Эрлинг Йолсен складывал новые веники, но, увидев Элизу, бросил возиться с вениками и вышел ей навстречу.

– Элиза Бьёрнебу! – обрадовался он. – Что нового в лесах Хедмарка?

– Там все интересуются, что нового в Арендале. Привет, Эрлинг!

– Мы тут немного набедокурили, – сказал Сверре и закрыл за собой дверь.

– В смысле?

– Да вот… разбили мечту этой юной девушки. – Сверре показал осколки чашки.

При этих словах Юрдис покраснела. Она не привыкла к такому отношению.

– Нужно ввести закон, – улыбнулся Эрлинг, – запрещающий разбивать мечты. Особенно таких хорошеньких девушек!

– Мы сделаем это, мой дорогой кузен! – сказала Элиза и ударила кулаком по прилавку. – Мы, женщины, сделаем это!

И с восхитительным, неотразимым пылом она почти пропела:

– Скажи нам, что у тебя есть еще одна такая же чашка. И даже красивее прежней!

– Вам повезло! Вон их сколько у меня! – Эрлинг гордо указал на ряд чашек позади него.

– Они слишком дорогие! – воскликнула Юрдис. До этого она стояла молча и наблюдала. – Пожалуйста. Я уже чувствую себя неловко. Пойдемте отсюда.

– Это дело принципа! Выберите чашку, которая вам нравится больше всего!

– Нет, я не могу…

– Вы не знаете моего брата, – прошептала Элиза с видом заговорщика. – Он не отступит, пока вы не выполните его просьбу. И мы можем остаться здесь на целые сутки, а то и дольше!

– Ваш брат?..

– Я Элиза Бьёрнебу. А его зовут Сверре. Он неуклюжий, грубый, властный и еще много какой – у меня нет времени всё перечислять, но мы с ним одной крови. И я люблю его – таким, какой он есть.

Юрдис рассмеялась – от волнения и смущения перед новыми знакомыми. Обычно она общалась с простыми людьми, преданными работе и потому всегда немного уставшими. Большинство из них были необразованными рыбаками. А эти двое – совсем другие, полные жизни и энергии. Они словно дарили ей надежду, радость, доверие и ожидание чего-то хорошего.

– Ну, раз ваш брат такой, тогда я принимаю его условия! – сдалась Юрдис.

– Ура!

– И выберу я самую дорогую, чтобы Сверре пожалел о своем предложении! – подхватила Юрдис задиристый тон Элизы.

А Элиза на это зааплодировала:

– Браво! Вот молодец!

– Только старую кружку не выбрасывайте! – сказал Сверре.

– Почему?

– Я могу ее склеить.

– И кто же станет пить из такой?

– Я! Когда вы пригласите меня на чай.

– Мне несколько неловко звать мужчину к себе.

– Вы правы. Тогда пригласите мою сестру. А я приду вместе с ней!

Они с Элизой и в самом деле вскоре навестили молодую учительницу. Сверре склеил чашку, которая стала похожа на морщинистое лицо дедушки Арне. Он пил из нее и гордился тем, что наружу не вытекает ни капли!

– Это будет моя чашка, – объявил он. – И только я буду пить из нее!



До сих пор это была его любимая чашка – спустя двадцать семь лет брака и после рождения троих детей.

– Мы поженились следующим летом, – сказал Сверре своему другу Бундэвику. – Здесь, на острове. Как Арне и Гюнхиль, мои дедушка и бабушка, почти сто лет назад. Элиза была нашим свидетелем.

– Вот так вместо года ты и остался здесь навсегда?

– Да.

– А если бы ты не встретил свою жену?

– Ты ведь отлично знаешь, что это глупый вопрос.

Бундэвик улыбнулся.

– Но я бы, наверное, всё равно остался. Управление судоходства до сих пор не разрешает женщине работать смотрителем маяка. Так что после смерти моего дяди Сунниву попросили бы покинуть остров. Вместе со стариком Арне.

– Дедушкой Арне?

– Да. Он умер больше двадцати лет назад. Ему было девяносто, и почти полжизни он ходил только с палкой либо сидел неподвижно, вглядываясь в одну точку.

Сверре больше ничего не рассказал об Арне Бьёрнебу. Ему вообще не нравилось разговаривать о нем. Он отлично помнил время, когда только поселился на острове, еще при жизни деда. Ему хотелось быть полезным, помогать и заботиться, но не потому только, что это необходимо, а скорее из-за юношеских амбиций, которые переполняли его и Элизу. Но жизнь со стариком-инвалидом оказалась трудной, и Сверре всё чаще задумывался, как же Суннива так долго справлялась одна. Деда нужно было кормить, одевать, купать, исполнять его прихоти и выносить его приступы гордости, когда у него вспыхивали глаза (единственное, что оставалось в нем подлинно живым) и он возмущался, что с ним обращаются как с ребенком, хотя прекрасно осознавал в эти моменты, что в самом деле стал беспомощен, как дитя. Всё это было невыразимо тяжело. И когда смерть забрала старика, Сверре воспринял это как мучительное облегчение. Он помнил всё – до мельчайших подробностей, но не хотел делиться такими воспоминаниями.

– А твоя жена, – спросил Бундэвик, – она легко согласилась переехать на остров?

– У нее не было другого выбора.

– Всё же ей пришлось оставить работу учителя!

– Она закончила учебный год, а потом попросила найти ей замену. Но она никогда не переставала учить.

– Как это?

– Позже она учила наших детей – Агнес, Мортена и Хедду. А сейчас пришла очередь внуков – Карин и Сюннёве. Класс, скажем, небольшой, но зато они могут похвастаться собственным учителем! Целые деревни только мечтают о таком!

– Тебе повезло, – согласился Бундэвик.

– И не только в этом, – уточнил Сверре. – Ну что, видишь теперь?

– Ты создал идеальный маленький мир, – сказал Бундэвик, и Сверре уловил в словах друга некоторый сарказм.

– Не бывает ничего идеального. Ты работаешь в газете, следишь за жизнью и прекрасно это знаешь. Я ничего не создавал. То, что вокруг меня, – наш общий труд: мой и моих родных.

Бундэвик снисходительно кивнул. Он не собирался вступать в бесплодную дискуссию. Им обоим было под пятьдесят, каждый жил со своим прошлым.

– Твоя сестра тоже, кажется, учительница, – произнес он, меняя тему. – Я что-то плохо помню.

– Всё ты правильно помнишь. Она работала учительницей.

– А потом вышла замуж?

– Она была замужем, да. Но я не об этом. Дело в том, что она умерла.

– Прости, друг.

Бундэвик не спросил, что произошло. О смерти Суннивы он тоже не пытался узнать – Сверре ответил, что знание причины не вернет ее к жизни. Поэтому Нильс не задавал вопросов.

А Сверре больше ничего не сказал.

6

«Кем была Суннива Бьёрнебу?» – записал на первой странице блокнота Нильс Бундэвик.

– Доброй женщиной, – ответил на этот вопрос Сверре. – Так о ней отзывалась Элиза.

Нильс кивнул, размышляя над этим утверждением.

– Я представляю ее простой, может, несколько грубоватой – не знаю даже, какое слово подобрать. Она ведь с детства привыкла работать на маяке. Всю жизнь в заботах. И всё же Суннива смогла написать шедевр. Тут речь не столько о литературных достоинствах – хотя и без них не обошлось, – скорее о теме, которую Суннива не побоялась затронуть. И о важности этого высказывания в борьбе за права женщин. В рассказе речь шла о семейной паре. Муж подавлял жену, полностью лишил свободы. Героиня добивалась развода, не боясь, что он сделает ее изгоем в глазах общества.

– Я знаю эту историю.

– Тогда ты и сам видишь, это сильный и смелый текст. Суннива опередила время, как Камилла Коллетт, – заявил он.

Сверре улыбнулся. Он обрабатывал кусок дерева стамеской, а на коленях держал маленькую Сюннёве – девочке было невероятно интересно наблюдать за работой деда. Сколько раз они с Элизой обсуждали творчество Камиллы Коллетт, стихи Осмунна Винье, романы Юнаса Ли и Бьёрнсона, драмы Ибсена![5] В те летние дни, когда Элиза гостила на острове, она становилась мостиком между Сверре и той единственной, прекрасной частью большого мира, по которой он скучал здесь, – культурой. Сверре почувствовал, как что-то дрогнуло и закололо в груди. Он не стал дальше перебирать воспоминания и тревожить прошлое.

– Ну и конечно, определенная часть нашей так называемой интеллигенции на протяжении многих лет не пропускала в печать рассказ твоей кузины. А написан он был, как я понимаю, в 1888 году, – сказал Бундэвик.

– Всё верно.

– Тему Суннива выбрала слишком смелую и неудобную. И журнал, опубликовавший ее рассказ, тоже проявил определенную отвагу. Но сейчас – к счастью, и, надеюсь, ты разделяешь мою позицию, – мы живем в другое время. Женщины могут открыто высказывать свои идеи, а вскоре они получат право голоса! Наконец-то! Их права признали, женский труд оплачивается, а мужья больше не могут называть себя хозяевами своих жен. И в этом есть и заслуга Суннивы Бьёрнебу.

Сверре спустил девочку с колен и вручил ей маяк, который только что вырезал из дерева. Восторженный взгляд ребенка был для Сверре наградой.

– Ступай. – Он погладил малышку по голове и подождал, пока она уйдет. – Ты говоришь, мы живем в другое время. Возможно. Посмотри на этот маяк. По ночам мой дедушка просыпался каждый час, чтобы подрезать фитили. Теперь лампы позволяют нам спать почти всю ночь. Линзы вращаются и стали такими мощными, что свет маяка виден теперь на очень далеком расстоянии. Времена меняются, дорогой Бундэвик, но не для всех. Надо, чтобы таких женщин, как Элиза и Суннива, стало больше, – но этого всё равно будет недостаточно. Мы думаем, что обрели справедливость, но в стенах многих домов все наши достижения рассыпаются в прах и мужчина снова становится хозяином.

Бундэвик долго смотрел на друга. И хотя он не совсем понимал, что тот имеет в виду, он видел на его лице следы боли – всё еще не угасшей. И не стал его расспрашивать.

7

– Суннива, ты там? Наверху?

– Поднимайся. Только осторожно на лестнице!

Элиза вышла из узкого коридора, который вел на галерею маяка. Она стояла в полный рост, а между ее головой и дверным проемом еще было пространство. Суннива в этом месте всегда пригибалась – она была гораздо выше многих мужчин, даже крупных, но рост будто бы тянул ее к земле, и она всегда сутулилась.

– Боже мой! Может, лучше не надо?

– Подожди. – Суннива взяла ее за руку.

– Нет, правда. У меня кружится голова.

– Иди не спеша. Держись за меня.

Галерея представляла собой деревянную площадку с тонкими железными перилами, висящую над пустотой. С высоты строения под маяком казались игрушечными. Со всех сторон – вода, то тихая, спящая, то взволнованная быстрыми лодками…

– Как же красиво, – прошептала Элиза. Одной рукой она хваталась за стекло фонаря, другой – за Сунниву, успокаиваясь от ее присутствия. Так всегда и было: рядом с крепкой и сильной Суннивой всем становилось спокойнее.

– Мне нравится приходить сюда, – сказала Суннива. – Кажется, можно взлететь. А знаешь про китов? Если увидишь кита, нужно закрыть глаза, скрестить пальцы и загадать желание. А потом открыть глаза, и, если кит выпустит воду, желание сбудется!

Элиза кивнула:

– Когда увижу кита, обязательно загадаю.

– Папа говорил, это любимое место дедушки Арне.

– Скучаешь по нему? – спросила Элиза. Она неотрывно смотрела Сунниве в глаза – большие, цвета свежескошенной травы, – чтобы только не видеть пропасть внизу.

– Иногда. Ты же знаешь, он под конец уже не говорил и не слышал ничего. Но я с ним разговаривала.

– О чём?

– О себе, о том, как прошел мой день. О том, как я люблю бывать на маяке, о птицах – как, пролетая здесь, они едва не касаются меня крыльями, о приливах, течении и его рисунках на поверхности воды, о небе, которое когда-нибудь точно обрушится на пролив и на лодки. Почему оно вообще не падает? Ты знаешь, на чём держится небо?

Элиза улыбнулась.

– Нет, не знаю, – и сказала тихо: – Наверное, без Бога не обошлось. – И вслух спросила: – А тебе никогда не казалось, что старик… понимает всё, о чём ты говоришь?

Суннива задумалась.

– Сложно сказать. Иногда – да. А иной раз… беседовать с ним было всё равно что разговаривать с кустом. – Она тихонько рассмеялась и тут же пожалела, что позволила себе такую шутку. – Только не подумай ничего плохого. Я имела в виду, что…

– Не волнуйся. Я всё понимаю.

Иногда Суннива казалась наивной или даже глуповатой. На самом деле в ней была какая-то особая, незамутненная чистота. И ее честность и искренность проистекали из этой невинности.

– Я любила его, – твердо произнесла Суннива.

– Ну конечно.

Элиза тоже любила старого Арне, хотя впервые увидела его всего несколько лет назад. Так что особую связь с дедом она ощущала не потому, чтобы жила с ним бок о бок, – эта связь тянулась с самого ее детства, озаренного воспоминаниями отца – сына старика Арне, – бережно пронесенными сквозь годы.

– Смотри! Смотри туда! – Суннива указала в сторону горизонта.

– Нет, пожалуйста! Я не буду! Мне страшно! И вообще, я хочу спуститься.

– Там пароход! Готова поспорить, он вышел из порта Кристиании и идет в Америку. Ты бы поехала в Америку, Элиза?

– Зависит от многого.

– От чего, например?

– Если бы мне было чем заняться в Америке, я бы поехала. – Ее лицо засияло счастьем, радостное воспоминание вернуло ее в прошлое, которое она боялась потерять навсегда. – Знаешь, что отец рассказывал нам, когда мы были детьми?

– Что?

– Что они с братьями играли в остров-корабль. То есть они верили, что остров может превратиться в корабль!

– Остров-корабль? – удивилась Суннива. – Я никогда не думала об острове как о корабле.

– Да! А маяк у них был грот-мачтой!

– Точно! Похож!

– Они мечтали, что смогут попасть на острове-корабле в любую точку мира.

– Даже в Америку?

– Ну конечно!

– Мы могли бы с тобой вдвоем управлять кораблем. Прямо отсюда. С грот-мачты.

– Но место капитана на мостике, а не на грот-мачте! Давай спустимся!

– Да какая разница! Это то же самое. Главное – тебе нравится идея?

– Какая?

– Ну, то, что мы вдвоем управляем островом-кораблем.

– Может, когда-нибудь так и будет, – мечтательно произнесла Элиза.

Суннива изумленно посмотрела на нее:

– Ты шутишь?

– Я имею в виду, что однажды придут женщины, которые поведут пароходы в Америку. Мы, скорее всего, не застанем это время. Но оно придет. И женщины будут капитанами и машинистами, премьер-министрами и фабрикантами. Придет время, и женщины сами смогут выбирать свою судьбу. Они станут свободными. Как ты, моя дорогая Суннива.

– Как я? Думаешь, я сама что-то выбрала?

– Именно так. И удивительно то, что ты всегда была такой – способной выбирать. Это тебя и спасло. И защитило твою свободу. Ты, Суннива, не испорчена миром. Как говорит Руссо: «Tout dégénère entre les mains de l’homme» – «Всё вырождается в руках человека». А знаешь, что сказал кайзер Германии? Что роль женщины должна ограничиваться тремя К!

– Что за К такие?

– Küche, Kinder, Kirche. Это на немецком. Кухня, дети, церковь. Этим они ограничили мир женщины!

Суннива задумалась на мгновение.

– И ни слова о маяках.

Элиза рассмеялась и от смеха чуть не потеряла равновесие.

– Господи! Суннива, умрешь с тобой! Нет, он не говорил о маяках. Ни о пароходах, ни о политике, ни о медицине, ни о конституции, ни о множестве других вещей, которые женщины могли бы делать не хуже, чем мужчины.

– Мой отец, – вспомнила Суннива, – занимался домашними делами, работал на кухне, растил своего брата – твоего отца.

– Я знаю.

– Он стирал одежду, готовил дравле, мыл пол.

– Да-да. Мой отец рассказывал мне об этом.

– А когда понадобилось, он научился работать и на маяке. И я всегда делаю так, как он меня учил. В любой работе есть смысл.

– И выполнять ее нужно грамотно! – заметила Элиза.

С шумом и криками появились крачки, и порыв теплого ветра растрепал волосы Суннивы и Элизы, взметнул подолы их юбок. Птицы покружились над маяком и улетели далеко, в сторону горизонта. Элиза смотрела вдаль, на пароход, и за него – туда, где начинается Дания и континентальная Европа.

8

Бундэвик увидел, как Юрдис Онруд вышла из дома, на мгновение пригнулась от ветра и прикрыла лицо уголком платка, накинутого на плечи. Платье Юрдис было таким строгим и темным, что, казалось, она только с похорон, – ни складочек, ни полосок, ни узоров. Такой наряд выдавал в ней практичную и весьма серьезную женщину. Ветер дул так сильно, что платье обтянуло тело Юрдис, очертило ее фигуру. Трава и кусты прижались к земле, а волны поднимались выше и выше. Юрдис Онруд уверенно направилась к сараю.

Бундэвик нагнал ее у двери.

– Фру Бьёрнебу, – обратился он, придерживая на голове шляпу-котелок. – Позвольте на несколько слов?

Женщина с недоумением посмотрела на него.

– Что случилось? – спросила она, положив руку на засов, будто в сомнении: открывать дверь или нет.

– Ничего. Я просто хотел поговорить о ней.

– О ком?

– О Сунниве.

К деревянной двери сарая ветер принес сухую траву и ветки – со звуком, похожим на шелест страниц.

Женщина не спешила с ответом. Но потом всё же кивнула.

– Входите, – пригласила она, поднимая засов.

Бундэвик чувствовал ее недоброжелательность. Но не винил хозяйку дома. Ей не нравилось, что Сверре почти всё время проводит в ностальгических беседах с другом, забыв о семье и даже о работе. Закрытые, изолированные сообщества – так было всегда и везде – не терпят вторжений из внешнего мира. А Бундэвик был чужаком, способным нарушить привычное равновесие, быть может, счастливое.

Женщина открыла мешок муки, достала маленькую лопатку и принялась наполнять мешочек, принесенный с собой. Белая пыль взметнулась и медленно опустилась.

– Итак, – сухо произнесла она, не поднимая глаз, – что вы хотели узнать о Сунниве?

Бундэвик обратил внимание на камею из раковины с выгравированным сердцем, которую Юрдис носила на воротнике. Затем он вытащил из кармана трубку и набил ее.

– Я точно и не знаю, – почти прошептал он. – А что бы вы могли рассказать мне?

Юрдис молчала, а ее рука словно застыла в воздухе с лопаткой, полной муки.

9

Элиза не знала, что делать. От этих криков ее сердце готово было выпрыгнуть из груди. Какие же они горестные, какие нескончаемые! И сколько уже всё это длится? Как вообще человек может так долго переносить боль?

Она вышла и нервно стала ходить взад-вперед, стуча каблуками по дощатому настилу, борясь с собой, чтобы не уйти далеко – на другой конец острова. Элиза зажимала уши ладонями, но и это не помогало: крики всё равно доносились до нее, а в редкие мгновения тишины она знала, что боль не отступила, и это приводило ее в отчаяние.

Из-за двери выглянула раскрасневшаяся Суннива. Ее щеки горели от волнения.

– Ты что там делаешь? Почему не зайдешь внутрь?

– Я не могу слышать эти крики.

– Ты могла бы нам помочь.

– И не проси даже, Суннива. Что угодно, только не это. Невыносимая мука!

– Всё будет хорошо! Юрдис уже родила одного… И этого родит!

– Я не про Юрдис! – воскликнула Элиза и внезапно замерла. – Это для меня мука! Для меня! Я не могу смириться с тем, что женщине нужно так страдать!

– Эта боль быстро забывается, – уверенно сказала Суннива.

– Ты-то откуда знаешь?

– Ну, все так говорят.

– Уверена, это слова тех, кто никогда не рожал! – с сарказмом заметила Элиза. – Я ни за что не войду в дом. По крайней мере, пока он не родится.

Суннива пожала плечами.

– Как скажешь. Я пойду. Думаю, уже вот-вот!

На кровати, принадлежавшей некогда Гюнхиль и Арне, Юрдис Онруд стонала в поту и боролась с болью, рожая второго ребенка.

Хотя Суннива и сказала Элизе, что всё в порядке, вернувшись в комнату, она поняла, что это не так. За то короткое время, что Суннива ходила за горячей водой и перекинулась парой фраз с Элизой, лицо Юрдис стало белым, как простыня. Бескровным. Суннива приподняла рубашку роженицы и увидела огромное темное пятно. А потом поймала полный ужаса взгляд Юрдис.

– Что там, Суннива? – раздался еле слышный хриплый голос.

Суннива заколебалась, невольно выдав свою тревогу.

– Ради всего святого! Что происходит? – Юрдис тяжело дышала, и каждое слово выкатывалось из нее, точно булыжник. – Скажи уже наконец!

– Тут… кровь… – пробормотала Суннива и посмотрела на ноги роженицы.

– Я больше не чувствую его! – закричала Юрдис. – Он не шевелится!

Суннива заметила то, чего не должно быть при нормальных родах – так, по крайней мере, она слышала от женщин. И такого не было год назад, когда родилась Агнес. Суннива увидела, как появляются ноги ребенка, и покачала головой:

– Что-то не так.

– Что? Что не так, Суннива? Ты меня пугаешь.

– Нехорошо это, – повторила она. – Нехоро…

– Говори! Что ты видишь?

– Неправильно! – растерянно произнесла Суннива.

С невероятным усилием Юрдис приподнялась на локтях.

– Что неправильно? – От боли и страдания ее лицо переменилось. – Он… Он живой?

– Не знаю, – ответила Суннива. – Он выходит ногами. Не головой.

– Он не шевелится! – рыдала Юрдис в отчаянии. – Он мертвый! Он мертвый!

Сверре ворвался в комнату. Он молчал, но его глаза, ставшие как будто больше от переживаний, говорили за него. Он держал маленькую Агнес, прикрывая ей глаза рукой.

– Нет, не мертвый! – возразила Суннива. – Но это всё нехорошо. – А ты уходи! – чуть не крикнула она двоюродному брату. – И ребенка унеси отсюда!

– Ты поможешь ей? – пробормотал побелевший Сверре.

– Все женщины умеют рожать, – попыталась успокоить брата Суннива. – Это естественно. А сейчас уходи!

Сверре подчинился, еще раз взглянул на жену и закрыл дверь, за которой продолжались мучения.

– Попробую перевернуть его, – решительно объявила Суннива. Страх и растерянность уступили место действию. На маяке ей приходится решать множество задач. Умение справляться с трудностями и отличает хорошего смотрителя маяка от посредственного. У Юрдис и ребенка трудность. И Сунниве нужно преодолеть ее. Вот и всё.

– Что? Что ты говоришь? – тревожилась Юрдис.

– Нужно перевернуть его. Иначе он умрет. Дети не рождаются вперед ногами.

– Да что ты несешь? Я же говорю, что он уже мертвый!

– Замолчи! Он не умер!

И Суннива закатала рукава, что повергло Юрдис в еще больший ужас.

– Суннива, пожалуйста! Прошу тебя!

– Не меня проси, Юрдис, а Господа, чтобы направил мои руки.

Солнце зашло за горизонт. Темнота окутала всё, погружая в тишину. Только ритмичное мигание маяка разрывало покров мрака. Элиза лежала неподвижно и слушала дыхание.

Тяжелое, глубокое, шумное, измученное – ее брата.

Негромкое, ровное, спокойное – Агнес.

Дыхание Юрдис было неглубоким и слабым, прерывистым.

А дыхание ребенка, получившего имя Мортен, оказалось резким, неровным и удивленным.

Дыхание говорит о человеке больше, чем слова, оно обнажает самую сущность. Нужно только понимать его, и оно расскажет вам о многом.

В той же темноте дежурившая на маяке Суннива ножиком вырезала на ракушке маленькое сердечко, чтобы подарить Юрдис, которая сражалась за жизнь – свою и маленького существа. И победила.

10

Бундэвик не сомневался, что у героини повести Суннивы «Госпожа Алвер» был прототип, причем смотрительница маяка должна была хорошо знать ее лично. Он считал, что невозможно написать нечто подобное, полагаясь лишь на воображение и ограниченный жизненный опыт. Как могла Суннива так тонко понять жизнь супругов и детей, если никогда не была замужем? Как получилось у нее так точно описать отчуждение фанатичного и фальшивого общества, самодурство мужа, психологию женщины, столкнувшейся с насилием, если она даже не покидала остров? Эти вопросы мучили Нильса уже несколько недель. Только благодаря светлой и грустной истории Сверре он смог наконец связать концы с концами и кое-что понять.

– Элиза приезжала каждое лето, – начал свой рассказ Сверре. – Она отправлялась в долгий путь, чтобы навестить нас, и проводила несколько месяцев на острове. Он дарил ей одиночество, которое сестра неизменно ценила, и тишину, и ветер с запахами моря и земли. Думаю, всё это успокаивало ее. Так она и жила у нас до осени, пока день не становился коротким, а ветер – холодным. А потом она улетала от нас, как птица. Но не на юг, а на север, в Эльверум, – к своим ученикам, «нежным росткам», как она их называла. Однако год от года Элиза становилась всё более хрупкой, она таяла, словно ткань, теряющая нить за нитью, или камень, который терзают волны. Сестра печалилась без видимой причины, то мрачнела, то светлела, не умея, как и прежде, отделить одни чувства от других, и будто жила в собственном времени, которое никак не соотносилось с реальным. Ее разум словно окутало черное облако, и, как я ни старался, я не мог его рассеять.

А потом мы лишились отца. Это случилось осенью 1884 года. Его экипаж свалился в реку с моста. Элизе пришлось оставить учительство, чтобы быть с матерью. Зимой она написала мне несколько писем. В них я особенно ясно увидел уже обычные для нее тоску и разочарование. Я был уверен, что причина такого душевного состояния в ее природе и что отчасти всё усугубляется постоянным одиночеством. Поэтому, когда мать сообщила мне, что у Элизы появился кавалер, я сильно обрадовался. У меня появилась надежда, что это изменит жизнь сестры к лучшему. Поклонником Элизы оказался некий Ульрик Скрам, бывший капитан торгового судна. Повредив ногу из-за несчастного случая, он вынужденно ушел в отставку. Вернувшись в Эльверум, он с выгодой вложил деньги в мельницы Гломдаля. Человеком он был зрелым и степенным. Я не думаю, что Элиза по-настоящему любила его – даже в самом начале. Несмотря на прогрессивные убеждения, она была не из тех женщин, которые готовы разделить жизнь с мужчиной, только если полюбят его. Она искала в жизни новый смысл, лишившись прежнего. И когда следующей весной Элиза сама объявила о браке, я и в самом деле решил, что у нее начнется новая и счастливая жизнь. Но я оказался не прав. Тем летом я пригласил их обоих на остров, но мне сказали, что Скрам не может оставить работу, а его жена обязана быть рядом и поддерживать его. К тому же Элиза сослалась на то, что беременна. Я порадовался за нее и не стал настаивать. Но вскоре она заболела и потеряла ребенка. Врач обнаружил, что причина не в осложнениях при беременности: синяки на спине, ногах и животе оказались делом рук Ульрика Скрама. И тогда-то мы узнали, что муж Элизы – настоящий деспот, жестокий и одержимый ревностью. Я пытался убедить Элизу уйти от него и вернуться к матери, но безуспешно. Ее душевное здоровье настолько ухудшилось, что после нескольких приступов, которые сменялись болезненным состоянием апатии, Скрам пригрозил отправить ее в сумасшедший дом. В конце концов Элиза сбежала от него и укрылась в нашем доме в Эльверуме. Она мечтала приехать к нам на остров – ко мне, Сунниве и Юрдис, но дело было зимой – не лучшее время для такого долгого путешествия при ее слабом здоровье. Я уверен, что, если бы она добралась до нас, всё было бы иначе, но, ты же понимаешь, прошлое не знает слова «если». Скрам заявился в Эльверум и умолял Элизу не оставлять его. В итоге сестра вернулась к мужу. Но, как нетрудно догадаться, тихая семейная жизнь длилась недолго – всего несколько недель. Новые нервные срывы Элизы Ульрик Скрам встретил со всей жестокостью, на какую был способен. Он унижал ее, оскорблял и в конце концов отправил в сумасшедший дом в город Хамар. Мама сообщила мне о положении дел и о том, что мой старший брат Гуннар и пальцем не пошевелил ради сестры, хотя и считал поведение ее мужа ненормальным и неприемлемым. Я настаивал на том, чтобы Элизу вызволили оттуда, но всё равно пришлось ждать несколько месяцев, прежде чем были получены необходимые разрешения и сестру наконец забрали из этого позорного заведения. К матери вернулась только тень былой Элизы. Но Скрам и тут не оставил нас в покое, вернулся за женой и увез ее. В момент просветления, не дожидаясь, пока случится худшее, Элиза снова сбежала – на этот раз к нам, на остров. Суннива заботилась о ней, как никто бы не смог. Сестра долго оставалась с нами, пока смерть матери не вынудила ее отправиться в Эльверум – разобраться с делами. Из Эльверума она уже не вернулась. Элиза покончила с собой 31 декабря 1899 года. Именно в тот год в Лондоне состоялся первый Международный женский конгресс.

Сверре замолчал. Бундэвик замер и как будто даже не дышал. Он боялся разрушить что-то, что родилось в это мгновение, – нечто хрупкое, уязвимое, болезненное. Воздух словно дрожал в ожидании.

– Скрам приехал в Арендал, – продолжил Сверре. Он произнес эти слова с почти физическим усилием, точно отчаянно искал их внутри себя и, найдя, вытолкнул их – нехотя и тяжело. – Была зима. Год – не помню какой… Но еще до того, как умерла мама и Элиза вернулась в Эльверум в последний раз.

Бундэвик не шевелился и ловил каждое слово друга.

– Он ходил по портовым тавернам, выпивал и расспрашивал про Элизу Скрам. А его поправляли и говорили, что фамилия Элизы – Бьёрнебу. Его это злило, и он вымещал свою злость на тех, кто осмеливался ему перечить. Скрам попросил, чтобы его отвезли на остров, но из-за шторма никто не согласился. Тогда он украл лодку – владелец магазина, Эрлинг Йолсен, видел это своими глазами. На той лодке Скрам и разбился о камни. Пусть душа его упокоится с миром.

– А что Суннива?

– В городе говорят, что Скрам всё-таки добрался до острова, но Суннива не дала ему забрать жену.

11

Хедда Бьёрнебу любила сидеть на камнях и смотреть на море. У нее не было какого-то излюбленного места: все камни годились – лишь бы с них открывался вид на пролив. Всё, что ей было нужно, – видеть плоскую, однообразную поверхность моря; ни корабли, ни стаи птиц, ни облака, ни киты, приносящие удачу, ее не интересовали. Она сосредотачивалась только на том, что видела, а не на картинах, рожденных воображением.

Хедда мало что знала о бабушке своего отца – Гюнхиль, первой женщине, поселившейся на острове, и первой, кого здесь похоронили. Девушка даже не догадывалась, как сильно они похожи: обе они забывали о времени, обе жили в своих мыслях.

Природа наградила Хедду Бьёрнебу большими голубыми глазами и пухлыми губами, которые улыбались редко и едва заметно. Она была крепкого сложения и довольно высока, а медлительность казалась в ней благородной плавностью движений. Каштановые волосы она заплетала в две косы и закрепляла по бокам.

Когда Бундэвик приехал на остров, Хедде было двадцать два года, и будущее представлялось ей туманным и неясным. Мать обучила ее чтению и письму, но истинную радость девушке доставляла только забота об острове и родных. Мальчики-рыбаки из порта выросли, и кто-то даже пытался ухаживать за ней, но мужчины, казалось, ее не интересовали. О браке и детях Хедда и не думала. Зато ей нравилось читать. Она прочла все книги из зеленого сундука, который Сверре в свое время привез из Эльверума. Время от времени она ездила с отцом в Арендал за покупками и всякий раз заходила в лавку, где можно было найти книги, привезенные из самой Кристиании. Хедда особенно любила норвежских писателей Ханса Йегера и Арне Гарборга[6].

Время, терявшее для Хедды свое значение в реальном мире, на страницах книг приобретало иные очертания, расширялось, делалось бесконечным. Здесь была одна жизнь, а в книгах – тысячи разных, неожиданных, удивительных, захватывающих. Истории о мужчинах и женщинах, о чувствах, понятных всем на свете. Хедда думала, что люди всегда были в той или иной степени одинаковыми, во все времена, в любом уголке планеты всякий хоть раз в жизни испытывал эмоции, знакомые каждому. Умение чувствовать – неизменное благо, которое объединяет людей. И книги, верила Хедда, дарят магию пробуждения чувств.

Кто-то подошел к ней сзади. Хедда услышала шаги – глухие, шуршащие, будто кто-то потирает сухие от холода и ветра руки. Ей даже не пришлось оборачиваться, чтобы понять, кто там: она и так знала – это господин Бундэвик, друг ее отца.

– Как дела, герр Бундэвик? – спросила она, не глядя на Нильса.

– Доброе утро, Хедда. Всё хорошо, спасибо. Наблюдаете за морем?

В ответ девушка издала невнятный звук, который Бундэвик счел утвердительным ответом.

– Можно посидеть рядом с вами?

Хедда подвинулась, взяла с камня книгу и положила ее на колени.

– Вижу, вы любите читать, – заметил Бундэвик.

Хедда кивнула и продолжила безучастно смотреть вдаль.

Нильс взглянул на обложку. Это был роман Кнута Гамсуна «Голод».

– «Это было в те дни, когда я бродил голодный по Христиании, этому удивительному городу, который навсегда накладывает на человека свою печать…»[7] – процитировал он по памяти. – Вы когда-нибудь были в столице?

– Нет.

– Я не знаю, прав ли Гамсун, – задумался Бундэвик. – По сути, все столицы чем-то похожи. А что скажете про Париж? Разве можно очутиться в этом городе и вернуться без удивительных воспоминаний?

Хедда на это ничего не ответила.

– Наверняка вы не только читаете, но еще и сами пишете. Я прав? Нравится же вам сочинять?

– Нет.

– Нет, не нравится, или нет, вы никогда этим не занимались?

– Никогда, – небрежно ответила девушка.

– Но теперь в вашей семье уже есть писатель. И вы тоже должны попробовать. Я про Сунниву. Вам понравился ее рассказ?

– Мне было больно его читать, – призналась Хедда.

– Понимаю. Это сложная, драматическая история. Правдивая.

После этого слова Хедда наконец посмотрела на своего собеседника.

– Да, – согласилась она. – Книгам это под силу. Они рассказывают правдивые истории.

– Ну, не всегда. Иногда истории выдуманные. Фантастические.

Хедда покачала головой.

– Нет. Они всегда правдивые, – повторила она. – Даже если выдуманные.

Бундэвик промолчал. И девушка снова посмотрела на пролив.

– Есть одна молодая писательница, – вдруг вспомнил он. – Сигрид Унсет. Слышали о ней?

Хедда покачала головой:

– Нет.

– Недавно у нее вышел роман «Фру Марта Оули»[8]. Я пришлю вам эту книгу.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Вам будет интересно.

Хедда на это ничего не ответила.

Бундэвик подумал и наконец сказал о главном:

– Я хотел бы написать статью о Сунниве.

– Я знаю.

– Поможете мне?

– Как?

– Расскажите мне что-нибудь о ней. Что вы помните?

– Вам прямо все воспоминания нужны?

Бундэвик рассмеялся.