Когда Ньяша и Леон возвращаются с Май Такой, дети уже спят. Выйдя на кухню, ты первым делом сообщаешь, что исчезла рубашка. Май Таку, которая нетвердо держится на ногах, ведут к стулу. Ее глаза то закрываются, то открываются, в них очень много белого. Когда она садится, Леон еще раз уезжает – в аптеку. По дороге они останавливались несколько раз, но не нашли ни одной аптеки, где были бы все необходимые лекарства.

Вообще-то ему нравилась эта фраза. Он бы и сам так ответил. Он бы и про то, что мочить в сортире, тоже сказал. Все это было правильно, по-нашему. Неправильно было другое. Путин как-то странно пролезал в его жизнь. Странно. Изо всех дырок…

– Что-нибудь поешь, Май Така? – Ньяша, пытаясь успокоить, берет служанку за руку.



Глаза у Май Таки закрыты. Ее трясет.

Лева подошел к окну и заглянул на ту сторону улицы. В сквер. Когда-то, в детстве, лет двести назад, нет, лет тридцать пять назад, они встретили мужчину, потерявшего женщину. Он был похож на Гойко Митича.

– Чаю. И чего-нибудь, немножко. Каши. Угали. Осталось много подливки. Тебе нужно поесть, из-за лекарств, хотя бы чуть-чуть.

Они шли по скверу и собирали заготовки для луков и стрел.

Они вернулись из больницы Париренятва со списком госпиталей благотворительных миссий в радиусе ста километров, предлагающих неотложную, недорогую и качественную помощь. Но твои родственники благодаря Леону имеют медицинскую страховку, а служанка нет. Кузина сидит на полу в прихожей у телефона и звонит в первый госпиталь из списка. За городом телефон работает плохо. Она все набирает один и тот же номер.

Падал снег. Редкие прохожие спешили домой погреться. В сквере было так чисто и пустынно из-за снега, что даже не верилось, что они находятся на планете Земля.

Леон возвращается через три четверти часа с сильными антибиотиками и антидепрессантами.

Лева подходил к фонарям и ловил ртом снежинки. Он ловил их ртом, как маленьких рыбок, которые плывут вверх по течению, потому что не могут не плыть.

В руках у него было уже много заготовок.

– Надо ехать в Сент-Эндрю, – говорит Ньяша, возвращаясь на кухню. – Если успеем до четырех, ее примут и все сделают сегодня.

Это были огромные толстые заледенелые прутья, каждый из которых был выше него. Эти прутья было даже нелегко согнуть, до того они были хороши.

– Далековато, – чешет в затылке Леон. – Я схожу к Мэтью, по-соседски. Может, он одолжит на бензин.

Они ходили по скверу вот уже час, но почему-то все никак не надоедало.

Ты отводишь Ньяшу в сторону с предложением, что позвонишь Трейси, пусть она тебя заберет. К твоему отъезду Ньяша уговорила Май Таку прилечь в кровать Анесу, сказав той, что сегодня она будет спать с братом. Леону не удалось занять денег у соседа, и он пытается связаться с немецкими коллегами.

Сурен то и дело валился в снег на спину и отдыхал.

Часть 3

Отдыхая, он очень шумно дышал и орал что-то нечленораздельное. Но не по-армянски, а по-русски. Это были русские нечленораздельные слова.

Успех

– Хараша! – орал Сурен. – Гойко Митич хараша зимала!

За компанию Лева валился в снег рядом с ним и тоже начинал смотреть вверх. Заснеженные ветки, растворявшиеся над головами, покачивались в такт нечленораздельным словам.

Глава 15

– Хараша зимала бандамё\'т пистолат! – орал Лева в пустой воздух, и мрачная ворона, недовольно глядя на него, перебиралась на соседнюю ветку.

– Колупаев! – орал Лева. – А что мы будем делать с нашими луками и стрелами?

По дороге к новому дому ты вспоминаешь, что из-за всей суматохи с Май Такой и Сайленсом забыла толком поблагодарить кузину за проведенное у нее время. Ты собиралась в машине, когда вы уже будете ехать, потому что поспешная благодарность может легко взлететь к завистливым духам, дав им время погубить твое счастье. Решив позвонить Ньяше, как только устроишься, чтобы она успела уладить дела Май Таки, ты обещаешь себе потратить часть первой зарплаты на подарок кузине в знак благодарности. Рассудив так, ты можешь свободнее трепаться с Трейси.

Из темноты возникал Колупаев и за ноги переворачивал Леву с Суреном лицом вниз, чтобы они поели снега.

– На ворон охотиться будем! – отвечал на вопрос Колупаев. – Видишь, их сколько развелось. Пойдем, чего покажу.

На Авондейл-Уэст, недалеко от пекарни «Средиземноморье», Трейси сворачивает во двор. Вдоль дороги, ведущей на участок в четверть акра, полукругом расположены пять-шесть ворот. Участки когда-то были большой фермой; ее раскроили несколько десятков лет назад, когда распространились новости о солнечной Родезии, которую, привлекая недовольных жизнью европейцев из северной части мира, называли «страной Бога». Бывшая усадьба, расположенная в центре полукруга, осталась самой большой и солидной постройкой, по обе стороны раскинулся участок. Участки поменьше обрамляют дорогу.

Колупаев повел их в самый конец сквера, где в центре круглой клумбы сидел в кресле Ленин с бумажками.

Две недели тому назад, когда Трейси впервые привезла тебя сюда посмотреть новый дом, ты понадеялась, что поселишься именно в усадьбе. Однако, когда «Паджеро» остановился посреди двора перед самым маленьким строением, подавить разочарование оказалось не слишком трудно. Тебя утешил недавно отремонтированный, аккуратный домик, очень неплохие условия проживания вселили надежду: из зарплаты вычитается скромная сумма плюс возможность в течение пяти лет обменять договор аренды на договор купли-продажи. Горя желанием уехать от Ньяши, а также с учетом того обстоятельства, что твои сбережения, оставшиеся от работы в рекламном агентстве и самую малость дополненные за месяцы преподавания в школе, стремятся к нулю, ты быстро все подписала.

Они немного помолчали, с уважением глядя на труд мыслителя, запечатленный в металле.

Сегодня еще больше, чем две недели назад, ты хочешь снова начать зарабатывать на жизнь. Ужасная история с Май Такой, невозможность положить ее в больницу, даже несмотря на участие белого двоюродного зятя, вселяя страх, напомнили о деревенском происхождении, которое может настигнуть и в городе.

– Ильич! – сказал Колупаев. – Он бы индейцев в обиду не дал! Ни фига бы не дал! Сейчас бы все индейцы уже давно в СССР переехали. Жили бы тут, вигвамы строили. Чего нам, жалко бы им было земли? Сурен, тебе жалко бы было земли?

* * *

– Нет! – твердо сказал Сурен. – Но, я думаю, они и в городах бы тоже жили.

Трейси выключает мотор. Дистанционное управление не работает: нет электричества. Садовник открывает ворота. Машина едет к большому бунгало, за которым расположены помещения для прислуги. Дома выкрашены в пыльно-персиковый цвет, который светится по-закатному тепло, а низом идет коричневая полоса, чтобы не были видны брызги грязи. Ты киваешь, довольно улыбаясь. Ты уже видишь, как работа проложит тебе дорогу отсюда до самого Борроудейла.

– Да! – сказал Колупаев. – Они бы и в городах бы тоже жили! Конечно! Только что бы они тут делали, а? Что бы они тут делали? – и он обвел руками родной скверик.

Вкопанный в землю спринклер разбрызгивает радугу, за ним цветущий палисадник и овощная грядка – будто выставочные образцы министерства сельского хозяйства. Ты видишь только намек на историю, ничего неприятного: дорожка, ведущая к дому, вымощена старыми булыжниками. Когда вы с Трейси несколько обвыкаетесь друг с другом, она рассказывает тебе, как наняла приятеля-художника, оформлявшего рекламное агентство, чтобы он состарил новые камни. Садовник закрывает ворота и по стойке смирно становится возле «Паджеро».

Лева закрыл глаза. Ему было до того хорошо, что он легко представил живого индейца в их сквере.

– Как поживаете, мадам? – здоровается он.

Только не зимой, конечно, а летом.

Его комбинезон чистый и аккуратный, хоть и не новый, резиновые сапоги сверху блестят, правда, подошвы грязные. Раздвигая губы в улыбке, он выдвигает подбородок. Глаза у него сверкают.

Индеец одной рукой вел цокающую копытами лошадь, а другой держал мороженое, осторожно слизывая большие куски яркими хищными губами. Ожерелье из бизоньих и медвежьих зубов болталось на мускулистой груди. Но все-таки это был не Гойко Митич. Это был какой-то индеец помельче.

Лева открыл глаза. Перед ними в черном воздухе все так же плавно и густо кружился снег.

– Помни, Тамбу, ты в полной безопасности, – говорит Трейси, когда вы выходите из машины.

– Да! – сказал он. – При Ленине бы все по-другому было. Сейчас бы все хорошо жили. И негры, и индейцы, и китайцы.

Она уже лучше произносит твое имя, как будто с момента вашей встречи на выходных все время тренировалась.

– Вот гады америкосы! – сказал Сурен, чтобы поддержать разговор. – Чего они этим индейцам жить нормально не дают? А?

– Через нее никто не перелезет! – хвастает Трейси, указывая на заднюю стену из красного кирпича. – Я велела положить на метр выше стандартной высоты, так надежнее. Бессмысленно предоставлять воле случая то, что можешь сделать сам. А тупик перекрыт шлагбаумом, возле которого по ночам дежурят. Сбросились все владельцы. Никто к тебе даже не подойдет, ничего такого не будет. Значит, не понадобится собственный ночной страж. Альфред может спокойно спать, кроме тех ночей, когда дежурит у шлагбаума.

– Не знаю, – сказал Лева, по-прежнему глядя на падающий снег. – Я бы им дал нормально жить. Хоть здесь, в СССР, хоть там, в Америке. Мне все равно. Мне земли не жалко.

Экономка, жена садовника, появляется из-под шпалеры, увитой виноградной лозой. Поскольку в тот день, когда ты приезжала, у обоих был выходной, они видят тебя в первый раз. Пристально посмотрев на тебя несколько секунд, сторож прикладывает руку к сердцу. Его жена приседает и после обмена рукопожатиями хлопает в ладоши.

Снег пошел еще гуще.

– Откуда вы, Май? – вежливо интересуешься ты, когда супруги вытаскивают твои пожитки. – Вы Май – как?

Казалось, Лева был весь заполнен снегом. Вся его душа была заполнена снегом – тихим и белым.

– МаТабита. Я с реки Саве. Но я вышла замуж. За человека издалека, Фири, из Малави.

– Я бы вообще атомную бомбу на них сбросил! За индейцев. Они же целый народ истребили! – горячо сказал Сурен.

– ВаФири, как поживаете? – здороваешься ты с садовником.

– Ты чего, дурак, что ли? – удивился Колупаев. – А индейцы что должны делать, когда ты бомбу сбросишь? Куда им деваться?

Расслабившись, как и он, ты поднимаешь руки в беззвучном хлопке. Хорошо, когда есть кто-то родом не из Хараре, а поближе. Ты перебрасываешься парой слов с экономкой о реке, которую она упомянула, так как четверть века назад провела там несколько дней каникул с Бабамукуру и его семьей.

– Не знаю, – честно признался Сурен. – Может быть, только по большим городам пальнуть? Индейцы же в больших городах не живут.

– Смотрите! – тихо сказал Колупаев. – Смотрите, чувак чего-то ищет. Чего это он ищет?

– Они уже служили тут, когда я покупала, – говорит Трейси. – Так проще. Как будто они хозяева, а ты со стороны. Очень удобно для работающей женщины.

И действительно, вокруг памятника, медленно приближаясь к ним, шел странный человек. У него были длинные волосы, и он был одет в куртку с бахромой. На нем не было никакого головного убора, а длинные носки штиблет ступали в снег с мягкой осторожностью, как будто он боялся оступиться.

Ты еще раз отгоняешь обиду и зависть к разнообразным преимуществам Трейси, таким, как зарплата в рекламном агентстве, во много раз выше твоей, поскольку она была менеджером по рекламе, а ты всего-навсего составителем текстов, хотя образование у вас одинаковое и получили вы его в одних и тех же заведениях – сначала в женском колледже Святого Сердца, а потом в университете Хараре. Ты примиряешься с вашим общим школьным прошлым и напоминаешь себе, что у Трейси стаж на год больше, так как ты в старших классах оставалась на второй год, да и со второй попытки получила лишь средние оценки, в то время как она отличилась сразу. Улыбка, как и у Ба- и МаТабит, еще глубже врезается в лицо. Как и они, ты не можешь позволить себе какое бы то ни было неудовольствие. Ты обязана быть счастлива тем, что имеешь, да и насколько это лучше прежнего. Долгий путь из хостела завершен. У тебя есть договор на чудесное бунгало, которое через пять лет станет твоей собственностью. Чего еще желать? Трейси пропускает вперед Ба- и МаТабит и, остановившись под виноградом, который тянется до заднего входа, с восхищением смотрит на сверкающий бассейн в северной части.

Миновав застывшую в снегу группу с луками и стрелами, человек этот с прежней кошачьей осторожностью пошел вверх по аллее, заглядывая почему-то под каждый куст.

– Ты ведь не плаваешь? Если только не научилась за последние годы. Говорят, холодный как лед, – предупреждает она. – Но твое любимое место в школе было за залом с книжками и одеялом. Правда, не бассейн.

– Смотрите, у него куртка, как у индейца, – прошептал Колупаев. – Вот гад! Стащил куртку, как у Гойко Митича!

Ты смеешься и проходишь дальше. Когда приедет Ньяша, Панаше и Анесу будут плескаться в этом бассейне. И Леон.

– А чего он ищет-то? – спросил Лева.

– Люблю черные гранитные поверхности, – замечает Трейси, когда вы заходите на кухню, и проводит пальцем по пятнистой поверхности стола.

Колупаев пожал плечами и неожиданно побежал, пригибаясь за кустами, в обход. Лева с Суреном, спотыкаясь и падая, помчались за ним. Колупаев гнал по сугробам, проваливаясь в них и легко доставая оттуда свои огромные ноги. Сурен моментально провалился по пояс и звал Леву, отчаянно ругаясь шепотом в темноте.

Ты повторяешь ее жест, получая удовольствие от гладкости.

Неожиданно Лева заметил луну. Она была как в индейских фильмах – абсолютно круглая и неслась сквозь облака со страшной скоростью.

– Я ведь говорила тебе, что тут все местное? – продолжает она. – Ты знаешь, что пятеро из десяти самых известных скульпторов по камню в мире зимбабвийцы?

Они стали искать Колупаева по всем аллеям, но его нигде не было.

– Я боюсь, Суренчик! – сказал Лева. – Где же Колупаев?

– Да. – Ты благодарна за урок двоюродному зятю. – Я бы хотела посмотреть их работы.

– Не бойся, Лева! – сурово ответил Сурен. – Не бойся, я с тобой. Мы спасем его даже от верной смерти!

Улыбка ширится на лице, ты сравниваешь цвета камня с охрой Май Маньянги. На тебя слишком много навалилось. От такой удачи ты чуть не плачешь и, стоя рядом с начальницей, пытаешься осмыслить, как же ты доросла до собственной кухни, притом что не пришлось выходить замуж ни за одного из сыновей Маньянги.

Но от верной смерти спасать Колупаева не пришлось, слава богу. Он и загадочный чувак в куртке мирно стояли возле памятника Ленину и курили.

– Наша история с камнем уходит в века. К дзимбахве[39] и зимбабвийским птицам, – задумчиво рассуждает начальница. – Нужно найти способ заложить это в маршруты «Зеленой жакаранды». Пока не получается, потому что каменоломня не очень-то зеленая. Но должно же быть какое-то решение! Мы стараемся думать об экологии.

– Зажигалку потерял! – обратился к ним чувак в куртке как у Гойко Митича. – Не видели, ребята? Не находили?

Ты идешь за начальницей в просторную гостиную, где много воздуха, а французские окна выходят в палисадник. Проводишь ладонью по черному граниту кофейного столика, заключенному в раму из старинной железнодорожной шпалы, и падаешь на кожаный диван цвета слоновой кости.

Сурен картинно развел руками, а Лева только пожал плечами.

– Симпатично, правда? – кивает Трейси с улыбкой, принимающей твое одобрение. – Все так очевидно, что, казалось бы, уйма людей должна была додуматься до повышения ценности нашего наследия, – продолжает она, напоминая тебе кузину Ньяшу, которая, как и начальница, если уж ей что втемяшилось, не отступится.

– Это что у тебя? – спросил чувак в куртке. – Лес рубят, щепки летят?

Ты опять улыбаешься восторгам Трейси.

– Это мы в индейцев играем, – сухо объяснил Колупаев. Выражение лица у него было какое-то странное. Лева никак не мог понять, в чем дело, но на лице у Колупаева был какой-то испуг. Лева такого выражения у него вообще никогда не видел.

– Однако ничего подобного, – с грустью продолжает она. – Не те, кто заседает у нас в правительстве. Мы заключили выгодную сделку с поставщиками в Мутоко. Поэтому надеемся, что слухи о правительственных планах на всеобщую национализацию пустые. Вся история с индигенизацией. Как ты думаешь, Тамбу, что они делают?

– А, понятно! – кивнул чувак в куртке. – На ворон будете охотиться. Следопыты. Фенимор Купер. Васек Трубачев и его товарищи. А я вот зажигалку потерял.

Все еще улыбаясь, ты пожимаешь плечами и качаешь головой.

Железная зажигалка, американская. Но не в этом дело.

Все волосы у него были в снегу. А лицо в тени. Лева все время пытался стать под фонарем таким образом, чтобы увидеть его лицо.

Трейси с едва скрытым изумлением наклоняет голову и опирается рукой на диван, который прогибается под ее весом.

– Женщина от меня ушла. И зажигалку потерял. Бывают же такие совпадения. Прям хоть плачь. Черный день календаря. Пятое февраля. Ребят, может, еще поищете? У вас глаза-то зоркие. А я… Я вам пока стрелы сделаю, луки. А?

– Но у тебя должно быть свое мнение. У каждого должно быть свое мнение. Иначе нельзя. Особенно в наши дни.

Чувак в куртке неожиданно вытащил складной нож и раскрыл его.

– Я не верю в политику, – говоришь ты, надеясь, что ответ приемлем, и соображая, что еще сказать, если нет.

Он вынул у Левы из кучи заготовок один самый длинный прут, сел на корточки и стал его обтачивать, обстругивать, срезая кусок за куском.

– Ну конечно, – кивает Трейси. – Иначе ни за что бы не ушла с той денежной работы в агентстве. Да еще та записка, которую ты написала, вся эта чушь, что ты выходишь замуж. Я тогда подумала – хм, тут что-то кроется. Вполне себе политик. Ну, тогда нас уже двое, кто понял, что надо делать ноги, – продолжает она, идя к креслу. – Хотя даже трое, – добавляет начальница, додумав мысль и откидываясь в кресле. – Еще Педзи. Правда, это не совсем то же самое, ведь я охотилась за ней прежде, чем ей уволиться, как мы с тобой.

Они смотрели на него и не знали, что делать.

Ты поражена тем, что Трейси называет «денежной» работу, которая была так несправедлива, что истощила даже твое завидное терпение. А политика тебя никогда не интересовала. Ты понимаешь, что у людей вроде тебя, кто пробивает себе дорогу, на нее нет времени. Совсем недавно ты была настолько поглощена собственными неурядицами, что вообще не думала о политике, предоставив ее Ньяше и Леону. Огорошенная намеками Трейси, что тебе следовало бы думать о таких вещах, захваченная врасплох ее проверочкой, которая наводит на мысль о неожиданных, щекотливых аспектах новой работы, ты пропускаешь мимо ушей информацию о Педзи, которая в противном случае стала бы для тебя ударом.

– Не… – сказал Колупаев твердо. – Сейчас мы ничего не найдем. Да и днем тоже. Такой снег. Смотрите, какой снег.

Человек снова встал.

– Оставить их здесь? – кричит МаТабита.

Теперь Лева хорошо видел его глаза.

Она показывает на ворох вещей, который они с БаТабитой внесли и свалили в прихожей.

Глаза были сильно сощурены.

Трейси встает со словами, что оставляет тебя устраиваться. Ты хочешь попросить МаТабиту занести вещи в спальню, как вдруг вспоминаешь твой приезд на «Глории» в другой дом, на другом конце города.

– Ребят, проводите меня домой! – сказал он. – А? А то я так и буду тут ходить. Вы еще не понимаете этого. Но когда вы в один день зажигалку потеряете и женщина от вас уйдет… Не дай-то бог. Просто черный день календаря какой-то.

– Несите остальное. – И ты поднимаешь, сколько можешь удержать в руках.

Снег продолжал валить напропалую.

– Никаких проблем, мадам! Я принесу! – улыбается МаТабита, пытаясь отобрать у тебя сумки.

– Ладно, идите, вас дома ждут. Идите-идите…

* * *

Он повернулся и пошел опять по аллее, заглядывая под каждый куст.

Педзи, бывшая в агентстве администратором, в сафари «Зеленая жакаранда» стала администратором плюс машинисткой плюс куратором проектов. В день, когда ты приступаешь к работе, она выходит из-за стойки администратора и обнимает тебя. Она искренне рада тебя видеть и признается, что не справляется с объемом работы, так как агентство расширяется. Ты тоже обнимаешь ее. После секундных объятий вы стоите врозь, осматриваете друг друга с ног до головы и заявляете, как хорошо, красиво, чудесно стильно выглядите. Ты отмахиваешься от комплимента, а Педзи довольна и говорит: «Спасибо!» После возобновления знакомства она подводит тебя к стулу – из кожи и железа в стиле минимализма, эдакий постколониальный «зимбошик» – и, с профессиональной вежливостью попросив тебя подождать, пока Трейси все тебе тут покажет, тихо, по-деловому понизив голос, звонит по внутренней связи. Ты вспоминаешь, что никто из клиентов агентства «Стирс и другие» не мог забыть ее голос, а некоторые иногда звонили, только чтобы его услышать.

– На Гойко Митича похож, – сказал Лева.

– Пошли отсюда скорее! – зашептал Колупаев.

Трейси тут же выходит. Приобняв тебя за плечо, она спрашивает, устроилась ли ты за выходные, и приступает к обходу конторы.

Лева бежал последним, теряя по дороге прутья для стрел.

– Мне пришло в голову еще в агентстве, – начинает она, ведя тебя внутрь. – Я находилась в ужасном состоянии, когда не можешь примирить то, что делаешь, с тем, во что веришь. Зарабатывать больше денег для тех, у кого их и так столько, что куда еще, в какой-то момент перестало приносить удовлетворение. Медовая долина, голубой поезд. – Она помечает галочками счета, над которыми как раз работает. – «Афрошин». Они этим занимались. Все равно что заставлять людей платить, а не получать что-то от продукта. Но мне нравилась моя работа: разнообразие, люди, сутолока, все. Я начала почитывать, подумывать и так набрела на экотуризм!

Дома его сильно изругала мама.

Начальница открывает тебе дверь из приемной в рабочую часть.

– Ну ты чего? – возмущалась она тихо, потому что папа уже заснул. – Десятый час уже! Я извелась вся! Во дворе вас нет, у Колупаева нет. Ну это что такое?

– Таким образом мы можем привлечь внимание людей к проблеме изменения климата и внести свою лепту, одновременно зарабатывая, – объясняет Трейси с энтузиазмом, с каким делала все – начиная с того, как била электрическим разрядом по лягушачьим лапкам в биолаборатории колледжа Святого Сердца, до составления отчетов.

– Мы луки и стрелы будем делать, – сказал Лева, стаскивая ботинки. – Не выбрасывай заготовки, пожалуйста. Я тебя очень прошу.

– Ну хоть на балкон положи! – прошептала сердито мама.

Воодушевление начальницы будит жажду приключений и у тебя. Испытывая приятное чувство, что это именно твое место, ты уверена, что достигнешь большего успеха, чем в монастыре и рекламном агентстве. Здесь уютно и надежно, изолированное сообщество, где все признáют, как хорошо ты работаешь, и наконец-то перед тобой откроются карьерные возможности, которых ты так жаждешь.

Но Лева уже пошел на кухню, потому что был голоден как волк.

Весь ужин он умолял ее не выбрасывать заготовки.

– Ведь пока клиенты кайфуют от обычного сафари, мы можем показать им результат климатических изменений в самых уязвимых областях. Сафари «Зеленая жакаранда» – первая из НПО выдвинула такую концепцию, – с гордостью продолжает Трейси, ведя тебя по узкому коридору без окон.

– Ну ладно, ладно! – согласилась она. – Завтра унеси во двор! Я такую грязь дома держать не хочу!

Ты разочарована, что новая контора не столь роскошна, как рекламное агентство, однако рада быть в настоящем учреждении, рада, что не придется изворачиваться в запущенном доме, как кузине.

Он ложился спать и слышал, как она чертыхалась в прихожей, вытирая грязную воду, которая текла с оттаявших прутьев.

– Наше преимущество в том, что мы смотрим вперед, мы провидцы. Мы везем людей из Европы не для того, чтобы они учили наших. У нас уникальный товар, и мы извлекаем максимальную пользу из того, что имеется на нашей земле. Все равно что повысить в цене наш климат. Он всем нравится. Зимбабве всегда будет в первых рядах. Люди всегда будут хотеть хорошей погоды. В принципе наш единственный надежный ресурс. У климатического туризма большое будущее. Через пять лет откроются десятки фирм, похожих на нашу, но у нас будет наша страна и, если моим планам суждено реализоваться, мы покроем и всю Южную Африку.

Лева лежал с открытыми глазами и все никак не мог заснуть.

Начальница кивком указывает на комнату справа и, заметив: «Это зал заседаний», – открывает дверь.

Этот чертов снег все стоял у него в башке – вместе с вороной, Колупаевым, Гойко Митичем и страшным черным небом, в котором плыла пустая голубая луна.

Продолговатое, довольно узкое помещение выходит на Джейсон-Мойо-авеню, на север. Городской совет не пожалел усилий, чтобы сохранить презентабельный вид этой части Центрального делового района, который все называют ЦДР, так как в следующем квартале находится старая пятизвездочная гостиница «Томас», видная из дальнего окна зала. Напротив гостиницы располагается довольно чистый и зеленый Центральный парк, где можно сидеть на траве, – бывший Сесил-парк, вскоре после Независимости переименованный в Парк Африканского единства, тропинки его в плане образуют британский флаг. Глядя в окно, ты испытываешь долгожданное чувство надежности. Трейси присаживается на подоконник.

… А утром никаких палок и прутьев в прихожей не было.

– Аренда тут уже не та, что раньше, и это хорошо, – говорит она. – Нам пришлось провести звукоизоляцию. Все уже готово, и это прекрасно для наших целей.

– Папа выбросил! – сказала хмурая мама. – Сказал, что такими вещами дома не занимаются. И вынес на улицу. Посмотри, там лежат где-нибудь.

Прости меня, Гойко Митич, подумал Лева и задернул занавески. Быстро, неслышно подступала летняя ночь. Лева выключил свет и лежал в темноте с открытыми глазами.

На обратном пути, когда ты проходишь мимо другого окна и взгляд падает на другую Зимбабве, на автовокзал Четвертой улицы, сердце у тебя опускается. Люди съезжаются сюда из сельской местности. Миграция раздула вокзал, дотянув его до самой твоей конторы. Городской совет, практически отказавшись от планирования и избрав ловкую стратегию увиливания, сотнями выдает водительские права владельцам микроавтобусов, дабы, как утверждают официальные лица, избежать бесконечных змеящихся очередей, жертвы которых доходят до такого отчаяния от транспортных проблем, что недалеко и до бунта. С ростом числа пассажиров вокзал и прилегающие к нему улицы превращаются в рынки. Женщины и подростки торгуют телефонными картами, дешевым китайским печеньем, овощами, сахарной сливой и матове, которых нет в супермаркетах, разместившись чуть не на пороге «Зеленой жакаранды». Городской совет не занимается уборкой улиц, отдавая предпочтение другим задачам. Все углы завалены гниющими листьями, шелухой, пластиковыми упаковками, кожурой. Трейси сообщает, что дважды в неделю платит бродяге, чтобы он перетаскивал мусор из переполненных мусорных баков в ближайший санитарный переулок для фургонов, вывозящих помои, и сжигал его. Отвернувшись от окна, ты восхищаешься мебелью зала заседаний того же постколониального стиля «зимбошик», что и в приемной.

Почему все-таки Лиза выбрала именно его?

Такого бесполезного?

– Придет время, мы отсюда переедем, – усмехается Трейси. – Но в настоящий момент помещение отвечает предъявляемым к нему требованиям. Цель нашей компании – инвестиции, строительство будущего, а не его разбазаривание. Я вкладываю в программы, а не плачу парням, которые оккупировали дорогущие здания. Если бы я была спонсором, Тамбу, я бы ни цента не дала на всю сегодняшнюю мишуру – помощь развивающимся странам! – Она с гордостью смотрит на столы и стулья. – Здесь все до последней щепочки местное. Когда доделаем, так же будет и в зале заседаний.

Как-то раз он спросил ее об этом.

Вы идете обратно в приемную. Трейси показывает на дверь:

– А помнишь, – сказала она, – как мы с тобой в метро ездили и я тебе засовывала руку в карман куртки, где была твоя рука? Ты не представляешь, что у тебя было с лицом в тот момент! Я это часто делала – просто чтоб посмотреть.

– Здесь будет твой кабинет.

… Да, она делала это часто.

– Самое время, согласно примете, запустить кошку, – отвечаешь ты, усмехаясь и заглядывая в помещение.

Да, он терял контроль над собой, над лицом, над своими движениями мгновенно – стоило ей приблизиться. Он мог часами не выпускать ее из подъезда, впиваясь ей в губы.

Трейси смотрит на тебя:

– Ну все. Ну хватит, – шептала она. – Прилип как банный лист. Замусолил меня всю… Отстань.

– А что, мысль.

И смеялась.

Кабинет отделен от зала заседаний крошечным помещением, которое оказывается чрезвычайно аккуратной кладовкой для канцтоваров.

В этом ее смехе было обещание завтрашних поцелуев и послезавтрашних. И вообще обещание.

– Туалеты. – Трейси указывает на две двери слева. – Ты читала в «Клэрионе» на той неделе о городской системе водоотведения? Судя по всему, в Хараре такого вообще больше нет, старая проржавела. Именно из-за этого проблемы с водой. По крайней мере, частично. Представляешь, Педзи говорит, у них в Мабвуку была холера. И бог знает где еще, а нам не сообщают. В Читунгвизе, готова поспорить! Мы катимся назад, Тамбу. Крестьяне, крепостные, полевые командиры, сточные воды. Просто Средневековье! Поэтому я поставила еще и душ, на те дни, когда слабый напор. Всем будет немножко удобнее. Так что в принципе неплохая инвестиция.

Когда он в первый раз пришел к ней домой – она была в глухой черной кофте с высоким воротником. Отец был дома, он сидел в соседней комнате и работал, стучал на машинке.

Это тревожный звук мешал разговаривать. Да, собственно, он и не знал, о чем говорить. Не умел поддерживать светскую беседу. Она была слишком близко – бледная прозрачная кожа с синей жилкой на виске, огромные глаза над черной глухой тканью. Он попросил ее снять очки. Она почему-то подчинилась. Он схватил ее руку и стал жадно целовать ладонь, пальцы. Она погладила его по голове.

Трейси предсказывает, что политики, не желая подвергать угрозе собственные дела, будут следить за подачей воды в Центральный деловой район, и спрашивает, что ты думаешь о хиреющей системе оказания услуг в городе. Ты отвечаешь, что все развивается очень быстро и поэтому тебе трудно составить свое мнение. К твоему облегчению, ответ проходит, и Трейси идет дальше по коридору к уголку, где оборудована маленькая кухня – раковина, плита, холодильник и шкафчик.

– А вот здесь, – с гордостью улыбается она, показав тебе, как все работает, и возвращаясь к двери, которую пока обходила, – я занимаюсь тем, что важно для моей души.

В кабинете начальница садится за стол из муквы[40] и жестом предлагает тебе стул. Его каркас из того же мягко светящегося дерева, обтянут кожей и поэтому не такой жесткий.

– Добро пожаловать, Тамбу, в «Прогулочные сафари «Зеленая жакаранда», единственное эксклюзивное агентство по экологическому туризму на всем континенте. Которое мы и задумали прямо здесь. Мы столько можем сделать для этой страны. В этой стране. – Она качает головой. – Не знаю, сделаем ли. Похоже, обстоятельства складываются просто против всего. Знаешь что, Тамбу? Нам с тобой надо составить план.

Проигнорировав призыв немедленно приступить к работе, ты уверяешь начальницу, что очень рада возможности содействовать деятельности ее пионерского агентства. Когда заканчиваешь, Трейси пододвигает тебе брошюру:

– Только тише, – сказала она. – Папа… Папа работает.

– Вот. И на сей раз я хочу получить ответ. Скажи мне, что ты на самом деле думаешь.

Тогда он пересел на краешек дивана, рядом, и стал целовать шею, отгибая край воротника.

Требование начальницы высказать еще одно мнение, да еще сразу, приводит в отчаяние; абсурд, что Трейси требует правды прямо сейчас, так рано, ведь у тебя не было времени ничего обдумать.

И опять она испуганно как-то подчинилась. Он начал кусать ее кожу, хотел попробовать эту удивительную материю, нежнейшую субстанцию, и она оттолкнула. Тогда он повторил все сначала – руки, запястье, шея… Одной рукой она бережно придерживала очки.

– Будем считать, что это мозговой штурм, – улыбается Трейси. – Как в рекламном агентстве.

Папа, оказывается, все слышал и был совершенно возмущен его поведением.

– Я смотрю веб-сайт, – говоришь ты, желая дать понять, что знакома с высокими технологиями, и надеясь, что выглядишь профессионалом. – Я бы хотела сначала посмотреть. Связать воедино все, что уже видела и что увижу и узнаю в ближайшие дни.

В первый раз в доме!

Лева бы тоже был возмущен… На его месте.

– Здесь у нас нет билбордов, – объясняет начальница. – Наши агенты распространяют их за рубежом. Мы пока не предлагаем туры в самой стране. У всех есть кумуша[41], хотя вообще-то… мало ли что… городские… Я хочу придумать что-нибудь для детей. Может быть, потом. Но наши клиенты из Швеции, Дании, бывают из Германии. Такие страны. Попадаются испанцы, итальянцы. Правительство работает с Китаем, он обещает стать крупным рынком, но ты же знаешь, если имеешь дело с азиатами, забудь про все остальное. Смотри только на восток. Ты, конечно же, слышала и можешь сказать, что тут нужно делать?

Потом родители привыкли к тому, что он всегда, каждый вечер у них дома. Потом в первый раз предложили остаться переночевать. Чтобы он не ездил по полночному метро, не ловил такси на площади Ногина, если был рубль, и не ходил из центра пешком до Триумфальной арки, если рубля не было. Он всегда опаздывал на пересадку.

Ты неопределенно киваешь, пытаясь вспомнить фразы из газет, которые по случаю листала у кузины.

Приглашение переночевать передали церемонно, через Лизу. Она вошла в кухню и, сдерживая улыбку, прислонилась спиной к стене.

– Китайцев интересуют правительства, не люди, – продолжает Трейси. – А значит, мы не можем к ним подобраться, особенно с нашими источниками финансирования. Так что в принципе остаются твои европейцы. Пока стабильный рынок, и мы не можем изменить одну, как поется в рекламе, единственную мысль нашего континента. Природа, которая, конечно, подразумевает и климат. Солнце. Пока идет время и все становится хуже или лучше, мы выработаем стратегию на следующий этап.

– Вообще-то тебе необязательно сегодня уезжать, – сказала она голосом, от которого он просто застыл, онемел. – Можешь остаться, родители не против. Тебе в проходной комнате постелили. Только веди себя хорошо, ладно?

Но вести себя хорошо он, конечно, не смог.

Во-первых, этому способствовала планировка комнат (в принципе, именно эта планировка и решила во многом их судьбу). Родители были в спальне, она в своей маленькой детской комнате, он – посередине, в гостиной. Заснуть было никак невозможно. И часа в два ночи он встал и прокрался к ней.

Ты возвращаешь брошюру.

– Здравствуйте! – сдерживая внутренний смех, прошептала Лиза в темноте. – Проходите, пожалуйста. Только не скрипеть. Лежать как мышь.

– Нужно укрепиться. Я хочу, чтобы мы подошли к точке, откуда сможем неуклонно развиваться. А потом уже можно менять принципы.

Но и лежать как мышь, он, конечно, тоже не смог.

Трейси вертит в руках рекламную брошюру.

Ну да, во-первых, планировка комнат, а во-вторых… она точно его ждала. Он был уверен, что она ждет и не выгонит. Но почему? Ни одним словом, ни одним взглядом она не намекала ему на это. Да и какой был риск! А если скандал? Если что-то ужасное случится? Почему она решилась, почему не выгнала?

Четыре женщины улыбаются ей точно так же, как секунду назад радовались тебе. Тела под лицами укутаны в замбийские наряды с яркими узорами. Одна на коленях, перед ней керамический кувшин. Вторая стоит рядом с кувшином в руках. У третьей кувшин еще на голове, на специальной подушке. Она прекрасно удерживает равновесие, не дотрагиваясь до него руками. Четвертая выставила задницу, раскинула руки и подняла одну ногу, как бы танцуя. За женщинами полукругом стоят хижины.

Только ли из дикого детского или девичьего любопытства? Конечно, оно в ней было… Но сейчас Леве хотелось думать – не только. Просто она знала – что он придет обязательно. Может быть, это знание о нем, что он придет обязательно, – что-то в ней открывало, что-то ей давало уже тогда? Может быть, в этом и было все дело… В его диком неодолимом желании? Желании коснуться ее. Прикоснуться ко всему, что у нее было?

«Мир – хрупкая органическая жизнь. Ешьте только то, что можете сорвать или поймать… – призывает рекламный текст. – Последнее слово экологичности – на африканском». Ты знаешь, что нет такого языка – африканского, но, когда читала, не изменила выражения лица, не меняешь и сейчас.

Какие же это были мучительные ночи… Ночи в ее детской комнате, со старым школьным глобусом, с куклами на шкафах, с тетрадками на письменном столе, на крошечном, узком, коротком диванчике типа софа с выдвижными частями, с поролоновыми подушками, с остовом, который поднимал возмущенный скрип от малейшего его движения!

Начальница смотрит на женщин по очереди.

Она была в короткой, тоже детской, ночной рубашке, которую сняла только на третью или четвертую ночь, сняла со вздохом (ну какой же ты…), и сначала он тоже лежал, не снимая трусов, стеснялся, но потом она сама попросила – и долго смеялась в темноте, беззвучно, весело, один раз осторожно дотронувшись (ну до чего же вы странные… мужчины…). Он исследовал руками каждый сантиметр ее бедер, восхищаясь тем, какие они горячие и нежные, очень осторожно трогал маленькую грудь (эй, ты руки помыл? – издевалась она), ему так нравились ее плечи, не узкие, а как надо (как ему надо, это он потом понял), ее рот (тьфу, отстань), ее глаза…

– Мы не хотели подушки на голову, – вздыхает она, вспоминая съемки. – Но у нас такие скользкие волосы, что пришлось. Чтобы получилось без подушек, нужны хорошие волосы. Так что эти модели… – извиняется она. – В общем, поскольку они в принципе наш рынок, пришлось с подушками.

А вот что делала она? Он этого совершенно, ну хоть убей, не помнит. Только позволяла трогать и целовать? Ну да… Наверное. Боялась шевельнуться, как и он?

Ты киваешь и говоришь, что решение было правильное.

Было самое ужасное, когда папа вставал и шел в туалет. Шел, как Лева теперь понимал, торопливо и даже испуганно, чтобы ничего не заметить. Но в этот момент Леву, конечно, прошибал холодный пот. Он, оцепенев, напряженно вслушивался во все сопутствующие этому походу звуки (квартирка-то была маленькая, в пятиэтажке, все было на расстоянии вытянутой руки), и думал – а если, а если…

А если папа сейчас остановится, пошарит на его постели (а он оставлял на ней такой типа холмик) и ужаснется. И войдет к Лизе? А? И что тогда?

Но Лиза, сначала тоже замерев и оцепенев, вдруг начинала тормошить его и шептать на ухо:

Глава 16

– Да ладно тебе, чего ты застыл. Не бойся… Не бойся, дурак.

Ты подавляешь едкую горечь от того, как много пролетело мимо тебя за жизнь. Не можешь избавиться от постоянной тревоги, раздражающей тебя в первые дни работы на «Зеленую жакаранду». Думая только о том, чтобы нынешний шанс не уплыл, ты постоянно ищешь опоры, вроде низких ветвей над бурной рекой, за которые можно ухватиться, удержаться и потом подтянуться наверх, что в твоем случае означает север, богатые предместья, свидетельствующие о неоспоримом успехе. Однако люди, с которыми ты сталкиваешься в здании, удручают, они не кажутся надежной гарантией того, что ты на пути к избранному тобой будущему.



И конечно, на этом узеньком диванчике их сексуальный опыт оставался равен нулю. Никуда они не продвинулись и ничего не достигли, если говорить о чем-то серьезном.

Единственное исключение в окутавшей здание атмосфере уныния – магазин «Королева Африки» на первом этаже, в восточном, как ни странно, крыле, там, где автовокзал. Он принадлежит женщине по имени Май Моэцаби. Ты с изумлением узнаешь, что она не зимбабвийка, но ведет свой магазин, проявляя поразительные профессиональные навыки. Ты каждый день приходишь на работу в половине восьмого, и двери магазина Май Моэцаби уже открыты. Утром она машет рукой в знак приветствия тем, кто идет на работу, а потом кивает всем, кто заходит в здание по делам. Ее стол стоит лицом ко входу в магазин, так что она имеет возможность здороваться с каждым входящим все время, что проводит на рабочем месте. Пламенеющие разными цветами по всему магазину наряды Май Моэцаби шиты из лучших ганских набивных тканей, нигерийских кружев на атласе, блестящем, как алмазы, недавно открытые на востоке страны. В поисках шелков и финтифлюшек она заказывает билеты аэрокомпании «Эйр Зимбабве» в Пекин через Сингапур. Когда ты в пять отправляешься домой, покупатели еще выходят из ее магазина, издавая одобрительные возгласы. Эта женщина вдохновляет, так как ее успех, хоть она и похожа на тебя и может сойти за твою односельчанку, несомненен. Победы хозяйки магазина доказывают: да, такие женщины, как ты, могут многого добиться. Ко времени твоего появления в «Зеленой жакаранде» облик Май Моэцаби – процветающей, деловой и тем не менее общительной женщины – уже снискал ей прозвище, данное магазину, – Королева Африки, хоть отношение к ней можно назвать не вполне уважительным, недоброжелательным признанием и все же чем-то очень близким к восхищению.

Удивительное дело, что он умудрился вроде бы ни разу не оскандалиться (потом все у него болело, просто дико болело целый день, впрочем, как после каждой их встречи)… Слава богу, ее пальцы были еще робкими и совершенно она не хотела, чтобы на ее чистой кровати оставались от него какие-нибудь следы.

За магазином Королевы Моэцаби в здании, где ты работаешь, пассаж поворачивает за угол. Там по одну сторону неосвещенные кабинки, где в пол квадратных метра втиснуто все, чего может пожелать человек. Лотки до потолка завалены сим-картами, пластиковыми украшениями, лекарствами традиционной медицины с наценкой за пластиковую упаковку и доставку из Восточной Азии, хотя покупают мало.

С другой стороны, эти ночи – поневоле робкие – сделали их страсть, вернее, их жажду друг друга (наверное, это еще нельзя было назвать страстью) совершенно безумной, безудержной, беспримесной. Никакой уже не было примеси – ни игры, ни расчета, ни мыслей о чем-нибудь постороннем, ни планов, ни отношений – только жажда раздеть друг друга и остаться вдвоем в пустой комнате на кровати.

Напротив забитых лотков помещение, которое таинственный владелец здания – шепчутся, что это действующий министр, – называет студией. Здесь, бросая друг на друга хмурые взгляды, препираются три начинающие швеи. На стене висят дипломы Народного колледжа Зимбабве, удостоверяющие их портновское мастерство. Они работают на пять-шесть закройщиц, и у них на троих две швейные машинки для пошива рабочих комбинезонов, детских вещей и медицинских халатов из поликоттона, поэтому всякий раз, когда приближается клиент, они начинают драться за заказ и пререкания перерастают в угрозы. Ты редко видишь в студии одно лицо дважды. Посетители, приходящие по швейным делам, которых неизменно приветствует Май Моэцаби, обычно появляются в первый раз или возвращают купленные вещи с жалобами, что одежда пошита несимметрично, а то и разошлись швы. Когда такое случается, обычно все стараются друг друга перекричать, так как молодые дипломированные специалистки, не признавая ошибок, выискивают места с прямой строчкой или, осыпая клиентов бранью, швыряют им вещи обратно.

Что и случилось летом, когда его родители уехали в отпуск, и уже она приезжала к нему после работы, в жаре и в духоте, стелила простыни на родительской кровати, и они бросались в них – вот тогда были и первые попытки, и первые неудачи, и первые пятна на простынях, и первые его жуткие судороги, когда он думал, что скончается, и ее сведенные за его спиной руки, побелевшие пальцы, первое ее тяжелое дыхание, закрытые глаза…

Еще одно приличное место в здании расположено напротив Королевы Моэцаби. Тебя туда не тянет, в помещении так же мрачно и неприятно, как симпатично у Королевы Африки. Когда ты впервые там оказалась, две нервные машинистки под бесстрастным взглядом женщины, известной всем просто как сестра Май Гаму, на подержанных электрических пишущих машинках перепечатывали в банк памяти двухстраничные рукописные резюме.

Конечно, она не так себе это представляла (он никак себе это не представлял), конечно, все было не так, как надо, – но все-таки они приплыли и к этому берегу…

– Есть?

Конечно, гораздо больше ей нравилась сама ситуация – они живут вместе, вдвоем, как взрослые, почти живут, две недели в пустой квартире, она лежала голая на кровати (он не позволял ей одеваться часами, умолял не одеваться), в очках, ела фрукты, читала книжку, а он смотрел на нее, целовал пальцы ног, гладил колени и боялся одного – что кто-нибудь позвонит.

– Нет!

А потом наступила осень, и он опять начал на сутки исчезать из дому, и ему родители устроили скандал, и он ушел жить к другу, вернее, в квартиру бабушки и дедушки его друга на Кутузовском проспекте, и она жила с ним там еще целых два дня, и тогда мама сказала: ну женитесь, что ли, черт вас побери, и ее папа сказал: а может, подождете до Олимпиады, – все тогда было про Олимпиаду, и новости по телевизору, и плакаты, и стихи, и он поразился неприятно – ведь до Олимпиады оставалось целых два года, а потом начал смеяться…

– Появилось!



– Исчезло!

Ну а потом, потом, потом…

Когда скачет электричество, усталые девушки от отчаяния так громко перекрикиваются, что люди, у которых дела в вестибюле, над ними смеются.

Потом наступила их жизнь. И появились их дети, Женька и Рыжий. А потом Лиза чего-то сильно испугалась, и он чего-то сильно испугался, и они уехали, а он остался здесь. Вот здесь.

И месяца не проходит с твоего прихода в «Зеленую жакаранду», а ты уже научилась держаться подальше от сестры Май Гаму и жалеть нанимаемых ею молодых женщин, когда видишь их мельком за большими окнами: сидят лицом к стене и тычут вилками в розетки, умоляя поломанные машинки поработать. У Май Гаму, хотя ей нет еще и сорока, один глаз – серый из-за катаракты, она пишет что-то в больших папках и ведет кассу. Ходят слухи, что она – тайная жена политика, пятая или шестая в брачной иерархии, отсюда у нее постоянно такое выражение, будто она готовится к атаке. Дабы не допустить скандала, политик купил здание, где обитает «Зеленая жакаранда», и предоставил жене помещение на первом этаже в западной части.

Как это случилось?

Если она выбрала его тогда – только за то, что он так сильно ее хотел, то что же случилось потом? Все-таки ее достала его полная бесполезность? Или она действительно испугалась за детей? Или он перестал ее так сильно хотеть? Ну черт побери… Хотел ли он ее так сильно в последние годы, вот как сейчас Марину? Никогда не задумывался над этим. Даже вопроса такого не возникало. Марина появилась случайно, только потому, что уехала Лиза. И он пытается заполнить эту пустоту, пытается, но не может. Что же такое? Что же тогда? Как это произошло?

Ты встречаешь работающих в здании женщин на входе, в лифте или на лестнице, когда лифт не работает. Из обрывков разговоров, достаточно деликатных, чтобы ты сразу не всполошилась, ты узнаешь, что Май Моэцаби, чья коммерческая жилка тебя так восхищает, несколько лет спустя после обретения твоей страной независимости оставила свой дом в Ботсване и пустилась на поиски некоего борца за свободу, которого в семидесятые годы прошлого века приютила ее церковь во Фрэнсистауне. Кое-кто из работающих здесь женщин, разочарованных в жизни матерей-одиночек, пустил шутку, что низкорослая иностранка так улыбается и так удачлива, потому что его не нашла. Слухи это или нет, но одежда в магазине «Королева Африки» сверкает, блестит, как предзнаменование новой обеспеченной жизни, которая недавно для тебя началась и которую ты преисполнена решимости – любой ценой – не упускать.



* * *

… Она совершенно не возражала, когда он уходил из газеты в 93-м году.

На второй или третий, но не позднее, чем на четвертый месяц работы в «Зеленой жакаранде», под окнами твоей конторы на Джейсон-Мойо-авеню происходят беспорядки. Накануне Май Моэцаби работала допоздна, привлекательнее оформляя не только витрину, но распространяя новые принципы на весь магазин. Ближе к полудню следующего дня на улице перед магазином собираются молодые люди. Они возбуждены, энергичны, показывают друг другу пальцем на наряды, прижимают лица к стеклу и смотрят, будто зрители на парижском показе мод. У некоторых мобильные телефоны и даже деньги на них, и они рассылают сообщения друзьям. Толпа разрастается с каждым часом. К обеду в окно, которое Педзи открыла, чтобы проветрить приемную, с улицы доносится гул.

– Ну что ж, – сказала Лиза, – вторую профессию ты уже получил, теперь осваивай как следует первую. Ты мужчина, ты должен что-то менять.

Хотя платили в газете прилично, но она понимала, что ему это стало скучно, что наука тянет, что от газетной суеты он становится подавленным и бестолковым и что никакая карьера ему в газете не светит.

– Чего они сюда приперлись? – бормочет Педзи, когда ты сквозь толщу тел продираешься за обедом в восточную аркаду, так как продавец самосы, у которого ты обычно покупаешь, не пришел. – Все из-за ботсванки, что там торгует? Кто сказал, что она Королева Африки?

Эти самые тяжелые для всех, для всей страны 90-е годы они прошли как-то нормально, растили детей, хотя было трудно, – слава богу, пошла эта мода на психологов, он даже участвовал в каких-то ток-шоу по телевизору как психолог, нес какую-то байду, они даже ездили в Турцию, даже купили машину (она очень хотела водить, а он – нет, не хотел и не научился)… Квартирный вопрос, слава богу, был решен, все как-то налаживалось, денег было в обрез, но хватало, более или менее…

У лотка, где продается еда – копченые сосиски, карри с картошкой или рисом, а также два вида угали со свиными ножками или гуляшем, – ты выбираешь капустный салат и гамбургер и на обратном пути в контору, переходя улицу, сталкиваешься с продавцом самосы, которого не застала. Он тут же поднимает руку и бормочет:

А потом что-то как будто в ней щелкнуло. Что-то оборвалось.

– Ах, я пришел и понял, что лучше бы не приходил. Ай-ва, что творится! Не знаю, смогу ли я выйти завтра обслужить вас, моих покупателей.

Может быть, у нее кто-то был? Вот из этих, из полезных? Нет, Лиза не умела врать и не могла бы ему врать долго, по крайней мере… Или ей хватило нескольких раз, чтобы понять – есть в мире и другие мужчины, другие горизонты? Бред.

Свернув за угол на Джейсон-Мойо-авеню, ты невольно замедляешь шаг, поскольку толпа уплотнилась. Прикинув, что ситуация не слишком угрожающая, ты прокладываешь путь через кипящие тела, блокирующие вход, и натыкаешься на Педзи. Прижимая к себе кошельки, мимо протискиваются несколько постоянных клиентов. Ты подходишь к лифту и нажимаешь кнопку, радуясь, что упаковка с обедом цела.

– Эй! Эй! – зовет высокий робкий голос.

Нет, это было связано именно с детьми. Дети не давали ей покоя. Особенно обострилось все, когда началась эта его практика – сначала она относилась к ней почти восторженно, много его расспрашивала об этих несчастных детях, потом начала мягко упрекать, что вот насчет своих собственных детей его знаний и мудрости не хватает, он ведет себя с ними глупо, все разрешает, все спускает, ничего не знает об их жизни, потом, когда он с гордостью ей сообщил, что начал получать деньги за свою работу, она с грустью сказала:

Ты оборачиваешься, не понимая, кто звал. В попытке разобраться, что происходит, Педзи встала на цыпочки, что добавляет ей лишь пару сантиметров, поскольку она и так на каблуках.

– Да, я очень рада. Но, к сожалению, мы на них прожить не сможем.

– Вы меня слышите? – голос становится громче.

Он обиделся, разорался, она ответила. Ему бы понять, что она тогда увидела со стороны, каким он ей тогда показался, – но он был так увлечен этим вновь открывшимся миром, живыми детьми с их проблемами, с их озабоченными мамашами, что этого не заметил, пропустил момент.

– Она от Королевы Моэцаби. Одна из ее девушек. – Жуя картошину, Педзи коротко смотрит вниз и опять сосредотачивается на толпе.

Но главное – он совершенно не разделял ее страхов за Женьку и Рыжего. Кругом было полно таких же оболтусов, которые точно так же поступали в институты, которых точно так же, со скрипом и с мучениями, отмазывали от армии, и с ними все было нормально, их ценности целиком были связаны с родительским миром и родительским благополучием, это были домашние дети, дети с четким центром бытия, абсолютно защищенные этим домашним миром, домашними хлопотами, домашними проблемами, – и он не видел никакой реальной угрозы. Когда в голове, в душе у человека все надежно – остальное преодолимо. Но она почему-то так не считала…

Ее пальцы механически достают картошины из пакетика и отправляют их в рот.

– Эй, ими![42] – дрожит голос. – Меня послали сказать вам, чтобы вы не загораживали дорогу. Чтобы выпустить людей с деньгами.

Может быть, действительно боялась в одиночку бороться с военкоматами? Абсолютно не надеясь на него? Но почему? Всегда, когда наступал решительный момент и она говорила: пожалуйста, не бросай меня, хотя бы рядом постой, он шел, что-то делал, что-то говорил, пусть глупо, пусть бестолково – но она его направляла, нацеливала, мотивировала – и все как-то получалось, образовывалась… Почему из этого страха за детей вдруг возникла такая проблема?

– А-а! – слышится хриплый голос. – Ты кто такая, чтобы указывать, где нам стоять?

Нет, тут другое, подумал Лева.

– Э-э, пусть твоя начальница сама придет, если хочет поговорить с нами, а не посылает малолетних.

Он не в первый раз прокручивал в голове все перипетии их отъезда, но они были еще так ярки, так болезненны, так свежи в памяти, что до нормального осмысления дело никак не доходило, и он всегда останавливался на полпути…

– Скажи-ка, сестричка, – задирает молодой человек, – а ты, часом, не отрастила себе яйца?

Тут другое, подумал Лева. Она внутренне рассталась с ним гораздо раньше, когда поняла, что он завяз в этой своей ленивой московской жизни, что она уже не сможет его расшевелить, куда-то вытолкать, как-то растормошить, – а сама уже приготовилась к прыжку в неизвестность. Очень страшному, очень далекому прыжку через Мировой океан – ив этом прыжке он был для нее обузой, балластом.

Следует взрыв хохота, и кто-то еще ревет:

– Ты хочешь жить своей жизнью? – спросила она просто и спокойно. – Ты не хочешь ехать? Тебе там нечего делать? Ну так живи. Живи своей жизнью. Просто живи. Сам. Ты уже большой мальчик, правда? Я должна быть там, где учатся дети, – а ты оставайся. Пока оставайся. Потом посмотрим.

– Откуда мы знаем, что за лекарства привозят сюда иностранцы, может, они меняют у девчонок пол.

В этом ее «пока» была уловка, капкан для него. И она это прекрасно знала. В таких вещах не бывает «пока». Если бы она сказала: как мы там без тебя, как дети без тебя, я не хочу без тебя, ты должен, мы что-то там для тебя придумаем, – он бы скрипел, стонал, орал, но поехал бы с ними…

Лифта все нет. Ты опять нажимаешь кнопку и смотришь вверх на мигающий огонек: кабина застряла на четвертом этаже.