Я не хочу, чтобы она умерла. Иногда мне представляется, что, когда мамы не станет, я тоже исчезну. Просто исчезну, и все. Иногда в хаосе дней я и вовсе о ней забываю. Забываю, что она рядом. Мы все забываем. Забываем с ней разговаривать и не замечаем ее присутствия.

Все наблюдают, как я даю ей голубую таблетку, строго по часам. Никто не знает, насколько они бесполезны, эти таблетки. Я оставляю рецепт на столе, чтобы все видели, как хорошо я забочусь о маме. Неужели это и вправду так просто: кормить маму сладким, отравляя ее у всех на виду? Иногда мне кажется, что я все это делаю лишь для того, чтобы проверить, сойдет ли мне это с рук.

У мамы бессонница. Я даю ей снотворное, которое посоветовал врач. Поначалу снотворное вроде бы действует, но уже через несколько дней она начинает просыпаться посреди ночи, чтобы сходить в туалет. Я говорю врачу, что меня беспокоят ее ночные хождения. Она совсем сонная, еле передвигает ноги. А вдруг она упадет? Вдруг упадет неудачно и сломает шейку бедра, пока весь дом спит? Врач говорит, что можно увеличить дозу снотворного. Теперь я даю маме по две таблетки, и она спит всю ночь, а иногда и все утро — и тогда просыпается ближе к полудню.



Звонит мой отец. К телефону подходит свекровь и не понимает, кто это такой. В первый раз она бросает трубку. Он перезванивает и объясняет, кто он и кем мне приходится. Свекровь зовет меня к телефону, вид у нее сконфуженный и слегка глуповатый. Я беру трубку, здороваюсь. Папа тихонько откашливается. Я не подаю виду, но мне приятно, что они оба в смущении.

Папа говорит, что знает о малышке и хочет с ней познакомиться.

Меня несколько обескураживает его выбор слов. Я говорю, что почти не выношу дочь из дома: только на прививки и когда надо отвезти маму к врачу. Он говорит, что это не проблема и он с радостью заглянет к нам в гости.

Он интересуется, как дела у мамы.

— Как-то не очень.

Папа молчит, и я представляю, как он кивает.

— Хотелось бы повидаться и с нею.

Я говорю маме, что на выходных к нам придет папа.

Дилип улыбается.

— С нетерпением жду встречи.

Мама кивает и смотрит на мою свекровь.

— У моего мужа, — говорит она, — тяжелый характер. И у его матери тоже. Со свекровью всегда непросто. Лучше не выходить замуж, если можно этого избежать.

— Он давно не твой муж. А его мать умерла.

Мама кивает, как будто обдумывает услышанное, а потом вновь принимается за еду.

— Ты как-то не слишком стремишься облегчить ей жизнь, — говорит Дилип.

Мы в нашей спальне. Я отстегиваю съемную чашечку на специальном бюстгальтере для кормящих матерей. В этом бюстгальтере я себя чувствую, точно в сбруе. Аникка тычется ртом в мою грудь, вынюхивает молоко, находит сосок.

Когда рядом Дилип, я цензурирую свои мысли. Как объяснить мужу, что мы все — беженцы в этом доме и постоянно перекраиваем границы? Все какое-то зыбкое, ненадежное. Ни в чем нельзя быть уверенной. Вчера, когда я позвонила бабушке и сказала, что собираюсь нанять сиделку, она разрыдалась.

— Ничего не хочу знать.

Так она мне ответила. Эту фразу она повторила не раз. Нарушен естественный порядок вещей. Бабушка — самая старшая в нашей семье, она должна состариться раньше собственной дочери. Но мама состарилась первой и впала в старческое слабоумие. Каждый день мы понемногу теряем ее.

Эти мысли отзываются у меня в сердце уколом вины, но я упорно гоню их прочь. Внутреннее напряжение подавляет молокоотдачу.

Следующим утром Дилип вручает моей маме блокнот и ручку. Я наблюдаю, как он усаживает ее за обеденный стол.

— Пишите, — говорит он.

— Что писать? — Она глядит на него совершенно пустыми глазами.

— Что хотите. — Его голос исполнен терпения и доброты. — То, что записано, будет с вами всегда.

Она берет ручку, рассматривает со всех сторон. Потом долго глядит на желтый лист, разлинованный тонкими синими полосами. Проводит пальцами по первой странице, быстро пролистывает весь блокнот и хихикает, удивляясь, какой он толстый.

— Опишите ваш первый день в школе. Вы его помните?

Мама то ли кивает, то ли качает головой и смотрит на Дилипа, широко улыбаясь. Он гладит ее по руке.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда он садится рядом со мной на диван.

— Надо как-то подстегивать ее память.

— Я уже пробовала, и не раз. У нее дома повсюду рассованы бумажки с описанием разных историй из прошлого. Только это не помогает.

— Нам не надо подстегивать твою память, Антара. Речь идет о ее памяти. — Дилип повышает голос. Он никогда раньше не повышал на меня голос. У меня сводит руки. Малышка плачет.



— Из-за тебя я чувствовала себя совершенно паршиво, — говорит мама.

— Из-за меня?

— Да. В ашраме. Ты все время только и говорила, что об отце. Плакала целыми днями, не ела и не пила. Хотела к папе. Папа, папа, папочка. Всегда только папа. С самого рождения. Твое первое слово было не «мама», а «папа». Ты ждала у двери, когда он вернется с работы, как маленькая собачка.

Я озадаченно морщу лоб. Ее глаза сияют, и она кажется такой уверенной.

— Я такого не помню.

— Да, — кивает она и смеется. — Из-за тебя я чувствовала себя как последнее дерьмо.

* * *

Папа приобнимает меня за плечи и легонько толкает боком в бок. Отбирает у меня малышку, не спросив разрешения, даже не вымыв руки после улицы. Рядом с ее бледным личиком его пальцы кажутся особенно темными и волосатыми. Зеркала в гостиной демонстрируют мне папин затылок. Он зачесал волосы назад, чтобы было не слишком заметно, как они поредели. Его новая жена стоит чуть в сторонке, наблюдает за ним, обнимая сына за плечи одной рукой. Она улыбается, но ее губы растянуты как-то уж чересчур туго.

Свекровь предлагает новой жене чашку чая. Они заводят беседу, и мне кажется, что они рады присутствию друг друга в этой комнате, в этом доме, где они обе чужие. Тряхнув головой, чтобы выйти из ступора, я велю домработнице нести угощение. Мой мозг все еще набит ватой после родов.

Свекровь идет распорядиться на кухне. Она стала хозяйкой в доме.

В последнее время она наседает на Дилипа, чтобы он подавал заявление о переводе обратно в Америку. «Поближе к дому», — говорит она. Они с Дилипом обсуждают этот вопрос, когда думают, будто я сплю или не слышу их из другой комнаты. Им невдомек, что слух у меня теперь как у совы и я способна услышать дыхание дочери даже с другого конца города. Это и значит быть матерью. Мои когти всегда наготове. Охота не прекращается ни на миг.

Я сажусь на диван. Все остальные еще стоят. Мои ягодицы растекаются по кожаному сиденью. Я вижу свое отражение в зеркале и отвожу взгляд. Мои обвисшие щеки похожи на брыли. Кожа на шее какая-то темная. Сквозь поредевшие волосы проглядывают залысины.

Папин сын садится напротив меня. Мы улыбаемся друг другу, не разжимая губ. Я вижу в зеркале, что у него длинные кудрявые волосы, собранные в хвост. Когда-то такие роскошные волосы были и у меня.

— Ты по-прежнему пишешь картины? — спрашивает он.

Я его не поправляю.

— Мне пока не до того.

Новая папина жена смеется и садится рядом с сыном. Они вдвоем запросто помещаются в одном кресле.

— Когда появляются дети, на хобби времени не остается. — Она улыбается, растянув рот еще шире. Я не поправлю и ее. Она прикасается к волосам сына, словно зная, что я их рассматривала. — У современных детей своя мода, — говорит она.

Дилип наливает моему папе восьмилетний виски, привезенный из командировки. Папа отдает мне Аникку и сует нос в бокал. Дилип бодр и весел. Папа благостен и расслаблен.

Свекровь приносит поднос с чаем. Из кухни доносится запах горячего масла. Там уже жарятся самса и пакора.

Раздается звонок в дверь, и мы все вздрагиваем от неожиданности. Малышка ерзает у меня на руках, тычется личиком в мою хлопковую футболку. Она чувствует запах засохшего молока, запах собственной рвоты, который не убирают никакие стиральные порошки. Теперь от меня постоянно пахнет молоком. Молоком, рвотой и младенческими какашками. Эти запахи не смываются никогда.

Бабушка хочет войти в гостиную, но медлит в дверях. Смотрит на ноги присутствующих и наклоняется, чтобы снять туфли. Ремешки застегиваются на пятках, и ей приходится повозиться, чтобы их расстегнуть. С трудом удерживая равновесие, она протягивает руку Дилипу, и тот спешит ее поддержать.

— Бабушка, не беспокойтесь, — говорит он запоздало, когда она уже почти расстегнула последний ремешок. — Вовсе не обязательно разуваться.

Она гладит его по щеке, потом смотрит на ноги моего отца — на его уличные туфли, которые он не снял при входе в дом, — и демонстративно отворачивается. В ее презрении есть что-то поистине царственное. Она кивает моему сводному брату и новой жене и приветствует мою свекровь, подняв руки. Нам с Аниккой достается самая светлая и искренняя бабушкина улыбка. Она подходит ко мне, и я вдруг понимаю, что я теперь больше похожа на бабушку, чем на маму. Мои лодыжки и запястья отекли и раздулись еще во время беременности и остаются раздутыми до сих пор. Я состарилась раньше времени.

Угощение готово, мы садимся за стол. Посуда расставлена, салфетки разложены. У всех по тарелкам растекаются разноцветные лужицы чатни: с зеленью, с чесноком, с кокосом, с тамариндом.

Бабушка открывает коробку конфет, которую сама же и принесла. Прежде чем угостить всех остальных, берет одну конфету себе. Закатывает глаза, демонстрируя блаженство. Затем передает коробку моей свекрови.

В комнате слишком много людей. Я прошу Айлу открыть все окна.

— Очень приятно с вами познакомиться, — говорит свекровь моему отцу. Она протягивает ему коробку, и он одной рукой ломает конфету на две половинки. — Сначала мы даже не знали, что у Антары есть отец, так что мы рады знакомству.

Все умолкают. Дилип смотрит в стол, чтобы не встретиться взглядом со мной или со своей мамой. Новая папина жена выглядит обескураженной, но быстро приходит в себя, когда ей вручают коробку конфет. Она берет половинку конфеты, искалеченной ее мужем, и протягивает ее сыну. Он только что положил в рот пакору и отворачивается от сладкого. Новая папина жена терпеливо ждет, когда сын дожует и соизволит принять угощение.

Все молчат и улыбаются. Малышка пищит, взрослые с облегчением вздыхают, смеются, глядят на меня. Они рады, что малышка проснулась. Теперь все беседуют вполголоса. Дилип — с моим отцом и свекровью. Новая жена — со своим сыном.

В общем-то, встреча проходит неплохо. Все довольны и счастливы. Или делают вид, что довольны и счастливы. У всех есть причины для такого притворства. Новая жена с сыном притворяются ради отца. Отец притворяется ради себя, может быть, даже ради меня и Аникки. У Дилипа, наверное, те же причины. Его мать притворяется ради него. Не притворяется только бабушка. Она вообще вышла из комнаты. Может быть, пошла проведать свою дочь. Ей не интересно изображать вежливость перед кем бы то ни было.

Мне тоже нет надобности притворяться. Я сижу тихо, я стала невидимой. Если кто-то и оборачивается ко мне, то лишь для того, чтобы взглянуть на малышку.

У меня ощущение, что меня здесь нет.

Дилип что-то говорит, мой папа хохочет, его плечи трясутся от смеха. Я сижу и гадаю, надолго ли им хватит сил продолжать этот спектакль. Когда же они наконец утомятся и сквозь маски притворства проступят их настоящие лица? Хотя, если спектакль затянется и все свыкнутся со своими ролями, наверное, это будет уже не спектакль? Может ли наигранная приязнь — или даже любовь — превратиться в приязнь настоящую, если актеры вживаются в роли? Когда именно представление становится реальностью?

Опять звонят в дверь. Больше мы никого не ждем. У меня отвисает челюсть, когда в комнату входят Пурви и ее муж. Он тащит огромный пакет с игрушками. Насколько я вижу издалека, они все слишком большие, слишком опасные для Аникки.

Муж Пурви видит моего папу, подходит к нему, и они обнимаются, как старые друзья. Папа объясняет, что они знают друг друга по клубу. Пурви садится рядом с новой папиной женой. Они тоже знают друг друга по клубу и играют в бридж в одной команде.

Дилип подходит ко мне и забирает у меня Аникку.

Наверное, у меня все написано на лице, потому что Дилип говорит:

— Они хотят посмотреть на малышку.

Бабушкин голос заставляет нас всех обернуться. Она входит в комнату, ведет под руку маму. Бабушка улыбается маме, которая растерянно озирается по сторонам. Вдвоем они выглядят странно. Кто из них престарелая мать, а кто — дочь средних лет?

У меня щиплет глаза. Мне приходится отвернуться, чтобы сдержать слезы. Как мы дошли до такой жизни?

По дороге, вымощенной мини-пирожными из «Мазорина».

Пурви подходит обнять мою маму. Мама гладит ее по спине, ее руки сползают все ниже и ниже и замирают на поясе пурвиных джинсов.

Муж Пурви наклоняется к уху Дилипа:

— Детям нравится трогать свои гениталии и задницы, и на то есть причина. Внутренние паразиты. Именно паразиты контролируют мозг.

Дилип укачивает малышку, глядит на меня. Затем обращается к маме:

— Мама, как вы себя чувствуете? Вы что-нибудь написали?

Она рассеянно улыбается и позволяет усадить себя за стол рядом с новой женой и ее сыном. Она им кивает и тянется за конфетой в коробке.

Приход Пурви и ее мужа — и, может быть, даже мамин выход к гостям — разрядил обстановку. Бисексуалка, жадный до власти делец и слабоумная дама заходят в бар. В комнате одиннадцать человек, но отражения множат нашу компанию почти до семидесяти. Кто-то невидим за мебелью или видим частично, как, например, сын моего отца, который там, в зеркалах, представляется лишь дополнительной головой на теле его матери. Мою маленькую Аникку можно и не считать: всего лишь крошечный сверток из белого хлопка на руках у отца. Но я считаю и ее. Аникку передают из рук в руки, и я слежу за ней взглядом. Людей слишком много. В комнате не протолкнуться. Пространство сжимается. Окна открыты, но в доме все равно душно. Мне нечем дышать. Голова словно чугунная. Уровень углекислого газа, видимо, превышает все мыслимые пределы. Папа смеется и кашляет в ответ на что-то, сказанное свекровью. Он жадно дышит, втягивает в себя воздух. Почему он не удосужился вымыть руки, прежде чем прикасаться к Аникке? У Пурви раздуваются ноздри. Я наблюдаю, как она вбирает в себя весь оставшийся кислород.

Дилип наливает мужчинам виски, спрашивает у женщин, будут ли они вино. Поначалу они жеманятся, уклоняются от ответа, переглядываются друг с другом.

— Я бы не отказалась, — говорит бабушка, нарушая неловкую тишину. Все остальные кивают ей и улыбаются.

— Я тоже не откажусь, — говорит свекровь.

Из кухни приносят винные бокалы на длинных ножках. Дилип откупоривает бутылку красного, и тут бабушка говорит, что пьет только белое. Он предлагает открыть и то и другое. Его мать и новая папина жена одобрительно улыбаются.

У всех налито. У всех, кроме меня и мамы. Даже мой сводный брат отпивает капельку виски из бокала отца. За все это время мы с папой не обменялись и парой слов. Он подносит свой бокал к лицу моего ребенка и внимательно слушает, что говорит муж Пурви.

— Дайте мне знать, когда в следующий раз соберетесь в Китай, — говорит папа и чешет пальцем макушку. — Мой добрый друг Каушал поселился там вместе с семьей.

— Твой добрый друг Каушал — старый извращенец, — говорю я.

Все умолкают так резко, что у меня звенит в ушах. Новая папина жена гладит сына по спине дрожащей рукой.

Папа моргает, глядя на меня. Поджимает губы.

— В каком смысле?

Я откидываюсь на диванную подушку. Не знаю, что говорить. Я ничего не планировала заранее.

Тишина явно затягивается. Я считаю секунды. Дохожу до семи, и тут свекровь зовет Айлу. Велит принести еще чатни с кокосом.

Все оборачиваются к ней и начинают говорить одновременно. Только Дилип молчит и хмурится, продолжая укачивать Аникку на руках. Мама тоже молчит. Смотрит на меня. Ее глаза словно облиты сахарной глазурью.

У меня не укладывается в голове, как можно спокойно сидеть, есть и пить после моего заявления? Я поднимаюсь с дивана, не обращая внимания на боль в коленях, подхожу к окну.

Может быть, меня тоже считают больной на всю голову, как мою маму?

Может быть, мне поэтому и не верят?

Зачем я это сказала? Чего я ждала? Облегчения? Сочувствия? Кто из присутствующих в этой комнате может мне посочувствовать? Я смотрю вниз, на землю. Мысленно прикидываю расстояние. Я размышляла о том, чтобы выбросить в окно Аникку. Теперь эта мысль кажется мне отвратительной, страшной. Видимо, мне надо было самой выброситься в окно.

Я оборачиваюсь и смотрю на отражения гостей в зеркалах. Изучаю их профили. Раньше я не обращала внимания. У бабушки чуть крючковатый нос, у нас с мамой носы прямые. Мой папа и муж Пурви очень похожи, если смотреть на них в профиль. Практически одно лицо.

Мамин взгляд то мечется по всей комнате, то утыкается в пол. Интересно, она вообще понимает, что происходит? Ей, наверное, трудно следить за разговором. Все говорят слишком быстро. Она разбирает слова? Или только улавливает интонации?

Я гадаю, узнала ли она папу. Они не сказали друг другу ни слова. Знает ли мама, что эта кудрявая женщина в очках — его жена, а молодой человек рядом с ней — их общий сын? Я хочу ей рассказать, но понимаю, что это бессмысленно.

Я подхожу к маме и кладу руку ей на плечо. Она легонько вздрагивает, но не оборачивается ко мне. Может быть, она даже не чувствует прикосновения, пребывая в каких-то своих мирах. Или, может быть, она знает, что это я. Знает, просто по тяжести моей руки.

Она говорит:

— Антара.

— Да, мама.

Я глажу ее по плечу.

— Антара.

— Да, я здесь.

Я наклоняюсь поближе к ней.

— Антара. — Вытянув палец, она указывает на Дилипа. — Дайте мне Антару.

Дилип улыбается и говорит:

— Мама, это Аникка. Антара рядом с вами.

— Антара.

Мама встает и идет к Дилипу.

Муж Пурви и папа отходят в сторонку, давая маме дорогу. Мама хлопает в ладоши и улыбается. Она на миг поднимает глаза на Дилипа и снова впивается взглядом в малышку.

Пурви смотрит на меня, кладет руку на грудь и шепчет одними губами: «Так мило».

— Дай мне Антару, — говорит мама. Дилип отдает ей Аникку, но не отходит. Держится рядом. Мама подносит сверток к лицу и целует малышку. Смотрит на моего папу и улыбается. — Это Антара, — говорит она. — Моя девочка.

Папа улыбается и кивает.

— Да, она очень хорошая. У тебя красивая дочка.

Свекровь выходит из кухни. Держит в руке бутылочку с молочной смесью. Проверяет температуру, приложив бутылочку к запястью, где самая нежная кожа.

— Давайте я покормлю Антару. — Она заговорщицки подмигивает мне.

Свекровь хочет забрать у мамы Аникку, но мама испуганно вскрикивает и прижимает малышку к груди.

— Нет, Антара — моя девочка. Мой ребенок.

Свекровь отступает, подняв руки вверх. В одной руке она по-прежнему держит бутылочку с соской. Бабушка подходит к маме и целует ее в лоб. Мама дает ей себя утешить. Она прижимается к Дилипу.

— Антара — наша доченька. — Мама смотрит на Дилипа и улыбается. — У нас с мужем ребенок.

Новая папина жена зажимает ладонью рот. Она стоит за спиною у мужа, держит сына за руку. В ее взгляде любопытство мешается с отвращением.

Аникка начинает ворочаться и кричать. Мама качает ее на руках.

— Хорошо, Тара, — говорит моя свекровь. — Покорми Антару сама.

Мама берет у нее бутылочку и подносит соску к губам Аникки. Малышка тут же прекращает кричать и сосет молоко. По-прежнему прижимаясь к Дилипу, мама улыбается бабушке. Я пытаюсь представить, что сейчас происходит в ее голове. Как ей самой видится эта сцена? Это плод ее воображения или воспоминание о счастливых мгновениях из прошлого, которые ей хочется пережить вновь?

Она трется щекой о плечо Дилипа. Он улыбается и вроде бы не возражает.

— Ты любишь Антару? — спрашивает она.

Дилип смеется.

— Да, я люблю Антару.

Мама с улыбкой глядит на малышку.

— А меня? — спрашивает она. — Любишь меня?

Дилип снова кивает.

— Люблю.

Свекровь тихонько смеется.

— Тара, мы все тебя любим.

Они все окружают ее, улыбаются ей и Аникке. Я вижу, что мама еще теснее льнет к Дилипу.

Я понимаю, что надо вмешаться.

— Послушай, мам. Антара — это я, а это — Аникка…

Пурви прикасается к моей руке.

— Не надо. Она не помнит, бедняжка. — Она тоже идет к моей маме. — Тара, давайте все вместе споем песенку Антаре?

Пурви хлопает в ладоши и заводит песню. Я улыбаюсь и только потом понимаю, что не знаю слов. Мелодия вроде знакомая, но я не помню, где слышала ее раньше. Они переходят ко второму куплету, и я теряюсь уже окончательно. Я не знаю, что это за язык. Точно не маратхи. Возможно, гуджарати. Но откуда бабушка так хорошо знает гуджарати? Может быть, это какая-то бенгальская песня? Что-то из Тагора? Теперь поют все. Даже мама помнит слова. Мой взгляд натыкается на Дилипа, и от изумления я сажусь на пол. Дилип тоже поет и хлопает в ладоши.

Мой муж, который с трудом говорит на хинди, поет колыбельную вместе со всеми.

Песня тянется бесконечно, куплет за куплетом. Все незнакомые песни кажутся чрезмерно затянутыми. А затем она резко кончается. Все смеются, хлопают в ладоши и смотрят на маму с Аниккой. Все стоят ко мне спиной и загораживают от меня мою дочь.

Я поднимаюсь на ноги и вижу, что мама прижимает к себе Аникку одной рукой, а другой обнимает Дилипа. Пурви и новая папина жена держатся за руки.

Я снова чувствую себя невидимой и только потом замечаю, что мама смотрит на меня в упор.

Смотрит широко распахнутыми глазами и не моргает.

В комнате жарко, я оттягиваю ворот футболки. Мама по-прежнему не отпускает мою дочку и мужа. Она наблюдает за мной. У нее острый и ясный взгляд.

Мы глядим друг на друга. Мама молчит. Я молчу.

Все остальные улыбаются и смеются. Они все еще напевают мелодию незнакомой мне песни, все еще играют в шарады. Маме все потакают. Ей дозволено все, что угодно, потому что она больна.

Но она не больна.

Она пытается переписать всю историю заново, без меня? Пытается вычеркнуть меня из памяти и из жизни? Я еще не успеваю додумать эту жуткую мысль, как уже чувствую, что испаряюсь.

Врач ничего не нашел. Никаких бляшек, никаких новообразований.

Они снова заводят песню, окружив маму с Дилипом плотным кольцом. Аникка в маминых руках кажется свертком белья из прачечной. Песня меня раздражает, незнакомый язык сводит с ума. Они уже дважды допели ее до конца и начинают по третьему разу. Никто не оборачивается ко мне. Меня как будто нет вовсе. Может, они избегают смотреть мне в глаза, чтобы не огорчать маму? Им не хочется разрушать чары.

Все рады за Тару и маленькую Антару. Они еще раз повторяют песню. Сколько раз требуется повторить представление, чтобы оно обернулось реальностью? Если долго разыгрывать ложь, станет ли она правдой? В какой именно точке происходит подмена?

Я встаю и кричу, требую, чтобы они замолчали.

Меня не слышат, мой голос тонет в их громком хоре. Их голоса заглушают мой голос. Или мне лишь показалось, что я кричала, и мой голос застрял где-то в горле? Я пытаюсь заговорить и буквально физически ощущаю, как слова царапают гортань.

На меня больше не смотрят. Никто, даже мама. Воздух в комнате полнится ядовитыми испарениями. Наверное, именно так себя чувствует тонущий человек. Я кашляю, меня начинает тошнить. Но никто этого не замечает.

Я не хочу умирать. Только не здесь. Не сейчас. Не под эту песню. Мне нечем дышать, надо выйти на улицу. Мне надо выйти на воздух.



Вырвавшись из квартиры, я хватаю ртом воздух. Наклоняюсь вперед, свесив голову до колен. Ногу пронзает болью. После рождения Аникки меня постоянно мучает ишиас. Я зажимаю ладонью рот, чтобы заглушить крик. Голос, рвущийся у меня изо рта, чей-то чужой. Я ощупываю лицо. Мне нужно срочно увидеть свое отражение, чтобы убедиться, что я все еще существую.

Я вызываю лифт, яростно нажимая на кнопку. Двери расходятся в стороны, и напряжение отпускает. Я никогда раньше не замечала, как там уютно, в кабине лифта. Я вижу свои отражения на всех поверхностях — на стенах, на потолке, на полу. Лифт мягко едет вниз. На груди вся футболка промокла. Молоко льется впустую. Столько питательного вещества для Аникки пропало зря. Для моей девочки. Моей малышки Кали. Единственного на свете близкого мне человека.

Я выхожу со двора и прошу уличного торговца дать мне одну сигарету. Он смотрит на мокрые пятна у меня на груди, но ничего не говорит. Я бормочу, что отдам деньги потом, и он молча кивает.

Мостовая напоминает древние руины, и я понимаю, что выскочила босиком, только когда наступаю на что-то мокрое. Наверняка чья-то моча, звериная или человечья. Девочка в шортах хихикает в свой мобильный телефон. Она идет медленно, в ритме собственных слов. Видимо, ей говорят что-то смешное, открывают какой-то прелестный секрет. Она замирает на месте и тихонько смеется. Проводит рукой по бетонной стене, бесстрашно прижимает ладонь к грубой шершавой поверхности. Кажется, я ее знаю в лицо, она живет в нашем доме. Но она старше, чем я ее помню. Ей лет четырнадцать, если не больше. Уже почти женщина. Бродит по улицам, просто гуляет без всякой цели, ей хорошо и удобно в собственном теле. Заметив, что я за ней наблюдаю, она улыбается, широко открыв рот, и я отвожу взгляд. Смотрю на свою промокшую футболку и запоздало смущаюсь. Я шагаю по улице, босиком по асфальту. Я еще не решила, куда иду, но по дороге все думаю об этой девочке, о ее улыбке. Что надо сделать, чтобы сохранить такую улыбку?

Интересно, дома уже заметили, что меня нет? Свекровь и новая папина жена наверняка будут рады, что я — худшее неудобство в их жизни — исчезла. Может быть, они воспользуются возможностью, чтобы сбежать: свекровь — с Дилипом и Аниккой, новая папина жена — с мужем и сыном. Если я вернусь прямо сейчас, может быть, я их уже не застану? Я представляю, как они смеются и пляшут у нас в гостиной, взывают к своим тайным богам, срывают с себя одежду и купаются в вине, все вместе, в некоем оргиастическом ритуале, который они не могли провести, пока я была рядом. В моем сердце смешались страх и тоска. В ногу что-то впивается, но я иду дальше, не обращая внимания на боль.

На улице шумно. Я смотрю по сторонам и не понимаю, где очутилась. Неужели город так сильно переменился с тех пор, как состоялось мое символическое погребение? Может быть, так и было задумано: собраться всем вместе и посмотреть, как я растворяюсь в ничто? Может быть, в этом-то и заключается смысл беременности? Смысл самого материнства. Появляясь на свет, ребенок вычеркивает из жизни ту женщину, что носила его под сердцем, и отменяет само ее существование.

Что было раньше? Не знаю. Я позабыла всю прошлую жизнь. Но я вижу, что будет дальше. Есть города, где мне хочется побывать. Есть места, где мне хочется спать: на деревьях, в дровяных сараях, на походных койках посреди заброшенных садов. Есть мужчины, с которыми я хочу заниматься любовью. Я помню, на что еще можно было употребить свое тело давным-давно, в незапамятные времена, задолго до появления растяжек на животе и трещин на сосках. И есть еще целая стопка листов с портретами Резы Пайна, которые я непременно сожгу, завершу начатое моей мамой, а после возьму чистый лист и увековечу на нем не его, а себя.

Ноги несут меня сами, все дальше и дальше от дома. Я иду, словно вслепую, натыкаюсь на другие тела. Кто-то меня окликает, и я ускоряю шаги. Спотыкаюсь, бегу через улицу. Сквозь хрипы собственного дыхания слышу, как кто-то зовет меня снова. Тара.

Моя мама. Чем глубже она погружается в слабоумие, тем яснее становится ее цель. Как фотография с размытым фоном и очень четким изображением на первом плане. Дилип ей подыграл. Он не стал ее разубеждать, да и зачем бы ему ее разубеждать? Если он смог полюбить меня, то полюбит и ее. Мы с ней вполне взаимозаменяемы.

Мне никогда от нее не избавиться. Она у меня в крови, и против нее у меня нет и не будет иммунитета. Муж Пурви однажды рассказывал о насекомых, которые паразитируют на собственном потомстве. Весьма хитроумный подход: питаться зависимым от тебя существом, которое само к тебе льнет.

При взгляде сверху мои ноги смотрятся вполне нормально, но я знаю, что стопы стерты до крови. Асфальт снова мокрый — необъяснимо. Я озираюсь по сторонам. Человек, давший мне сигарету, пристально наблюдает за мной. Девочка в шортах стоит, прислонившись к бетонному забору, и сосредоточенно смотрит в экран своего телефона.

Я стою у ворот.

Я никуда не ходила. Я все время стояла здесь.

Я вхожу в темный подъезд и на мгновение слепну после яркого солнца снаружи. Ноги словно налиты свинцом. Я вызываю лифт, вхожу в кабину. Вижу в зеркале, что молоко у меня на футболке высохло и пожелтело.

Я смотрю на свое отражение и вижу маму. Я киваю, и она кивает в ответ.

Я стою перед дверью в квартиру и слышу их голоса, доносящиеся изнутри. Дважды нажав на звонок, прислоняюсь к стене. Жду, когда меня пустят обратно.

Благодарности

Спасибо всем, кто поддержал эту книгу еще на этапе первых черновиков: сотрудникам агентства «Tibor Jones» и Университета Восточной Англии, особенно Нилу Мукерджи, Мартину Пику и Эндрю Коуэну. Спасибо Мэделин Кент, потому что иногда все очевидно, а иногда вовсе не очевидно. Спасибо Канишке Гупте, Рахулу Сони и Удаяну Митре за их потрясающую работу при подготовке индийского издания этой книги.

Спасибо Гермионе Томпсон, прекрасному человеку и замечательному редактору, чьими стараниями эта история стала гораздо лучше. Спасибо Саймону Проссеру и всем сотрудникам «Hamish Hamilton». Я очень вам благодарна за то, что вы поверили в эту книгу. Холли Овенден за замечательную обложку.

Спасибо Марии Кардоне Серра за неустанную помощь на каждом шагу. Спасибо Анне Солер-Понт и всем сотрудникам агентства «Pontas».

Спасибо друзьям и семье за поддержку и веру в меня. Особенно Нехе Самтани, Шарлин Тео, Кейт Гвинн и Манали Доши.

Спасибо бабушке за доброту. Бодхи, который изменил все. Моему мужу, который слышал мой голос на каждой странице. Моим родителям — за все, что есть я.