеприимство — скорее, наоборот: люди разбегаются от него кто куда.

Человек направляется к скалам. Уже вечер, людей не видать. И лишь сейчас в ее голову закрадывается подозрение: а что, если этот гость задумал недоброе? Глядя со стороны, вполне резонно предположить, что человек попросту сбегает. Айла решает ни во что не ввязываться и тихонечко уйти восвояси, но, как назло, именно в этот момент спотыкается о толстую ветку. Раздается оглушительный треск. Айла ругается. Букетик рассыпается на отдельные цветы и падает некрасивой кучкой. Айла кряхтит, лежа на земле. Она кажется себе нерадивым жуком, что опрокинулся брюшком кверху и беспомощно сучит ножками в воздухе. В голове проносится страшная мысль: а вдруг Айла не успеет подняться и поспеть к моменту, когда нужно принимать лекарства? Но силуэт вдалеке еще различим. Он остановился и обернулся на шум. Опершись на землю и глубоко вдохнув, Айла все же приподнимается. И видит, как этот Роев гость направляется прямо к ней. Что же делать? Ее прямо оторопь берет. Однако вскоре перед глазами возникает приятное лицо, и Айла немного теряется, когда ей неожиданно предлагают помощь.

— Ох, спасибо, — тяжело выдыхает она, хватаясь за протянутую руку в кожаной перчатке.

— Колено разыгралось, прям спасу от него нет, — сообщает Айла. — И диабет этот проклятый. Я уж было подумала, всю ночь тут проваляюсь, — продолжает она по мере того, как улетучивается страх.

— А вам далеко отсюда? — спрашивают ее, помогая подняться. Руки в перчатках собирают разбросанные по земле цветки, розоватый оттенок которых изрядно контрастирует с общим сумеречным фоном.

— Где же вы нашли такую красоту?

Айла улыбается, прикидывая в уме, насколько невинен этот вопрос. А почему бы, собственно, не рассказать? Тем более что Рой никогда особо не ухаживал за клумбой на территории «Асио». Да без нее эти цветочки давным-давно бы пожухли — вот и пойди тогда полюбуйся их красотой. Крепко стоя на ногах, Айла неопределенно машет в сторону красного дома, потому как тут необходимо внести ясность: это она не у соседей своровала.

— Давайте я немного провожу вас. Заодно и убедимся, что с вами все в порядке, — предлагают Айле, а она не дура, чтобы отказываться от помощи.

Идя по мосткам, вцепившись в незнакомого человека, Айла вдруг испытывает неловкость. А ведь она боялась! А ведь она невесть что себе вообразила об этом добрейшем человеке!

1 °CЕНТЯБРЯ, ВТОРНИК, СААНА

Саана смотрит на экран телефона: Ян отправил сердечко. Вчера они успели вместе провести коротенькую ночь. Рано утром Яна уже не было. О нем напоминала лишь пустая чашка из-под кофе и забытая зубная щетка. Саана улыбается: может, он специально оставил щетку у нее? Они не обсуждают такие вещи. До сих пор они старательно переносили свои банные принадлежности из одной квартиры в другую, не оставляя после себя никаких следов.

Вечером Саана и Самули ушли с работы вместе. Она готова лопнуть от нетерпения: сегодня они просмотрят личную папку Йеремиаса. Саана уже не раз задавалась вопросом, по какой причине Йеремиас решил оставить свои файлы на университетском диске. Хотел сберечь их от любопытных глаз? Он успел кому-то эту папку показать?

— Сегодня сделаем небольшой крюк: нужно заскочить в детский сад, — вдруг сообщает Самули. — Забыл сказать, что с нами будет моя дочка, — говорит он с нежностью.

На подходе к садику Саана решает держаться поодаль: наблюдает за тем, как Самули открывает цепочную ограду и ступает во двор, наполненный радостными визгами и детским смехом. «Детский сад. Садик, где растут детишки, — думает Саана. — Прекрасное слово, яркий образ. Жаль, что детские дома не вызывают таких ассоциаций». Вскоре у ворот появляется Самули в компании малюсенькой болтушки — боже, она ему чуть ли не по коленку.

— Привет, а ты кто?

Девочка с любопытством разглядывает Саану, осознав, что никогда не видела ее с отцом раньше.

— Саана, — представляется она. — А тебя как зовут?

— Венла.

— Я работаю там же, где и твой папа, — говорит Саана, понимая, что для ребенка это прозвучало недостаточно информативно.

— Чем вас сегодня кормили? — спрашивает Самули у дочери, и та пускается с энтузиазмом перечислять все без разбору.

Разувшись, Самули тут же отправляется на кухню готовить еду.

— Еще пара минут — и приступим, — кричит он Саане, дойдя до дверного проема.

Растерянная Саана остается в прихожей наедине с Венлой. Крошечная, тепленькая и мягонькая детская ручка до сих пор покоится в ее ладони.

— Идем, — говорит Венла и тянет Саану за собой. Та пытается найти взглядом Самули, но он самозабвенно шинкует овощи. С кухни доносятся звуки готовки: то льется вода, то, ударяясь о деревянную доску, грохочет нож, кромсающий корнеплоды.

— Венла, ты могла бы показать Саане свою комнату, — кричит мужчина, не подозревая о том, что его указания уже и без надобности.

В комнате с розовыми стенами стоит кровать с пологом — прямо как у принцессы.

— У мамы, конечно, больше игрушек, зато у папы — кроватка принцессы! — сообщает девочка, светясь от восторга: еще бы, с ее комнатой знакомится новая интересная гостья.

— Какая красота! Будь у меня такая в детстве, я стала бы самым счастливым человеком на свете, — говорит Саана.

— Давай поиграем в Эльзу и Анну[67], чур, я Эльза, — говорит девочка и начинает искать Эльзино платьице. — Па-а-ап! А где Эльзино платьишко? — кричит Венла, а Саана мало-помалу впадает в панику: как вести себя с такой малышкой? С куда большим удовольствием Саана сидела бы сейчас в гостиной и на пару с Самули просматривала файлы, которые Йеремиас сохранил на университетском диске за день до того, как пропал.

В дверном проеме возникает довольный Самули. Он достает костюм Эльзы из шкафа.

— Вы обе похожи на Эльзу, — сообщает он. — Венла, ты можешь пока посмотреть мультики, потому что у папы с Сааной всякие скучные рабочие дела, — говорит он и уводит Саану обратно в гостиную.

Саана включает компьютер и начинает нажимать на иконки файлов, которые сохранил Йеремиас.

— Она чудесная, — говорит Саана, с улыбкой глядя в экран.

— Венла — самая клевая из всех, кого я знаю, — соглашается Самули, но она уже толком его не слушает. Звуки голоса сливаются в белый шум, когда перед глазами появляются фотографии. На одной — выпускники гимназии «Рессу», еще на трех — газетные статьи об исчезновении Каспера Хакалы. Там также есть и текстовый файл, в котором перечислены Каспер Хакала, старшая сестра Йенника, лучший друг Теро. Рядом с именем Теро указан телефонный номер.

Еще в списке присутствует Рой Куусисто, а рядом с ним фонд «Асио», крестный отец. Саана пожирает глазами новые сведения, но понимает не всё. Она неоднократно пробегается по материалам, отчаянно нуждаясь в комментариях Самули. Несмотря на эмоциональный срыв, он все же согласился ознакомиться с папкой. Возможно, ему как старшему брату Йеремиаса куда проще разглядеть за всем этим что-то важное и осмысленное. Саане сложно разобраться: по большому счету, она лишь посторонняя.

— Все за стол! — командует Самули, внезапно выросший за ее спиной.

Саана оборачивается и смотрит на него. Самули, расслабленно опершийся о дверной косяк, невероятно хорош собой. Его волосы художественно растрепались.

Саана спешно утыкается носом обратно в монитор.

10 НЕДЕЛЬ ДО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

— Слово «медведь», по сути, не что иное, как эвфемизм, связанный с любовью медведя к меду. Используя эвфемизмы, люди могли не опасаться, что ненароком подзовут к себе хищника. Мишка, мишутка, косолапый, топтыгин, увалень, лесной хозяин. Он.

Йеремиас чувствует, как руки покрываются гусиной кожей. Вот что они хотят снимать, вот что хотят показать людям: прыжки в прошлое, островки вековой мудрости посреди современного бреда, хоронящего под собой действительно важные вещи. Йеремиас наводит объектив камеры на медвежий череп, лежащий на столе. Его мужчина уже показывал. Череп до странного мал, если учитывать реальные размеры медведя.

— В честь удачной охоты на медведя устраивали целое празднество, закатывали пир. Вы знали, что день памяти святого Генриха[68] совпадает с древним днем медведя? Христианство не сразу вытеснило язычество: существовал переходный период, когда люди верили и в христианских святых, и в языческих богов. Медведь считался богом и предком человека, его прародителем.

С каждой съемочной сессией уважение Йеремиаса к Рою растет по экспоненте. Он просто кладезь информации, источник, из которого льются потоки удивительных историй.

— Все, что когда-либо с нами происходило, нашло свое отражение в языке. Сам Алексис Киви[69] для своих текстов черпал вдохновение из фольклора, быличек, песен и верований. Предания передавались от человека к человеку, но обретали подлинную силу лишь в устах умелых сказителей. Но и когда предание передается от человека к человеку, оно способно ожить, правда, ненадолго, — рассказывает Рой, посильнее отталкиваясь от пола, чтобы привести в движение кресло-качалку.

По завершении съемок Йеремиас чувствует облегчение. Они торопливо складывают все оборудование. Йеремиас смотрит на задумчивого Йоханнеса, сидящего за столом. Тот отчего-то доволен, тихонько усмехается сам себе и возвращается в реальность, только когда Йеремиас сообщает, что пора уходить.

Все началось в июне, сразу после того, как их отпустили на каникулы. Йоханнес взял моду опаздывать на съемки, и в то же время порой его было не заткнуть. Все чаще от него пахло лосьоном после бритья, который, смешавшись с затхлостью красного дома, способен убить кого угодно. Нанюхавшись источаемой Роем вони, Йеремиас выходит на свежий воздух. Вот тут-то его и пронзает неожиданной догадкой: беспокойство, пахучий лосьон, рассеянность — неужели Йоханнес под шумок взял да влюбился?



Вечер. Морось, наконец, унялась, а ветер успел разогнать почти все тучи. Йеремиас перепрыгивает через лужу. Воздух после дождя дышит влагой, и кажется, будто мир еще больше ожил, встрепенулся. Йеремиас точно посвежел. Тихонько насвистывая, он смотрит, заперта ли дверь, после чего заходит в дом своих родителей. В прихожей негромко играет джаз. Йеремиас привычно шагает через всю прихожую, по пути оглядев себя в огромное зеркало и пригладив непослушные волосы, и оказывается у задней двери. Он останавливается на пороге и окидывает взглядом нарядно украшенный сад. Праздничный шатер уже на месте, как и фонарики.

— Ма, это просто восхитительно, — говорит Йеремиас и обнимает маму.

Лене улыбается, и они, взяв друг друга под руку, подходят к гостям. Он ненадолго соглашается поиграть по маминым правилам: его подведут к каждому и будут представлять. Наш Йеремиас учится на отделении кино, скажет мама, хотя это уже года два как не новость. Но люди любят слушать одно и то же и продолжают восторженно реагировать на байки, которым сто лет в обед. Прямо как собаки, изо дня в день встречающие хозяина с одинаковой счастливой преданностью. Йере кажется, будто сценарий традиционного приема в саду ежегодно воспроизводится с точностью до деталей. Даже реплики актеров остаются прежними.

Йеремиас вежливо улыбается направо и налево, после чего входит в шатер взять себе бокал белого вина. Их участок, живописно холмясь, простирается от заднего двора до самого берега. Йеремиас хочет прогуляться до своего любимого места — огромного плоского камня. Там он играл в детстве, туда он сбегает и по сей день в таких случаях, как сейчас.

Сам камень он, впрочем, огибает и подходит к пирсу. Вино разливается, но в шатре его еще много. Стоя на пирсе, он закрывает глаза. Солнце ласково пригревает, не давая возможности полюбоваться своей яркостью — ты либо опустишь голову, либо сощуришься.

— Знал, что ты сюда улизнешь, — произносит знакомый голос.

«И это тоже по сценарию», — думает Йеремиас. Он прикладывает руку козырьком ко лбу и видит, как Самули устраивается поудобнее: тот собирается лежать и смотреть в небо. Йеремиас замечает у брата дымящийся косяк, которым он затягивается с нескрываемым удовольствием. Через пару секунд косяк оказывается уже в руках Йеремиаса. Он поначалу отнекивается.

— Не здесь же.

— В этом вся соль! — смеется Самули. — Да никто не запалит, они все только собой и озабочены, если вдруг ты еще не заметил.

Йеремиас посмеивается. Он аккуратно берет самокрутку, от души затягивается и старается как можно дольше продержать в себе дым. Потом медленно, тоненькой струйкой все выдыхает. Интересно, если бы кому-нибудь пришло в голову их сейчас сфотографировать, что бы вышло на фото? Наверное, что-то киношное: братья-невидимки. Любимцы матери, разочарования отца.

— Идем за бухлишком, — говорит Самули и встает. Он протягивает руку Йере и повторяет: — Ну же, идем.

Смеясь, они проносятся по газону, на который уже опустился полупрозрачный туман. Они проникают в шатер, Йеремиас хватает со столика бутылку вина, после чего оба наперегонки взбегают по лестнице в старую комнату Йеремиаса. Он, конечно, проигрывает. На стене висит постер «Крестного отца»[70]. «А когда-то жить без него не мог», — удивляется Йеремиас. Самули разваливается на диване, в воздухе повисает молчание. «Собрат по несчастью», — думает Йеремиас. Им обоим вечно приходится торчать на этих светских приемах — что поделать, родители поддерживают свою репутацию, это важно для их работы. И так каждое лето.

Под утро они спускаются во двор. Прием закончился, гости разошлись. Украшения, пустые бокалы и опрокинутые бутылки остались один на один с ветром.

СЕССИЯ № 6

Кай смотрит не на девушку, а на запертую позади нее дверь. Через оконное стекло видно мерцание солнечного света, отблески которого попадают на дверь, будто подсвечивая ее. Скоро солнце немного сдвинется, и луч упадет прямо на лицо девушки, сидящей на кушетке. Кай поднимается закрыть жалюзи.

— О чем тебе хочется поговорить сегодня? — спрашивает он.

— Я всегда казалась себе аутсайдером. Меня очень легко неправильно понять, — признается девушка.

— Без исключений? — спрашивает Кай. — Может, все же случались моменты, когда ты не ощущала себя аутсайдером? Или ощущала, но не так остро?

— Я думала, что в клубе сразу почувствую, что не одна. Но когда я впервые оказалась на базе днем, то была в шоке. По большей части — от других женщин, от их внешнего вида. Похожие на шлюх байкерши, с головы до ног обтянутые кожей. Но ужаснее всего было то, как с ними обращались мужчины. Тех женщин будто бы и не существовало по-настоящему, они разве что иногда смеялись над шутками мужчин своими осипшими голосами. Время от времени какую-нибудь из них утаскивали в подсобку, чтобы по-быстрому перепихнуться, — или просто брали покатать. Наверное, Мик заметил ужас на моем лице. Он пытался защитить меня от всего этого. Его положение в иерархии клуба сильно упрощало мое существование. Когда мне было негде сесть, все тут же сбивались в угол, освобождая место. Когда мне хотелось выпить, достаточно было лишь щелкнуть пальцами. Я как-то неосторожно сболтнула, что так недолго и привыкнуть, — и на меня все тут же уставились. Стоило Академику ненадолго выйти, хотя бы в туалет, как я сразу кожей ощущала угрозу со стороны остальных. Стало понятно, что они ухаживают за мной не по доброте душевной, а потому что я с тем, кто выше их по положению. Будь я там без Академика, тут же превратилась бы в добычу.

Кай беспокойно ерзает в кресле.

— Извини, я должен тебя спросить: ты понимаешь, насколько этот клуб опасен? Ты же в курсе, что пишут газеты о «Волках Эм-Си»?

Девушка оглядывает Кая, склонив голову набок, будто он и вовсе не сказал ничего подозрительного. Кай опускает на стол чашку кофе. Никак не может отделаться от ощущения, что, по сравнению с девушкой, он толком и не жил.

— На первом свидании мы лишь катались. Это было мило. Академик даже спрашивал моего разрешения на поцелуй. Можно, я тебя поцелую? Так он спросил после трех свиданий, хотя я была готова уже на первом.

Говоря об этом, девушка улыбается.

— Тогда мы только-только познакомились, и я имела очень расплывчатое представление о том, каков мир, в котором живет Академик. Он всегда забирал меня прямо из дома — на своем мотоцикле. И шлем давал, специально для меня. Живей, блоха, поехали — так он говорил. Никто и никогда не называл меня блохой.

— А сейчас у вас какие отношения? — спрашивает Кай.

Девушка впадает в задумчивость.

— Все начиналось с мелких звоночков и постепенно становилось хуже. Знаете, как стакан с водой: он разбивается — и ты удивляешься тому, сколько в нем было воды. Сначала у нашего дома стали дежурить байкеры. И мне это даже нравилось, но потом пришло первое письмо. В нем маму просили повлиять на одно дело, которое рассматривалось в районном суде. Ей не угрожали — по крайней мере, нигде не было написано, что будет с мамой, если она решит не выполнять эту просьбу. Мама рассказала обо всем полиции, ей обещали разобраться. Но конкретно угрозы там не было — это больше походило на просьбу или пожелание. Мама оказалась беспомощна. Меня заботило лишь то, стоит ли за всем этим Академик или письмо отправили без его ведома. Кто-то перешагнул через него? Или же письмо отправил человек, которого я люблю?

Девушка начинает собирать волосы в высокий конский хвост.

— Насколько равными тебе кажутся ваши отношения? — спрашивает Кай.

Девушка аккуратно приглаживает волосы по бокам, затем стягивает с запястья резинку и закрепляет результат.

— По итогу я вышла стороной, которая подчиняется, или нет, не знаю, — задумчиво шепчет она.

Кай смотрит на девушку. Он пытается понять, как дальше действовать — как сделать эту сессию полезной, как продвинуть их диалог. Одно понятно и так: девушке пора завязывать со всеми этими рассказами, ей лучше начать говорить о своих чувствах.

— Клуб всегда на первом месте. Когда мы встретились, я думала, что изменю его. Что если нам будет достаточно хорошо вместе, он покинет этот клуб.

— Ты думала, что сможешь полностью изменить взрослого мужчину? — уточняет Кай.

Девушка игнорирует этот вопрос.

— Все лето мы только и делали, что из ВИП-зала ресторана добирались до клубной базы на такси, а там уже напивались как свиньи. Утром все просыпались в неожиданных местах. И чем чаще я оставалась на этих возлияниях, тем точнее выстраивала в голове четкую схему всего происходящего. «Волки» ничего не дают просто так. Даже за коктейль ты когда-нибудь расплатишься. Они все будто обмотаны невидимой бечевкой, конца которой не видно. Бечевка обвязывается вокруг гостей в тот момент, когда они впервые приходят на базу. И она кружится и кружится вокруг, бесконечно обвиваясь, пока не пустеет катушка. Тогда-то все изменяется. Сначала «Волки» затягивают бечевку потуже, а потом за нее же потихоньку придвигают к себе добычу — все ближе и ближе. «Волки» всегда побеждают. Был один гендир. И вот напился он как-то на базе со всеми, а потом, сверкая глазками, спросил у меня, как выбраться из этой западни. Думал, что может сначала баловаться дурью и спать с проститутками, а потом приползти к нужному человеку и выклянчить совет, — смеется девушка.

— Выдели бы вы его лицо, когда до него дошло, что я тоже несвободна. Тогда я была полностью в чужой власти. И в тот раз у меня под глазом появился синячок.

ЯН

— Что за… — вырывается у Яна. Он даже решил, что свернул не на ту кухню. Дешевенькая, доживающая свой век кофеварка куда-то исчезла, и теперь на ее месте — нечто, стоящее на своих собственных ножках и такого размера, которому впору тягаться с холодильником. Окидывая подозрительным взглядом этого монстра, Ян достает из шкафчика чашку и устанавливает ее в специальный держатель кофе-машины. Затем, не до конца веря своим ушам, он слышит, как в машине начинают перемалываться зерна.

— Ни хрена себе, — слетает у Яна с языка.

К Хейди и Заку Ян приходит, неся в руках порцию свеженького эспрессо. От чашки поднимается нежный кофейный аромат. Машина расщедрилась даже на живописную пенку.

— Видели, да? — спрашивает он. Одновременно с этим в голову приходит страшная мысль: а вдруг он однажды затоскует по той гадости, что считалась кофе до этого момента?

— Видели конечно, — отвечают коллеги, давая понять, что Ян реагирует слишком уж бурно.

Не расставаясь с чашкой, Ян подходит к окну и приоткрывает жалюзи. Правда, не совсем понятно, чего ждет: окно выходит на унылую парковку, которая пока на месте. В кармане вибрирует телефон.

— Ян Лейно, — быстро отвечает он и замолкает в ожидании.

И то, что ему рассказывают, лишь подтверждает его ранние догадки. У Яна учащается пульс, кровь начинает ритмично шуметь в ушах.

— Мы провели экспертизу тех сапог. Узор на подошве полностью соответствует узору на найденном следе. Образцы почвы тоже совпадают.

Пронзительный шум в ушах продолжает нарастать. Там уже звенит. Нужно арестовать Роя — иного выхода у них просто нет. Ян торопливо допивает кофе и идет к начальству.

Йоханна Ниеминен с любопытством оглядывает Яна, словно пытаясь узнать по его лицу, с чем к ней пожаловали. В кабинете тихо играет радио «Ностальгия». Ян осматривается. Теперь этот прежде невзрачный кабинет мог похвастаться пятью огромными растениями в горшках и новенькими занавесками. Ян не был готов к такому преображению.

— Поуютнее стало, да? — говорит Йона, глядя на ошарашенное лицо подчиненного. — Теперь к делу, — продолжает она, встав из-за стола и подойдя к Яну. — Куусисто, конечно, привезут обратно. В доме на Куусилуото нашли рюкзак покойного, а теперь еще подошва сапог совпадает с тем следом. Надо сказать, ситуация все-таки неоднозначная. Во-первых, убийца вряд ли стал бы так беззаботно выставлять сапоги на всеобщее обозрение. Во-вторых, даже если Куусисто виновен, он слишком уж спокоен, слишком безразличен — особенно если учитывать его возможные злодеяния. Или же ему просто-напросто нечего терять, — добавляет она.

Покинув кабинет Йоны, Ян чувствует, будто побывал в ботаническом саду. На контрасте с ее кабинетом остальные помещения кажутся еще более неприглядными. На ум Яну тут же приходит его желтеющий цветок. «Вокруг меня все умирает», — успевает подумать он, прежде чем заставляет себя переключиться на работу. Патрульные прибудут на Куусилуото с минуты на минуту, лодка уже в пути. Вскоре раздастся звонок и Яну обо всем доложат. Встревоженный, он заходит на кухню и снова дает кофе-монстру измельчить для него пригоршню зерен и выжать из них такой ядреный эспрессо, чтобы хватило на всю ночь.

Возвратясь к окну, Ян пялится на унылую парковку. Думает о Рое Куусисто. Отшельник, стоящий вне закона. Тот, у кого нашли телефон умершего паренька.

Звонок раздается неожиданно скоро.

— Ну что, взяли? — нетерпеливо спрашивает он и отхлебывает кофе.

— Взять-то взяли, но в несколько ином виде, чем собирались, — сообщает коллега с Куусилуото.

Ян ставит чашку на стол и замирает в ожидании подробностей.

— Когда мы прибыли на место, оказалось, что мы опоздали. Мужик был мертвее мертвого.



Стена из зарослей, наверное, хочет дотянуться до небес. На пути с Ламмассаари на Куусилуото она кажется выше, чем на пути с материка на Ламмассаари. Хейди идет на пару метров впереди Яна. Стоит ясный осенний день. Зелень уже не может похвастаться прежней пышностью, а высохшие стебельки окрашивают пейзаж в более прозаические цвета. Вскоре тут все будет купаться в различных оттенках бурого и коричневого. Осеннее солнце благородно сочетает в себе красный, оранжевый и желтый. Оно знает, что в это время года каждый солнечный день — на вес золота, и дает возможность налюбоваться на себя впрок, чтобы было что вспоминать мрачными зимними вечерами. Свет — полная противоположность тому, с чем полиции приходится иметь дело.

Глядя на высоченную траву, Ян думает об отце. Неожиданно вспоминает, как в детстве папа часто брал его с собой на природу. Вспоминает огромные папины бутерброды, перегревшийся на солнце лимонад. Когда-то давно они с отцом прекрасно ладили и проводили кучу времени вместе. «Память, конечно, пугающе избирательна», — думает Ян. Он смотрит на покачивающиеся стебельки: наверное, в детстве он бы уже давно скакал от восторга.

Хейди идет впереди и на фоне природы выглядит какой-то маленькой и одинокой. Ян не знает, чем конкретно живет эта женщина, что у нее происходит. Обычно Хейди любит подшучивать над остальными, однако о себе предпочитает помалкивать.

Вот уже виднеются знакомые ворота, двери которых неубедительно перевязаны веревкой. Хейди рывком избавляется от препятствия. Никому так и не удалось увидеть овцу, стоящую у самых ворот, так что создается впечатление, будто они тут только для вида. Овцам и на острове неплохо. Хотя вполне возможно, что назначение этих ворот — защищать наивных животин от того, что скрывается по другую сторону.

Патрульная лодка причалила недалеко от дома, и несколько полицейских уже успели прогуляться по острову. Ян со стороны наблюдает за тем, как дом покидают санитары. Войдя внутрь, он испытывает целый букет эмоций. На полу неподвижно лежит Рой Куусисто. Потемневшая кровь пролилась из головы на старый дощатый пол. В Роя стреляли, и, судя по выпавшему из левой руки пистолету, стрелял он сам. Ян прикрывает нос рукой и подходит к коллегам. Криминалисты вот-вот примутся осматривать место преступления. От них не сможет ускользнуть ни одна мелочь, появившаяся в результате выстрела. Ян снова переводит взгляд на мертвеца и на дыру, зияющую в его мертвой голове.

— Кто-нибудь может прикинуть, когда именно он застрелился? Уж явно не только что, — спрашивает Хейди.

— Rigor mortis[71] уже начало сходить на нет, прошло чуть менее суток, — отвечают ей.

— Мог ли кто-то слышать выстрел? — размышляет Ян.

Один-единственный выстрел. Одна крошечная пуля поставила на всем жирный крест.

Застоявшаяся в доме вонь почти опаляет ноздри изнутри. Ян осматривается. На столе стоит початая бутылка водки. Рядом с ней — стакан и обрубок карандаша. Криминалист отправляет обрубок в пластиковый пакет.

— Нужно проверить, нет ли здесь какого-нибудь послания, — сдавленно говорит Ян, наблюдая за тем, как криминалист фиксирует все на фотокамеру — помещение то и дело озаряется вспышкой.

«Ну почему именно сейчас», — досадует Ян, когда идет к выходу тем же путем, что и пришел. Пытается сильно не топтаться. Нужно выйти на улицу, глотнуть свежего воздуха. Хейди молча следует за ним.

Стоит им подойти к берегу, как в лицо тут же ударяет морской ветер.

— Куусисто не из тех, кто пьет водку из стакана, — бормочет Хейди, поглядывая на дом. — Такие, как он, хлещут прямо из горла, тебе не кажется?

ХЕЙДИ

В расследовании вязнешь, как в болоте. Будто оказываешься в сердце трясины, которая затягивает все глубже и глубже в свою темноту. Стоя на безопасном расстоянии, никогда не узнаешь, что именно таится на глубине. А решение всегда только там.

Натянув резиновые перчатки, Хейди надевает и защитную маску. Ну, трясина так трясина. Хейди осторожно склоняется над телом и принимается проверять одежду покойного. Она ощупывает карманы джинсовой рубахи, сплошь покрытой вековым слоем какой-то грязи. В левом нагрудном кармане — записка. Коллега протягивает Хейди пинцет. Аккуратно вытащив из кармана свою находку, она немного сторонится и разворачивает сложенный клочок бумаги. В нем кривовато и незатейливо сообщается: Это был я. Йоханнеса убил я.

— И всё? — уточняет Ян.

— И всё, — отвечает Хейди, не отрывая от записки удивленного взгляда.

— А можно узнать, правшой был Рой или левшой? — тихо спрашивает она.

— Возможно, левшой, но мы попробуем выяснить, — отвечает Ян.

— Текст немного грязноват, будто кто-то проводил рукой по свеженаписанному, — соглашается Хейди.

Она закрывает глаза и массирует виски. И зачем ему было оставлять записку?