Она, конечно, по части интереса к одежде не могла сравниться с Йоссан, даже близко не подбиралась, но здесь другое: адвокат в суде должен хорошо выглядеть. Хорошо и достойно.
Для поездки в поселок Канавино Дмитровского района, куда доставили задержанных, им выделили дежурную машину. Гордеев позвонил жене, Разин — матери, предупредили, что ночевать не придут. В дороге Николай подремывал, устроившись на заднем сиденье, а Виктор болтал с милиционером-водителем, чтобы заглушить отчаянную тревогу. За годы работы в отделе розыска ему не один раз приходилось сталкиваться с тем, что пропавшего человека находили мертвым, но когда дети… С этим майор Гордеев не сумел ни свыкнуться, ни примириться. «Может быть, девочка все-таки жива, — думал он. — Найденная одежда ни о чем пока не говорит. Это может быть вообще не ее одежда. Мало ли клетчатых пальто носят наши подростки! Пройдись по магазинам — кругом висит одно и то же. Конечно, одно пальто — это ни о чем, но цвет шапочки, цвет юбочки… Но все равно, даже если это вещи Аллы Муляр, она может оказаться живой. Не очень здоровой, не вполне невредимой, но все-таки живой, а это самое главное».
Роль адвоката в суде – именно роль. Обвинитель обвиняет. Судья судит. Защитник защищает. При этом не столь важно, что думает сам адвокат: роли распределены, и его долг – сыграть свою роль как можно лучше, и, как любой исполнитель, адвокат обязан позаботиться, чтобы одежда соответствовала роли. Во многих европейских странах юристы надевают тоги и парики. В Швеции тоже следовало бы ввести такой обычай. Тогда понятно, что ты пришел в суд с определенным заданием: как можно лучше сыграть свою роль.
В канавинском отделении милиции их встретили начальник и местный участковый. Все остальные находились на месте задержания преступников, в доме и на участке гражданки Лихачевой, где дежурный следователь проводил обыск жилого помещения и сарая.
Маркус держался молодцом. В первый раз его клиент, старый наркоман, вообще не появился в зале, так что суд отменили. А во второй раз он защищал парня, попавшегося на вождении в пьяном виде, и к тому же без прав. Причем защищал настолько успешно, что приговор оказался очень мягким – месяц принудительного лечения в закрытом заведении под Эрншёльдсвиком. Парень прыгал от радости – избежал тюрьмы, и Маркус, возможно, приобрел пожизненного клиента.
— Мне бы вещи посмотреть, — прямо с порога попросил Гордеев. — Там есть особые приметы. Нужно как можно быстрее определить, принадлежат ли они нашей пропавшей.
Газеты строили самые разные теории: что же произошло в Халленбру Стургордене? Эмили понимала больше, чем другие. Наверняка та самая усадьба, о которой говорили Матс Эмануельссон и Катя. И тогда понятно, почему выплыло имя Тедди.
В газетах имя убитого не называли, но, пошарив в Интернете, она убедилась, что Тедди и в самом деле имеет какое-то отношение к этой истории. Убитым «финансистом», как его называли в газетах, оказался не кто иной, как Фредрик О. Юханссон. Одно из имен, названных Матсом в Осло. Эмили, как одержимая, листала сайт за сайтом – хотела узнать побольше. Его бизнес, семья, друзья… но ничего сверхъестественного не накопала.
— Синицын, отвези товарища майора, — скомандовал начальник отделения.
И быстро опускающееся грозовое облако: как быть с ребенком?
Из головы не выходила история с Адамом и Катей. Ребенок, который держался за отца и не хотел, чтобы тот его покидал. Мужчина, который хотел защитить свою женщину. И совсем непонятно: почему Катя и Адам решили оставить Оливера в Швеции? Почему не хотели взять с собой?
Участковый, высоченный жилистый мужчина с длинным костистым лицом, кивнул и повел Виктора на улицу, где стоял мотоцикл. Дорога заняла всего несколько минут, но Гордеев успел основательно промокнуть под холодным осенним дождем. Обыск был в самом разгаре: следователь сидел за столом в горнице и неторопливо описывал предметы, найденные у Лихачевой в разных потайных местах. Хозяйка, Клавдия Степановна, сидела здесь же, в сторонке. Злые глаза, поджатые тонкие губы, на лице выражение упрямой непреклонности.
Дети – не только радость, но и обязательства.
Найденная детская одежда, к счастью, еще не была упакована криминалистом, и лежала рядом с теми вещами задержанных, которые обнаружили в сарае. Виктор осторожно развернул пальто и осмотрел правый карман. «Алена вместе с подружками полезла через дыру в заборе, зацепилась за что-то и порвала пальто. Справа, рядом с карманом. Заштопала так, что под лупой не разглядеть. Золотые ручки у девочки! И ведь нитками двух цветов штопала, черными и желтыми, чтобы рисунок не нарушить», — рассказывала учительница домоводства.
Эмили взялась за полированную металлическую штуку, похожую на велосипедный руль. Йоссан объяснила, что эта сложная машина предназначена для тренировки «плечевых, бедренных и животных мышц».
– Не подумай чего плохого, – улыбнулась она. – Я имею в виду мышцы живота.
Да, все верно. Вот она, искусная аккуратная штопка. Если не знать, что и где искать, — ни за что не найти, это правда.
Рядом мужчина средних лет тренировал ситапы. В свитере и шерстяной шапочке, будто собрался на лыжную прогулку. Йоссан в другом конце зала работала на гребном симуляторе – мощно и ритмично.
Эмили надела самые просторные тренировочные шмотки, какие только могла найти в Сети, – пакет принесли на следующий же день.
Одна надежда рухнула: пальто принадлежит Алле Муляр. Но оставалась вторая, самая главная.
Вчера позвонила Аннели – ее дожидается Адам Тагрин.
Эмили схватила такси и помчалась в контору.
— Что говорят задержанные? — спросил Гордеев у оперативника из Дмитровского райотдела. — Чьи это вещи?
Адам выглядел как гибрид психически больного и привидения. Эмили порылась в памяти и не припомнила: видела ли она когда-нибудь человека в таком отчаянии.
Понять можно. Эмили даже удивилась, как он нашел в себе силы приехать.
— Ничего не сказали. Но мы особо и не спрашивали, сразу в Тулу позвонили, их опера уже выехали, утром будут здесь. Просили нас про разбой разговоров не вести, они сами хотят. И Лихачеву просили пока не трогать, у них какие-то зацепки по ней есть.
– Садитесь.
Три месяца назад он был здесь с Катей.
Гордеев пожал плечами. Раскручивать надо сразу, пока фигурант не пришел в себя, трясти, бомбардировать вопросами, использовать его растерянность. Это азы. Зачем давать преступнику время успокоиться, все обдумать, выстроить систему аргументов, сочинить лживые объяснения? Наверное, у ребят из Тулы есть свои соображения. Оперативно-тактические.
Адам сунул руки между коленей – пытался унять дрожь.
— Я понял. Но мне придется побеседовать с задержанными о детских вещах. Про разбой спрашивать не буду, но у меня пропавшая девочка, это ее одежда. Так что не взыщите.
– Очень сожалею, – сказала она тихо. – Все это так ужасно… Представляю, через какой кошмар вы прошли.
— Да не вопрос, — равнодушно ответил один из оперов. — Если что — с тульскими сам будешь объясняться. Эти деятели, оказывается, в Туле сбежали при задержании, так что на них много чего есть. Опера, видно, боятся, что мы напортим им расклад. С Квасковым можешь поговорить, а второй, Хвощев, никуда не годится, лыка не вяжет. Ну, к приезду тульских как раз оклемается.
Адам покачивался вперед-назад, как будто читал еврейскую молитву.
– Знаете, как Катя говорила? – сказал он не сразу.
Участковый Синицын повез Гордеева назад, в поселковое отделение.
Эмили ждала продолжения.
– Она говорила, что человек может совершить всего две ошибки: первая – пуститься в путь, и вторая: если уж пустился, не пройти его до конца. – Он перестал качаться и выпрямился. – Катя всегда хотела, как лучше. Как правильно. Но она… как бы вам сказать… подранок. Ее жизнь была разбита. И она не могла заставить себя кому-то поверить. У нее не было такого опыта. А Оливер…
— Гена, это ты обратил внимание на детские вещи? — спросил Виктор, трясясь в коляске по ухабам.
Эмили вдруг почувствовала невыносимую тяжесть: ее словно придавило к стулу.
– А Оливер верил только одному человеку на земле. Мне. А я ему изменил.
— Я, — коротко ответил Синицын.
Он закрыл лицо руками и долго сидел, согнувшись.
Эмили не знала, чем его утешить. Мало того: она не знала, можно ли вообще его утешить.
— По ориентировке?
Он вдруг встал и заговорил. Эмили удивилась, как изменился его голос. Это было уже не бесцветное бормотанье убитого горем человека. Он говорил с плохо скрытой яростью.
— Ну да. А что?
– Есть еще одно, что я не рассказывал полицейским. Я им не верю.
– Почему?
— А злодеев кто нашел? Тоже ты?
– Я знаю, что вы занимались этой историей и раньше. Катя верила вам… может быть, вы первый человек, кому она поверила за всю свою короткую жизнь. А раз она верила, то и я…
– Катя была моим клиентом.
— Ну, вроде как…
– Да… я не ваш клиент. Но я вам расскажу, почему Катя отказалась от продолжения допросов. Расскажу, почему мы решили сбежать. Вечером накануне второго допроса к нам пришел какой-то человек. Меня не было. Катя рассказала. Средних лет. Попросил зайти, но она не открыла. Оставила дверь на цепочке. И он пригрозил: если она не прекратит распространять лживые слухи, пусть пеняет на себя.
— Специально искал?
– Она знала этого человека?
– Нет.
— Да нет, чисто случайно. Наводку дали, что Лихачева слишком много продуктов покупает, решил проверить, что и как. Смотрю — и правда, варит, как на роту солдат, а никаких признаков гостей в доме нет, и скотину она не держит. Потом еще кое-что приметил. И ориентировку вспомнил. Этот Квасков с сыном Лихачевой в одной зоне в одно и то же время срок мотал. Если честно, я сперва подумал как раз насчет пропавших подростков, потому что Лихачева уж очень много конфет покупала. Про подростков-то я хорошо помнил, ориентировка совсем свежая. А когда узнал, в какой зоне ее сын сидел, тогда и понял, что ошибся.
– И именно после этого вы решили исчезнуть?
– Да… или не совсем. Это была последняя капля.
— Выходит, что не ошибся, — вздохнул Гордеев. — Гена, а чужой красный «Москвич» у вас тут не мелькал?
– Почему она не сообщила полиции?
– Не решилась.
— Не присматривался. На «Москвич» ориентировки не было.
– Понимаю… но она и мне ничего не сказала.
Мотоцикл остановился возле здания, где располагалось отделение милиции, но Виктор не спешил вылезать из коляски.
– Не совсем… то есть нет, не сказала, но хотела сказать. Попросила сообщить вам, что мы уезжаем. А потом… потом оказалось слишком поздно… – голос Адама опять погас. – Мы готовились всю ночь. Говорили, обсуждали детали… А Оливер все слышал.
— Детей увезли из города на красном «Москвиче». Надо бы поспрашивать людей. До утра ждать нельзя, Гена, девочку нужно найти. Понимаю, что ночь уже, но…
Фитнес-зал и в самом деле придает человеку энергию. Но, должно быть, только если у тебя стабильная психика. Мужчина в лыжной шапочке выглядел совершенно умиротворенным. Все замечательно. Тренировочные приспособления – точно вчера с завода, хотя их поливают потом по несколько смен ежедневно.
Эмили рассчитывала, что после тренировки пойдет домой вместе с Йоссан. Ей не хотелось одной появляться на улице. Страхи… полный идиотизм: человек боится жить в собственной квартире.
— Сделаем, товарищ майор. У нас поселок большой, в центре так вообще почти город, кафе есть, Дом культуры, кинотеатр. Молодежь гуляет порой до самого утра. Конечно, сейчас они уже подвыпившие, но поговорить можно.
И тем не менее это так.
Вообще-то она очень любила свою квартирку на Рёрстрандсгатан. Крошечная, так называемая полуторка, но стоила целое состояние. Престижный район. Семьдесят семь тысяч крон квадратный метр. И это несколько лет тому назад, сейчас наверняка дороже.
— Поговори. И про детей спроси. Вдруг кто-то их видел?
Родители спрашивали – не сошла ли она с ума? Их прекрасная вилла на сто шестьдесят квадратных метров с гаражом, с тепловым насосом и видом на Веттерн на порядок дешевле.
И что? За последние два-три года цены в Стокгольме поднялись процентов на сорок, и если бы она решила продать свою квартирку, заработала бы по меньшей мере миллион.
— Само собой.
Но что есть, то есть: она закредитована по уши. И даже если бы она выплачивала десять тысяч в месяц, что при нынешних доходах от ее фирмы ей определенно не под силу, избавиться от долга удастся через четверть века, не раньше. Слава богу, рента ничтожная, но все упорнее ходят слухи, что ренту повысят: так называемый эффект Трампа. Мало того что старик Трамп не совсем психически здоров, он еще и ставит под угрозу ее материальное благополучие. Если у самого президента США психика под большим сомнением, то что говорить о жилищном рынке в Стокгольме!
***
За последние двадцать лет цены на квартиры поднялись во много раз, и началась дикая охота на съемные квартиры, которых становится все меньше. Скоро их занесут в Красную книгу.
Она плохо понимала, о чем думают политики: куда деваться молодым, если для того, чтобы иметь крышу над головой, надо заплатить три миллиона? Опять кредиты, кредиты и кредиты на кредиты…
Коля Разин в ожидании возвращения Гордеева мирно пил чай в обществе начальника отделения. Увидев Виктора, вскинул на него вопрошающий взгляд. Гордеев молча кивнул, и лицо Разина сразу помрачнело.
А с работой? Очень сомнительно, что фирма выживет, если она не засучит рукава и не начнет работать по-настоящему.
Так. Рожать – неизбежен долгосрочный отпуск.
— Коля, займись Хвощевым, попробуй хоть что-то из него вытянуть, — распорядился Виктор. — А мне — Кваскова.
Эта мысль ей раньше не приходила в голову.
Все, фирме конец. Маркус не справится один.
Привели задержанного Кваскова, рослого крепкого мужчину со спокойным лицом и умными глазами. Если бы не многочисленные татуировки на руках, такой на вид мог бы легко сойти за инженера или, к примеру, начальника цеха на каком-нибудь крупном производстве. Гордеев уже ознакомился с его послужным списком и понимал, что Квасков — человек опытный, лишнего на себя не возьмет, но и с очевидным спорить не станет.
Повышение ренты.
Разваливающаяся фирма.
— Быстро вы обернулись, — насмешливо произнес рецидивист, глядя Гордееву прямо в глаза. — А где тот, которому я по печени накатил, когда меня взять пытались? До сих пор болеет, что ли? Или побрезговал лично приехать?
Отцу ее ребенка грозит пожизненный срок.
Мать ребенка боится жить в своей квартире.
— Сотрудники уголовного розыска из Тулы приедут утром, — сухо ответил Виктор. — А я из Москвы, с Петровки.
Она достала мобильник, порыскала в Google и набрала номер.
– Могу я заказать время?
— Ого! Так я вроде в столице нашей родины ничем не отметился, гражданин начальник. С чего такие почести?
Лыжник закончил свои ситапы и покосился на нее.
– А в чем дело?
— Пальто в клетку, синяя шапочка, серая юбка. Чьи это вещи, Квасков? Только не надо рассказывать, что вы их взяли вместе с деньгами, которые везли на завод. Так откуда они?
– Нежелательная беременность.
Квасков пожал плечами.
36
— Девчонка какая-то приблудилась, сказала, что потерялась, попросилась переночевать. А потом ушла куда-то. Мы с Хвощем проснулись, а ее нет.
Посылки пришли быстро – всего через неделю после ее возвращения домой. Домой?
— Красиво. Давай еще раз попробуем. Что за девочка? Как ее имя? Фамилия? Как выглядела?
Самолет приземлился. Роксана произнесла слово «домой» вслух, потом мысленно, и оно показалось ей странным. Она, конечно, знает Стокгольм вдоль и поперек, здесь ее родители, брат, друзья – Билли, Зет и многие другие. Ее воспоминания детства и юности… воспоминания почти всегда привязаны к месту и людям. Место – Стокгольм, люди живут в Стокгольме.
Да, вернулась домой. Но чувствует ли она себя дома?
Задержанный усмехнулся, на его лице проглядывало даже нечто вроде одобрения.
Тегеран… все было для нее новым. Широкие улицы, окантованные рядами пиний, смех, запах выхлопных газов, цепочка гор на горизонте, словно поставленная специально, чтобы оградить город от посторонних глаз. Как спрятанный клад. И называются горы красиво: Эльбурс.
— Обычная девчонка, лет четырнадцать-пятнадцать, если на глазок, а так-то мы не спрашивали, нам ни к чему было. Фигуристая. Коса толстая, длинная. Сказала, что поссорилась с подружкой. Сама-то она вроде как из Москвы, а подружка у нее здешняя. Вот, значит, в гости приехала, чего-то они там не поделили, рассорились. Ну, девчонка и пошла, куда глаза глядят. Поселка не знает, в первый раз здесь оказалась, вот и забрела невесть куда.
Все было новым, и тем не менее она сразу почувствовала: это ее.
Родители требовали, чтобы она ехала по персидскому паспорту, и теперь она понимала, почему.
— И что, прямо к вам сарай заявилась? Или сначала к хозяйке в дом постучала?
И к тому же Стокгольм встретил ее неприятной новостью: оказывается, один и девять десятых балла недостаточно для поступления на отделение психологии в Стокгольмском университете. Она, конечно, знала, что нужен высокий балл, но никогда ранее не требовалось больше, чем один и девять.
Наверное, наказание за жульничество. Деньги – псу под хвост, мораль – в сливной бачок. И как все это объяснить родителям?
По лицу Кваскова промелькнула какая-то тень, и Виктор подумал, что эту деталь, вероятно, обдумать не успели. Не ждали такого простого вопроса.
Как-нибудь объяснит. Сейчас у них с Зетом проблемы посерьезнее.
Они некоторое время погуляли по центральной площади в Акалле, прежде чем зайти в почтовый офис. Осмотрелись. Все, как всегда, полиции не видно.
— Вторая попытка провалилась, — констатировал он. — Давай по третьему разу начнем. Так откуда девочка взялась? И где она сейчас? Куда делась?
Зет предложил найти какого-нибудь бомжа, чтобы он получил за них посылку. Так безопаснее.
– А если он попадется? – спросила Роксана. – Это подло.
— Гражданин начальник, я ж ясно сказал: ушла, пока мы спали. Наверное, решила к подружке своей вернуться и помириться. Или домой уехала.
Сама мысль показалась ей до отвращения аморальной – почему кто-то другой должен страдать из-за их глупости?
— Без пальто? Без юбки? В одной кофточке и колготках?
– Пошлю посылочкой, – сказал Вал.
— А это уж вы сами у нее спросите. Она мне не докладывала.
«Посылочка» их ошарашила. Восемь картонных ящиков, каждый величиной с коробку для переезда. И к тому же тяжелых – Роксана подняла один ящик и тут же опустила.
Квасков картинно развел руками и скорчил обиженную мину.
Стоять в центре Аккалы и ждать, пока Зет перетаскает их домой по одной? Рискованно. К тому же займет несколько часов. И никак не удавалось слепить правдоподобную историю на случай, если мимо пройдет кто-то из знакомых.
Зет взял одну коробку, пронес несколько метров и поставил на тротуар.
– Ну, нет, – сказал он. – Только короткими перебежками. Уже вспотел, как мышь. Кстати, этот экологический дезодорант, который Билли мне продала, никуда не годится. В будущем – только Ахе.
— Ладно, поверю для начала. Сколько времени она у вас пробыла? Когда появилась? Когда ушла?
Роксана позвонила Каспару и получила в ответ эсэмэску: «Сижу на лекции». Билли назидательно сообщила, что ради нескольких коробочек машину гонять не следует. «Подумай об окружающей среде и выбросах».
Неуемная Билли, оказывается, создала группу студентов-юристов. Собираются критически оценить действующее законодательство о машинах с дизельными двигателями.
— Так в среду поздно вечером и появилась. А ночью ушла, как я и сказал. Может, у нее с головой не все в порядке, а, гражданин начальник? И правда ведь, без пальто ушла в такой-то холод. Чего вы к вещам-то прицепились? Деньги мои у бабки нашли, утром за мной из Тулы приедут, у них все на мази, законвертуют меня по всем правилам. Что мое — то мое, а чужого мне не надо.
– Кончай, Билли, – простонала Роксана. – А если я пообещаю пользоваться менструальной чашей?
Билли осеклась. Она проповедовала эти менструальные чаши уже несколько месяцев.
— Твои, значит, деньги? — переспросил Гордеев. — А доля Хвощева где?
– Это же спасение для среды! Подумайте, сколько тампонов выбрасывает среднестатистическая женщина за свою жизнь! Мало того! Во-первых, чаша не сушит слизистую оболочку, а во-вторых… тампоны – это вообще дерьмо, мужики придумали, чтобы тянуть с нас деньги. И самое главное, – тут Билли каждый раз чуть не начинала кричать от возбуждения, – самое главное, ты узнаешь свое тело! Мужики заставили нас стесняться наших влагалищ, чуть ли не табу наложили! Но мы это изменим…
После слов Роксаны она замолчала, наверное, секунд на пять – для Билли много.
— Он на ней спал, на доле своей, — снова усмехнулся Квасков. — Расстаться не мог. Сложил в рюкзак и любовался, а то и оглаживал, как бабу. Рюмку нальет и с рюкзаком чокается. Придурок.
Потом произнесла довольным голосом:
— Что ж ты такого придурка с собой на дело взял, Квасков? Ты же опытный, умелый, в людях должен разбираться. Неужели никого получше не нашлось?
– О’кей. Если пробуешь чашу, получаешь машину. Только помни: мягкое вождение. Не газовать. Мягкое вождение понижает расход топлива и дает матери-Земле шанс пережить присутствие человека.
— Который получше, тот с дурна ума накануне в драку ввязался и по кумполу получил так, что на больничке оказался. А у нас дело поставлено было, пришлось брать кого попало, — с досадой произнес Квасков.
Они собирались выделять кетамин так же, как и в первый раз, но очень скоро выяснилась, что домашняя кухня не приспособлена для массового производства. У Роксаны так кружилась голова, что она раз в четверть часа выбегала на балкон, хотя бы несколько минут подышать свежим воздухом.
Надо найти другое решение. Те отморозки опять звонили, напоминали. Роксана и Зет точно не знали, сколько им времени понадобится, но одно ясно: чем скорее, тем лучше.
Кого попало. Хвощев ранее не судим, хотя приводы бывали неоднократно. Похоже, разбойное нападение в Тульской области — его первый серьезный подвиг. Обалдел от больших денег, пьет, не просыхая… Да уж, выбор явно неудачный. Наверное, тульские опера и вычислили преступников именно потому, что один из них наделал глупостей.
Но как ускорить процесс?
«Пальмовая долина, Тай Вок»: любимый ресторанчик Роксаны. Она часто ездила туда на велосипеде заказать тайскую еду для себя и Зета; там же встречалась с Николой. Владелец – швед, женатый на тайке. Очень симпатичная женщина по имени Суни, выглядит лет на двадцать моложе, только рот почему-то все время приоткрыт. Собственно, рестораном занималась она, а не он. Роксана каждый раз болтала с ней – главным образом, хотела помочь с языком: шведский у Суни, мягко говоря, оставлял желать лучшего.
— Вернемся к девочке. Так сколько времени она у вас пробыла?
Почти подружились.
Суни ничего против не имела – согласилась сдать им полуподвальное помещение, которое все равно пустовало.
— Часа три, может, четыре. Я ж не знаю, сколько было времени, когда она ушла. Говорю же: спали мы.
– Что подвал делать? – спросила она в десятый раз, когда Роксана, как могла, в девятый раз объяснила: они делают особую муку, от которой не полнеют.
— И сколько килограммов конфет она успела съесть за четыре часа?
– Муку, – Роксана заставила себя набраться терпения. – Ты знаешь, мука, из которой пекут хлеб, – она изобразила руками: вот я намазываю бутерброд. – Но это не обычная мука, в ней нет никаких молотых зерен. От зерен толстеют, – Роксана опять показала на себе минусы излишнего веса: сцепила руки в полуметре от живота и запыхтела. Суни просияла:
Квасков расхохотался искренне, от души, и был в этот момент похож на самого обыкновенного человека, смеющегося вместе с друзьями над веселым анекдотом.
– Ребенок будем?
Роксана тоже не удержалась от смеха и все же кое-как втолковала добродушной Суни, зачем им ее подвал.
— Кон… конфеты? — заикаясь от смеха, выдавил он. — Это Хвощ! Вот ей-крест, гражданин начальник, это Хвощ их трескает, как семечки. Жить, говорит, не могу без шоколадных конфет, с самого детства мечтал обожраться до отвала. Бабка ему кульками таскала из магазина.
– Я поговорю с Лелле, – она позвонила мужу и заговорила, к удивлению Роксаны, по-тайски.
— Бабка таскала, говоришь? Ладно, — покладисто согласился Гордеев. — А Лихачева-то знала, что у вас в сарае девочка прячется?
Оказывается, Леннарт в виде исключения выучил язык. Тогда понятно, почему ее шведский застыл на самом примитивном уровне.
Судя по реакции, ответ на этот вопрос тоже не был заготовлен. Насчет девочки Квасков все успел придумать, а про хозяйку дома забыл, наверное. Или времени не хватило.
Разговор продолжался довольно долго. Роксана изнемогала от нетерпения.
Наконец Суни повесила трубку и улыбнулась.
— Не, зачем ей говорить? Беспокойство лишнее. Девчонка и пробыла-то всего ничего. Пришла — ушла. Да и не пряталась она, просто пересиживала. Место незнакомое, деваться некуда.
– Гр-ра, – сказала она. Роксана с трудом догодалась, что она имела в виду: шведское går bra. Пойдет. Тысяча крон в месяц.
Как с неба упало.
— Ну да, и с подружкой поссорилась. Чего ж она до утра не дождалась, когда светло и электрички в Москву ходят? Надела бы пальтишко, попрощалась с вами и поехала бы себе. А она, вишь как, посреди ночи сбежала от вас, да полуодетая. Чем же вы ее так напугали, а, Квасков? Приставали к ней, небось? Лапали? Ну, говори!
Зет купил четыре подержанных газосварочных аппарата, баллоны с бутаном, противни и водяную баню. Раздобыл у кого-то из знакомых два промышленных вентилятора.
– Неохота огорчать Суни. Ресторан разнесут. Как узнают, чем тут пахнет…
Теперь на лице Кваскова проступило такое явственное отвращение, такое нескрываемое презрение, что Гордеев понял если не все, то многое.
И захохотал. Роксана тоже.
Эйфория.
— Нет, Квасков, ты к ней не приставал, — задумчиво поговорил он, не сводя глаз с лица задержанного. — Я думаю, было вот как. Хвощев оказался действительно придурком. Такие деньжищи увидел впервые в жизни, вот крышу и снесло. Мечтал, наверное, на юг махнуть, на море, сорить купюрами, кругом женщины, рестораны, красота. Ты-то умный, ты понимал, что после большого дела нужно отсидеться в затишке как минимум год, потому что номера купюр в банке переписаны, их после разбоя по всей стране будут отслеживать. Ведь понимал?
Перчатки, белые комбинезоны, маски, пипетки, реторты – настоящая лаборатория. Роксана сдержала слово: заказала через Интернет менструальную чашу.
Наконец все расставлено, соединено и подготовлено. Последними Зет подключил вентиляторы, вышел и принес еще одну коробку.
— Ну а то, — процедил Квасков.
– Тада! – он издал фанфарный клич и торжественно растерзал упаковку: беспроводная колонка. – Surprise! Самое главное на сладкое. Лучшая из того, что есть у Bose. Можем приступать.
— Правильно. А Хвощ этого не понимал. Он думал: раз-два — и он в дамках. Он не был готов к тому, что придется податься в бега, скрываться и сидеть тише воды ниже травы, ничего не тратить и вообще не высовываться. Он себе уже примечтал всяческую красоту и роскошь, а тут такое… Начал истерить. Ведь начал?
На подготовку ушло время.
Они приступили к производству через два дня после того, как Суни дала им ключ.
— Ну, — кивнул задержанный.
Шкала производительности по сравнению с первым опытом: десять к одному.
Теперь все всерьез: Роксана и Зет выглядели, как чокнутые ядерные физики из голливудского фильма. Они выпаривали кеталар литрами. Слушали Аксель Бумана, Корнеля Ковача и собственную продукцию Зета. Обжигались, заходились кашлем от дыма и хохота, когда, к примеру, Зет на третий день объявил, что у него начали выпадать волосы.
— И запил по-черному. Скучно ему стало. Такие деньги под боком, а он вынужден сидеть в сарае у бабки и света белого не видеть. Вот тут и пришла ему в голову мысль развлечься. С малолеткой. Чтобы хоть как-то скрасить унылое существование.
– Даже не знаю отчего… возможно, от кетика, а скорее – от экологического шампуня, который мне навязала Билли.
Квасков угрюмо молчал, но слушал внимательно.
После Бумана и Ковача настала очередь Линды Пира и First Aid Kit, и опять же собственной продукции Зета, которой полагалось восторгаться. Что Роксана и делала – с удовольствием, хотя музыка ее не задевала. Обсуждали бесчисленное количество красок для волос у Билли, Роксана рассказывала о домашних вечеринках в Тегеране. Пожимали плечами – националистская, если не нацистская партия «Шведские демократы» набрала при опросе двадцать два процента, хотя один из их вождей призывал к беспощадной борьбе с «глобалистами» и, как он выразился, «обжимальщиками осин». Читай: с евреями и партией зеленых.
Работали до поздней ночи, но почему-то не уставали. Постоянная эйфория. Пританцовывали вокруг растущей кучки кристаллического порошка. Возможно, действовали минимальные дозы вдыхаемого кетамина. Зет притащил компьютер. Не отрываясь от работы, смотрели шестой сезон «Девчонок». Даже Зет похвалил, хотя обычно он критиковал Роксанин вкус.
— Тебе эта идея не понравилась, — неторопливо продолжал Гордеев. — Ты ж настоящий мужик, ты такое свинство не одобряешь. Наверное, ты предлагал ему обычную дорожную шлюху, раз уж так приперло, но Хвощ уперся. Кстати, а чего он так уперся? Педофил, что ли?
— Дурак он, а не педофил. Чмо бессмысленное, — с отвращением словно выплюнул Квасков. — Вбил себе в голову, что с малолеткой это все равно как на «Феррари» прокатиться. Деньги есть, а удовольствий нет. Вот и потащило его.
От долгого стояния болели ноги. Зет смотался в ИКЕА и купил две барные табуретки на колесиках.
— Ясно. Так я и думал. И кому же он заказал привезти девочку? Кто на красном «Москвиче» ездит?
Они гонялись по подвалу друг за другом, изображая ралли на го-картах.
— Э, нет, гражданин начальник, так не пойдет. Никакого красного «Москвича» не знаю, никто никому ничего не заказывал. Девчонка сама пришла. А Хвощ решил попользоваться.
«Значит, тех двоих, кто увез детей, он сдавать не собирается, — подумал Гордеев. — Ладно, с этим разберемся позже. Сейчас самое главное — выяснить, куда делась Алла Муляр».
Кеталар булькал, как лава в кратере.
— Хорошо, договорились. Хвощ решил попользоваться. Что было дальше?
Слушали Туве Лу, Асафа Авидана – и, конечно же, собственную продукцию Зета.
Квасков помолчал, потом вздохнул.
Роксане надоело восхищаться. Она молчала. Даже головой не качала в ритм.
— Как на духу, гражданин начальник: я думал, что смогу это вынести. Хвоща потащило по-серьезному, он разум начал терять. И я подумал, что пусть уж он с девчонкой побалуется, только бы глупостей не наделал, а то ведь спалит нас в три секунды. Сбежит в поселок, доедет до Москвы и там пустится в загул, а у него язык хуже помела, вообще во рту не держится. Если честно, я сто раз уже пожалел, что взял его на дело.
— Понимаю. Я бы тоже озверел, если б мне такой напарник попался. Значит, Хвощев собрался использовать ситуацию и изнасиловать девочку, так?
Менструальная чаша, скорее чашечка, держалась, как влитая, – и в самом деле замечательное изобретение. Кто-то думает и о женщинах тоже.
— Ну… зачем прямо сразу «изнасиловать»? Он хотел по-хорошему. Надеялся ее уговорить.
Поднимались к Суни, улыбались, заказывали рисовую лапшу с соевым сыром тофу, орехами кэшью и кисло-сладким острым соусом.
— В смысле — соблазнить?
Первая партия была готова на четвертый день. Семьсот граммов кетамина, взвешенного и расфасованного в пакетики по одному грамму.
— Можно и так сказать. В общем, чтобы по согласию. Водку ей наливал, конфетами угощал.
Они вышли из своей самодельной лаборатории, и в лицо им ударило веселое майское солнце.
— А она что?
– Здравствуй, солнышко!!! – завопила Роксана.
— Да что? — В голосе Кваскова зазвучало бешенство. — Ничего! Испугалась, плакала. Водку не пила, к конфетам не притронулась. И я понял, что Хвощ уже на все готов. Нет согласия — силой возьмет. А уж когда она зарыдала и сказала, сколько ей лет, я понял, что нужно что-то делать, чтобы до греха не дошло. Бабы — это одна песня, а девочки-малолетки — и песня другая, и статья, и вообще западло.
— Значит, все-таки сказала, что ей двенадцать лет? — уточнил Гордеев.
Количество и скорость изготовления: если продать все, можно расплатиться с отморозками. Шанс есть.
— Сказала.
Уже на следующий вечер они пошли в «Трансмишн», а оттуда в «Гост Таун Сешнс». Выручка: пятьдесят тысяч спенн. Опять вокруг них роились знакомые фигуры – клубный персонал, старые друзья, новые друзья, друзья друзей. Но самое главное – покупатели. Как будто бы ничего и не произошло, словно бы они и не исчезали на несколько месяцев. Роксане некогда было танцевать, зато последний час, когда кетик кончился, она плясала так, будто запаса энергии в ней хватит еще на год.
— А ты говорил, что не знал…
Билли мимоходом поинтересовалась, где они пропадали последние дни, а когда они ответили что-то невразумительное, начала хихикать.
– А говорите, вы просто друзья-приятели…
— Мало ли чего я говорил! Короче, гражданин начальник, я понял, что из ситуации нужно выруливать, но так, чтобы Хвощ окончательно не пошел вразнос. Вот верите: ужом крутился, чтобы его отвлечь и напоить покрепче. Уговаривал, мол, подожди, пусть девчонка обвыкнется, успокоится, а там дело легче пойдет. Верите?
– Мы и есть друзья-приятели, – отрезала Роксана. – И ничего больше.
Через неделю притащили следующую партию. Другие клубы, другие клиенты. Снизили цену: сто крон – понюшка, триста – пакетик.
— Верю, — кивнул Гордеев, хотя не верил почти ни одному слову. — Как дальше было?
Шестьдесят тысяч.
Слухи о дешевом «снежке» расходились, как ролики Кардашьян на Youtube.
— В общем, я улучил удобный момент и шепнул ей, чтобы она валила оттуда, из сарая, пока Хвощ не видит. Она и убежала. А куда после этого подалась — не знаю.
Они отдали вымогателям двести тысяч крон.
На следующий день позвонил их главный.
В принципе, ничего невероятного в рассказе Кваскова не было, все последовательно, стройно. Но пуговица на поясе серой плиссированной юбочки отсутствует, а петля на поясе надорвана. Похоже, юбку с девочки срывали силой. Значит, не все так благостно, как рассказывает Квасков.
– Слишком долго копаетесь.
– Мы же заплатили тебе двести тысяч!
— Чаю хочешь? — предложил Виктор.
– И что? А где остальные? У вас три недели на все про все.
Это не было хитростью или обманкой для «создания доверительной атмосферы», это было жесткой необходимостью перевести дух, чтобы не размазать рецидивиста Кваскова по стенке прямо здесь, немедленно и голыми руками. Не заорать на него. Не убить. Не покалечить. Каким бы тренированным ни был Виктор Гордеев, но и у него имелся свой предел выдержки.
– Но это же невозмо…
Да и кричать нельзя. Бессмысленно. Громким голосом и страшными угрозами можно напугать неопытного новичка, а для таких, как Квасков, демонстрация агрессии выглядит всего лишь слабостью и реальным отсутствием доказательств.
– Три недели.
Занавес.
Задержанный от чая не отказался. Гордеев оставил его в кабинете под надзором старшины патрульно-постовой службы, который в данной ситуации выполнял функции конвойного, попросил в дежурке сделать два стакана чаю, а сам вышел на крыльцо и сделал несколько глубоких вдохов. Сырой холодный воздух растекся по легким, в голове немного прояснилось. Вернувшись в помещение, Виктор заглянул в кабинет, где Коля Разин пытался вытащить хоть одно внятное слово из пьяного Хвощева.
— На две секунды выйди, — попросил он.
Съездила к родителям. После Тегерана они виделись всего один раз, до того как пришла посылка. У нее еще было время.
Мама чуть не расплакалась – Этти прислала ей набор столового серебра, а Роксана купила замечательные тапочки.
Коля выглядел измученным и каким-то безразличным. «Устал», — с сочувствием подумал Гордеев.
– Хоть сейчас в гарем, – пошутил отец.
А мать, успокоившись и повосторгавшись, начала расспросы.
— Ну, что? Есть что-нибудь?
Не меньше двух часов.
Разин отрицательно покачал головой.
Отец ничего не спрашивал, только слушал, но видно было, как он тронут и доволен, что дочь съездила на родину.
— Лыка не вяжет. Даже не понимает, о чем я его спрашиваю. Блюет. А я нюхаю. От этого запаха скоро сам блевать начну.
А сегодня мать куда-то ушла, отец был дома один. Открыл, обнял ее и вернулся досматривать французский документальный фильм о триумфальном шествии ИГИЛ.
— Возвращай его в камеру, а сам отдохни, поспи, пока я с Квасковым закончу.
Она села рядом.
Он выключил ящик и несколько мгновений сидел молча.
— Да какой тут сон, — молодой оперативник вяло махнул рукой. — К дому Лихачевой отправили кинолога с собакой, дежурный следак вызвал, я лучше туда съезжу, помогу девочку искать. Вдруг пригожусь. Твой что говорит?
– Роксана, золотце, – сказал он, – я не могу смотреть на все это. Впадаю в депрессию.
– А зачем тогда смотришь?
— Утверждает, что Муляр сама убежала. Если не врет, тогда есть шанс найти, хотя след несвежий, да и дожди шли, так что собака вряд ли сработает.