Мэгги покачала головой, уперла руки в бедра и пробормотала себе под нос:

— Вот дурачина.

Развернувшись, она хотела было вернуться в кухню, но тут заметила, что небо посветлело и среди теней можно уже различить очертания хлева. Самуэль и Исайя торчали там почти безвылазно — работали, ухаживали за скотиной, дышали, спали и занимались всем остальным. Эти Двое. Бедные мальчики. Рано им пришлось усвоить, что не так отвратителен хлыст, как человек, который им орудует. Упрямые, как ослы, они порой сами себе осложняли жизнь. Но отчего-то их упрямство было Мэгги по душе.

Поначалу она их даже не замечала. Они ничем не выделялись из жалкой невежественной массы детей. Правда, смеялись уж очень звонко и заливисто, слишком манко, чтобы не обращать внимания. На этой проклятой земле каждая травинка гнулась от горя, а пацанята словно бы не желали этого замечать. Но стоило Этим Двоим обзавестись волосами в паху, как они тут же выдумали (а может, открыли по чистой случайности) ловкий способ выделиться на фоне других — оставаться собой. И этот раскол пробудил в Мэгги давно похороненные чувства.

Даже теперь она не смогла бы объяснить, почему при виде Этих Двоих груди у нее делались чувствительными. (Забавно, когда ее пытались свиноматкой Пустоши сделать, ничего такого с ними не происходило.) А вслед за грудями смягчалось и сердце. Дело даже не в том, что они всегда готовы были прийти на помощь — всякий раз, оказавшись поблизости, отбирали у нее ведра, дрова и камни для стирки. И не в том, что они никогда ничего у нее не просили, даже одобрения. Возможно, это странное чувство и вовсе было связано не с ними, а с тем, что они помогли ей вспомнить.

Однажды она увидела кое-что. Как только луна взошла на вершину неба, Мэгги прокралась к хлеву, хотела отнести парням еще с самого утра припрятанные гостинцы: кусок жареной куропатки, яйцо в мешочек, несколько долек яблока в соусе, на этот раз не приправленном никакой отравой. Мэгги тихонько прошла по тропинке, обогнула хлев сзади и хотела войти в боковую дверь, но та оказалась заперта. Тут она услышала внутри какой-то шум и припала ухом к стене. То ли стон, то ли всхлип, то ли самый длинный на свете выдох. Мэгги заглянула в щель между досками. Разглядеть их ей удалось только потому, что лунный свет пробрался в дыру на крыше, которую давно пора было заделать. Смутные тени. Ей поначалу показалось, что они дерутся.

Ну точно, вот Самуэль, пытаясь вырваться, укусил Исайю за плечо. Голые, потные, они возились в стогу сена, сшибая седла и пугая взмывавших в воздух сверчков. Извивались, как черви, хрюкали, как поросята. И вдруг замерли, прижались друг к другу лицами, кажется, намертво сцепившись языками. Потом один из них перевернулся на живот. И Мэгги поскорей похромала обратно в Большой Дом.

«Ясное дело, это чтобы облегчить боль. Иначе и быть не может».

Но что это такое взметнулось у нее в голове? Отчего ее в пот бросило? Что же такое она вспомнила?

С тех пор она приходила к хлеву каждую ночь. Тихонько заглядывала внутрь, душу готовая отдать за серебристый лунный луч. Наблюдала за парнями из-под лестниц, пряталась за стогами сена, высовывалась из-за лошадиных стойл. Мешать им или обсуждать с кем-то то, что видела, Мэгги не собиралась. Уже одно то, что ей довелось стать такому свидетелем, — бесценное сокровище. Эти Двое резвятся, словно игривые вороны, а ей рядом с ними кажется, будто она парит в темном небе, уцепившись за их крылья. Ах, как черно! Как высоко! Скорее туда, вверх, где безопасность и сияние.

Но тут, внизу, нужно было соблюдать осторожность.

Мэгги пыталась подобрать слово для того, что увидела. Но в голову ничего не лезло, в языке, на котором она сейчас говорила, просто не существовало названия для такого великого явления.

«Почему они не боятся?» — подумала Мэгги, все так же стоя в кухне, у окна, и глядя на хлев. Она провела ладонями по лицу — и в то же мгновение рядом что-то блеснуло, замерцало и тут же растаяло. Вроде бы какой-то черный силуэт… Взметнулся вихрь пламени, налетела вонь… Заметались смутные тени. Мэгги показалось, что она разглядела объятого огнем человека. Но стоило ей потянуться к кружке с водой, как все исчезло. И только пятнышко засохшей крови на полу, ровно в том месте, где мелькнуло видение, доказывало, что она себе все это не вообразила.

Сердце в груди забилось ровнее, Мэгги впилась ногтями в щеки, чтобы не разрыдаться. Что это было, воспоминание или пророчество? Кто разберет? Порой они не сильно отличались друг от друга. Сама она старалась особенно не задумываться, держаться настоящего, а прошлое и будущее задвинуть как можно дальше. Но видения завладели ключом от клетки и вылетали, когда им вздумается. Приходилось с этим мириться. Иного пути не было.

Дверца распахивалась каждый раз, когда она думала об Этих Двоих. Мэгги вовсе не удивляло, что они выбрали друг друга, отказавшись от других, более доступных вариантов. Они ведь почти не обращали внимания на женщин, даже когда их к этому принуждали. Даже в июле, когда тубабские жены только и ждут, чтобы мужчины их упились до потери сознания. А сами, эти «настоящие леди» (слово-то какое дурацкое!), растягиваются в хлеву на полу, задирают платья до самых грудей, раздвигают ноги пошире и извиваются перед теми, кого публично обливают презрением.

И в январе, когда люди жмутся друг к другу в надежде согреться, Исайя с Самуэлем тоже не искали женского общества. А ведь женщины были так близко — кожа и волосы их темнели от желания, дыхание успокаивало и возбуждало, из-под юбок у них пахло так, что у других мужчин внутри все переворачивалось от вожделения. Но Эти Двое и мизинцем шевельнуть не желали. Продолжали на свой страх и риск искать в лицах друг друга то, ради чего реки рвутся к океану. И один всегда улыбался, а другой сердито щерился. Вот отчаянные!

Мэгги снова выглянула в окно и увидела, что из-за росших с восточной стороны дома деревьев уже показалась макушка солнца. Свинина почти дожарилась. Она взяла тарелку, вытерла ее подолом платья и пошла в столовую.

А там начала накрывать на стол, чувствуя невыразимое отвращение. Белая скатерть остро топорщилась на углах, из колец торчали придушенные салфетки, вилки и ножи тускло поблескивали. Казалось, все живое тут давно задавили, мертвенно поник даже букет полевых цветов в стоявшей посреди стола вазе. Тускло горели свечи, и отбрасываемые ими бронзовые тени придавали всему вокруг, даже самой Мэгги, торжественный вид.

Стол всегда нужно было накрывать одинаково. Во главе Пол, справа от него Рут, слева — когда бывал дома — Тимоти. Еще три тарелки предназначались иногда навещавшим Галифаксов гостям. Покончив с сервировкой, Мэгги отходила в сторонку и слушала, как семья хором благодарит того длинноволосого, чей взгляд всегда направлен вверх, — вероятно, потому, что созерцать во имя него учиненный разор он не в силах. А может, ему просто дела нет. Мэгги и знала-то о нем лишь потому, что как-то в воскресенье Эсси уговорила ее пойти послушать Амосову проповедь.

Собрание устроили на окаймленной деревьями поляне с юго-восточного края хлопкового поля. Человек, чье имя она по определенным причинам никогда не произносила, тоже явился вместе со своими тощими приспешниками, и, завидев его, Мэгги хотела повернуть назад. Но Эсси упросила ее остаться. Вид у нее был гордый — и еще какой-то, Мэгги не бралась определить.

Амос влез на большой камень, который не смогли разрушить ни время, ни вода. Мэгги же показалось, что именно так на поляне и пахнет — мокрыми измученными существами из тех, что ютятся под камнями или — вот как сейчас — забираются на них сверху. Вокруг — на бревнах и на земле — расселось человек тридцать. В то время большая часть народа Амосу еще не верила. И вот он открыл рот, а Мэгги цыкнула зубом. Ничего нового он ей не сообщил, все это она уже не раз слышала от Пола за обедом. Мэгги по собственному опыту знала, что от человека, который столько времени трется рядом с тубабами, добра не жди.

Проповедь показалась ей довольно скучной. Однако язык у Амоса был подвешен хорошо. Казалось, он прямо-таки не говорит, а поет. И там, на камне, Мэгги увидела его в новом свете. Солнечные лучи, пробравшись сквозь густую листву, облили его темную кожу золотом, а зубчатые тени придали ему вид загадочный, а значит, и сильный. Эсси казалась очень довольной. Вот почему Мэгги пообещала ей, что придет снова. И действительно стала захаживать на поляну, устраивалась в тенечке, где Эсси занимала им место. Пока чаша ее терпения не переполнилась.

Это случилось в тот день, когда Амос вдруг обратился к новой теме, от упоминания которой Эсси потупилась, а Мэгги резко выпрямилась. Осознав, против кого он ополчился — это надо же додуматься! против Этих Двоих! — она всего лишь наградила Амоса суровым взглядом, хотя сама готова была его разорвать.

«Ну вот, — пронеслось у нее в голове, — начинается».

— Это из древних времен, — сказала она ему.

Но он не послушал. Она же не стала ждать, что там еще выскочит у него изо рта. Отняла руку у Эсси, встала и направилась обратно в Большой Дом. Высокая, с поджатыми губами, спина окутана тенью, а на груди пляшут пятна света. И только раз обернулась, чтобы дать понять Эсси, что она тут ни при чем.

На секунду оторвавшись от стола, Мэгги обернулась и снова взглянула на видневшийся за окном хлев.

— Мм… — протянула она вслух.

Были у нее подозрения, что Эсси об Этих Двоих тоже знала, но никогда и словом не обмолвилась. И это правильно, потому как кое о чем не стоит болтать даже с друзьями. Много есть способов спастись от погибели, и один из них — надежно хранить секреты. Выставлять же ценности напоказ равносильно самоубийству. Может, это ей потому так казалось, что она и представить себе не могла, ради чего стоило бы кому-то открыться. Все, что ей когда-либо доводилось любить, отбирали, едва оно успевало появиться. Так было, пока она не подкралась к хлеву и не увидела этих мальчишек, умудрившихся пробудить в ней чувство, от которого ей не хотелось орать.

Мэгги вернулась в кухню, взяла тряпку и вытащила из духовки противень. Печенья подрумянились идеально. Большую их часть она стряхнула в застеленную салфеткой миску и отнесла на стол. А два сжала в кулаке и мяла до тех пор, пока между пальцами не посыпались крошки.

Оглядев комнату, она снова бросила взгляд на стол. Интересно, хватило бы у нее сил его опрокинуть? У Мэгги уже был случай убедиться, на что она способна в ярости. Ухватившись рукой за край, она легонько потянула стол на себя. И пробормотала под нос:

— Тяжелый.

На лестнице раздались размеренные неторопливые шаги. «Пол», — поняла Мэгги. Сейчас войдет в столовую, сядет во главе стола и будет глазеть на нее так, будто ее горести доставляют ему удовольствие. А может, даже поимеет наглость притронуться к ней или начнет молоть языком о том, что его не касается. Эх, если бы только заклинание способно было перерезать ему горло. Но, увы, сделать это можно только руками, и кто знает, хватит ли у нее сил.

— Дерьмо.

Эсси

Конечно, верить в богинь казалось более разумным, и все же Эсси согласилась преклонить колени перед Амосовым потрепанным тубабами господом. Ведь предполагалось, что за это она получит больше еды. Да к тому же этот самый бог возведет стену между нею и бесконечными горестями.

Или, может, не стену. А изгородь, невысокий заборчик вроде того, что поставили вокруг хлева, чтобы скотину держать внутри, а людей снаружи. Заборчика ей вполне хватит. Детская ярость, конечно, изобретательна, ноги у нее коротковаты, а значит, через забор не перебраться. А вот просочиться между досками она может и дурного в этом не видит. Вот кого Эсси напоминали тубабы — детей. Вечно они капризничают, вопят и все ломают, без устали носятся по полям, всюду суют свой любопытный нос, требуют титьку, а угомонить их можно, только взяв на ручки и покачав легонько.

И договориться с ними ни о чем невозможно — не доросли они еще до того, чтобы помнить, а главное, уважать договоры. Любая подпись для них — что каракули в прописях. Однако других гарантий им не предлагали. Вот почему она преклонила колени — прямо так, с белым ребенком, уютно устроившимся у нее на руках. Такая аппетитная, что ни потрепанное платье, ни запыленная кожа, ни растрепавшиеся косички не спасали. Ее учили, что тубабы от нерях нос воротят, но ничего не вышло, тактика не сработала. Пол Галифакс словно проник взглядом подо все слои грязи, не заметил, как исколоты ее пальцы, каждый день, кроме воскресенья, собиравшие для него по сто пятьдесят фунтов хлопка. Зато ее пышные бедра и изящные запястья считал ценной валютой. Эсси знала, купить на них можно все, кроме милосердия.

— Больше этому не бывать. Уж ты мне поверь, — объявил ей Амос на седьмой день после предательства.

А позже, много позже, она доказала свою преданность метлой с ней обвенчанному муженьку, покорно выпачкав землей колени. А все же недоверие внутри осталось. В общем-то, кроме него, у Эсси ничего своего и не было. Скептицизм она и прихватила с собой в тот день, когда Амос послал ее в хлев с сообщением.

— Это вовсе не пирог, это мир, — объявила она Исайе вместо приветствия.

В одной руке она и правда держала пирог с дикими ягодами, прикрытый белоснежной салфеткой. Другой же прижимала к себе светленького мальчика, которого — по своим собственным соображениям — назвала Соломоном. Что до дурного предчувствия — его она умостила на голове, как носили, бывало, тяжкие грузы в древние времена.

Соломон ерзал, дергал ее за платье в том месте, где оно вымокло от молока, и так и норовил выбить из рук тарелку с пирогом. Эсси невыносимо было сознавать, какую власть ребенок имеет над ее телом. Он будто не плакал, а заклинания читал, заставлявшие ее груди послушно производить для него пищу. Она едва не уронила мальчишку наземь, но тут подоспел Исайя и забрал его у нее. И Соломон глянул на него большими, печальными голубыми глазами, слишком широко расставленными на бледном, словно лишенном кожи, лице. И все равно Исайе в его золотистых, как солнце, кудряшках виделось что-то знакомое.

— Оголодал совсем, а, парень? — спросил он притихшего малыша. Тот, зачарованно глядя на него, тронул за нос, провел крошечной ручкой вниз по лицу и вцепился пальчиками в нижнюю губу. — Сдается, вместе будем обедать? — Он обернулся к Эсси. — Ты как?

— Ничего, помаленьку. Сам знаешь, как оно, — отозвалась она и сначала нахмурилась, а потом все же позволила уголкам губ поползти вверх.

— Ясное дело. — Исайя посмотрел на нее, потом опустил глаза на Соломона и потерся носом о его носик. — Сколько ему уж стукнуло?

— Почти два.

— И до сих пор не ходит?

Эсси пожала плечами.

— Давай-ка проходи. Посиди с нами, передохни малость.

— Благодарствую, — отозвалась Эсси и прошла за ним в хлев.

Просто удивительно, и как это Исайе удавалось оставаться таким чистым, когда он целыми днями возился со скотиной? Пахло от него, словно от куста можжевельника в майский день, а кожа в сумраке аж светилась. Эсси помнила тот день, когда Самуэль впервые поднес ему воды. Сама тогда совсем девчонкой была, а все же заметила, что от него сияние исходит. Вода словно впитала весь солнечный свет и сделалась серебряной. Исайя пил жадно, захлебываясь, и в каждой капле, что стекала с его губ, вспыхивала радуга. Даже ребенок должен бы знать, что негоже так попусту тратить краски. Над ними реяло нечто невидимое, неразличимое глазом, но ощутимое и трепещущее. Вот почему тогда у нее задрожали руки. Да и сейчас дрожали, стоило этим двоим оказаться рядом.

Самуэль, вскинув руки вверх, стоял в глубине хлева, спиной к вошедшим Эсси с Исайей. Так сразу и не скажешь — то ли в союзе с бессмысленными зверями возносит хвалу чуду творения, то ли потягивается. Порой душе в теле делается так тесно, что так и норовишь растянуться во весь рост — то ли чтоб ей просторнее стало, то ли чтоб легче было наружу выскочить. Самуэль стоял голый по пояс, и Эсси видна была каждая капелька пота, ползущая по его телу. Природа никакими изъянами его не наградила — тем заметнее были те, что оставили на коже жалкие трусы. Как ни горько, но приходилось признать, что широкую спину его змеящиеся шрамы только украшали.

— Для пирога местечко найдется? — спросила Эсси устремленную ввысь, к небесам, спину Самуэля.

Он резко очнулся и уронил руки, но развернулся к ним медленно. Сжатые губы немедленно растянулись в улыбку, стоило ему увидеть, как закивал Исайя. Эсси заметила, что улыбка деланая, но все равно широко улыбнулась в ответ, забыв прикрыть рукой рот, чтобы не видно было, что в нем не хватает зуба.

С Исайей они были знакомы дольше. Эсси любила его за добрый нрав и за то, что, когда Пол запер их, казалось, лет на сто в той гнилой развалюхе, которую все звали Блядским Домиком, он первым протянул ей руку. Попытался просунуть свое поникшее естество в ее нисколько не жаждавшее его лоно, и оба они покатились вместе по полу, притворившись одуревшими от страсти. После оба думали, до чего же это невыносимо — когда тебя заставляют сношаться с лучшим другом.

Джеймса приставили следить за ними. Временами он доставал из штанов свою штуковину и оставлял у всех на виду лужу, какую Исайе сделать так и не удалось. После уже, натянув одежду, они так перемигивались и хихикали, словно между ними и впрямь что-то произошло. И первый испеченный ею в жизни пирог, начиненный всем, что под руку попалось, они съели вместе с Исайей. А когда у обоих животы прихватило — пирог-то оказался сырой внутри, так же вместе корчились и кряхтели в кустах.

От Амоса такого благородства ждать не приходилось, впрочем, как и от всех остальных мужчин. Большая их часть просто подчинялась своим желаниям, не думая о последствиях. А если и думала, все равно подчинялась. Ну да что там, не станешь же обижаться на дерьмо за то, что воняет. Зато хоть почву удобрит, глядишь, и вырастет что-нибудь. А вот дельное или нет — этого заранее никогда не узнать.

После всей этой мерзкой возни на сырой соломе под пристальным взглядом Джеймса у них с Исайей ничего, кроме дружбы, не народилось. Разъяренный Пол трижды хлестнул Исайю кнутом и отправил его, подвывающего от боли, обратно в хлев. Эсси едва платье застегнуть успела, как Пол и Джеймс уже пригнали в хижину девять мужчин. Пол внимательно оглядел каждого, и Эсси тоже. Неужто он решил напустить на нее всех по очереди? Что же с ней будет? Как ей до дома-то дойти, если ноги смыкаться перестанут, а все нутро раздерет от боли?

Но Пол удивил ее. Он выбрал одного — того, кто смотрел ей прямо в лицо, не обшаривал взглядом, не пытался различить, что за формы прячутся там, под платьем. Амоса. Пол велел ему подойти к ней, и тот послушался, взял ее руку и прижал к своей щеке.

Амос долго еще не переставал удивлять Эсси. Раньше она и не знала, что к мужчине можно испытывать такую нежность. Что сплетение тел может стать не постылой обязанностью, а удовольствием. Что волны, от которых заходится все тело, можно вызвать не только собственными пальцами. После Амос всегда крепко обнимал ее, содрогаясь вместе с ней, и Эсси нежилась в его руках.

Но прошли месяцы, а того, чего хотел Пол, так и не случилось. На этот раз он не стал приказывать Джеймсу согнать мужчин, а взялся за дело сам.

Ух и злятся тубабы, когда им самим приходится браться за дело. Еще бы, они ведь от такого сразу теряют уверенность, начинают чувствовать себя… обычными. Смерти подобно! Оттого им и хочется убить вокруг себя все живое.

Потому-то с того дня Эсси и была как мертвая. А все же ходила, играла, улыбалась, готовила, собирала хлопок, кричала, хлопала, пела, ложилась ночами на тюфяк, прямо как живая. Этак ловко всех одурачила. А может, и не всех. Говорят ведь, что мертвые друг друга узнают — не по виду, так по запаху. Может, как раз Исайя все про нее и понял? Может, закадычными друзьями они перестали быть не потому, что Амос занял все ее время и намертво приковал ее к поляне, а потому, что живому и мертвому держаться вместе не след, не то жди беды?

— Я принесла мир, — сказала Эсси и показала Самуэлю накрытый салфеткой пирог.

Тот закрыл глаза и потянул носом воздух.

— Лишь бы внутри не сырой, — рассмеялся Исайя, покачивая Соломона на руках.

Эсси отвела глаза, цыкнула оставшимися зубами и вручила пирог Самуэлю.

— Садись вон на табурет, — предложил Исайя. — Отдать тебе постреленка?

Эсси махнула рукой, давая понять, что ей все равно, и опустилась на табурет. Исайя уселся на землю у ее ног.

— Так чего там Амос хочет? — спросил Самуэль, разглядывая устроившегося у Исайи на коленях малыша.

Эсси усмехнулась. Ей нравилось, что Самуэль всегда выволакивает правду на свет, где б она ни пряталась. Оправив платье, она решительно развернулась на табурете.

— Говорит, мира.

— А ты как считаешь? — Самуэль глянул на нее пристально, но не зло.

— Дак вроде ясно, что вы с ним разное миром называете.

— Как и все. — Самуэль покосился на Исайю.

Тот по-прежнему качал ребенка.

— Давайте, что ль, за пирогом обо всем поболтаем, — предложила Эсси. — Мэг говорит, тубабы всегда так делают. Сядут за стол и давай трещать, а к еде и не притронутся.

Все рассмеялись. Даже малыш просиял и залопотал что-то, отчего Эсси сразу сникла и захотела спрятаться за выдуманным заборчиком.

— Пирог, — провозгласил Исайя, ни к кому не обращаясь. Будто просто смаковал слово. Звучный голос его вернул Эсси в реальность. — А с чем он? — Он подергал малыша за ручки, и тот разулыбался в ответ.

— Помнишь тот куст у реки, за пригорком, где Сара раз поймала черного аспида и напугала Пуа так, что бедняжка едва ума не решилась?

— С ежевикой, значит? Это дело! — обрадовался Исайя.

— Ага, с ежевикой, да еще с той красной ягодкой, что в лесу растет. Сама вроде сладкая, а во рту вяжет, вот потеха. — Эсси огляделась по сторонам. — Чем бы порезать?

Самуэль отошел к стене с инструментами.

— Ты б нож-то в колодце ополоснул для начала, — посоветовал Исайя.

— Ты меня за кого принимаешь-то? Я и сам хотел, — с жаром солгал Самуэль и вышел из хлева.

Эсси с Исайей улыбнулись, затем обернулись к ребенку, и улыбки их сразу померкли. Стало тихо, лишь иногда лопотал что-то Соломон. Исайя стал подкидывать его на коленке.

Эсси искоса поглядывала на него. Вот ведь вымахал, уже не тот мальчишка, у которого цвета радуги во рту не умещались. Ей вдруг захотелось спросить, помнит ли он тот запах. Блядский Домик так порос мхом и плесенью, что о запахе невозможно было забыть, даже катаясь по полу и изображая бурную страсть. Вонь эта навсегда стала для Эсси вонью шпионящих глаз. И сейчас ей хотелось поделиться этим с Исайей. Уж если кто и мог ее понять, то только он.

Вонь. И рассветные лучи, что струились сквозь щелястую крышу, освещали всю грязь и привлекали зудящих слепней. Никакой радости этот свет не дарил, лишь сильнее разжигал стыд и так сгущал воздух, что трудно становилось дышать. Наверное, пережить все это было бы легче, если бы рядом, укрывшись между светом и тенью, не стоял Джеймс, приспустив брюки и наставив на них свое орудие. Они же делали вид, будто его не замечают.

Эсси хотелось разузнать у Исайи, по-прежнему ли все это гвоздем сидит у него в голове. У нее вот сидит — и его доброта, и постигшее их унижение. Иной раз зазеваешься — и нахлынет. То когда хлопок на проклятом поле собираешь, то когда на поляну придешь да поудобнее устроишься на бревне. А бывает, Амос утром возьмется читать проповедь, а оно тут как тут. Он тебе про Иисуса, а у тебя перед глазами так и стоит Джеймсова ухмылка. Мэгги сказала, чтобы выкинуть кого-то из головы, нужно перестать произносить его имя, даже мысленно. Вот, верно, почему от самой Мэгги Джеймс шарахался, где бы она ни показалась. Но как выучиться не произносить имени мысленно, если сами мысли тебе неподвластны?

Проще всего было укрыться во сне. Ночами Эсси не снилось ничего. И там, в темноте, где никто не мог ее разглядеть, она была в безопасности. Хотелось верить, что Исайя чувствует это в ней, она-то в нем точно чувствовала. Разве они не все друг про друга поняли, когда корчились в кустах, подвывая от боли и обливаясь потом?

Или ему удобнее было прятаться в хлеву? Но почему? Если это и впрямь любовь на всем оставила здесь свой отпечаток, порождая красоту даже в муках, то как у Исайи хватало на нее смелости? Ведь он знал, для чего Пол задумал его использовать. Вот так без оглядки отдаваться можно только Господу, остальное опасно. Другие чувства нужно подавлять. Кому захочется, сбивая в кровь ноги и надрывая душу, нестись за телегой, в которой увозят любимого?

Что открылось им в той развалюхе, где они изображали страсть? В Блядском Домике, где все прогнило от телесных жидкостей, пролитых теми, кому удалось, и теми, кому нет. Может, их прямо тут и зарыли. А может, они смотрели на них сверху и потешались. Они ведь призраки теперь, а значит, знают простую истину: мы такие, какие есть, и другими не станем.

Если кто и помог бы разобраться, так только танцующие тени. Эсси, кажется, рассказывала про них Исайе. А теперь забыла, ведь в сердце ее стучала отныне кровь Иисуса, слишком поздно явившегося к ней на помощь, да и спасения от будущих угроз толком не обещавшего. Амос сказал ей — не волнуйся, я, мол, стану примером. А ей осталось лишь гадать — чего ради, если она уже стала одной из них.

И вот она здесь, сидит в грязном хлеву, а напротив нее воплощенное благородство качает на коленях ее злейшего врага и улыбается его лепету. Выходит, она права: не быть им с Исайей больше закадычными друзьями. Дай только срок, и предательство — неважно, серьезное или мелкое — взойдет по лестнице и влезет на трон с таким видом, будто тут всегда и сидело. А может, так оно и было, и удивляться тут нечему.

Вернулся Самуэль, мокрый насквозь и смеющийся.

— Нешто в колодец свалился, дурачина? — спросил Исайя.

— Не. Там Джеймс со своими прихвостнями терся, так я на реку решил сходить. А там Пуа. Взяла да окатила меня, бестолочь.

— А, — коротко отозвался Исайя. Они с Самуэлем обменялись взглядами.

— Ну да ладно. — Самуэль вытащил нож для резки сена. — Кто резать-то будет?

— Нож у тебя, — заметила Эсси.

Влажное лезвие поблескивало. И Эсси вдруг обратила внимание, как много тут, в хлеву, острых предметов. Топоры, вилы, лопаты, мотыги — последние, может, не слишком острые, но в сильных руках тоже могут стать опасным оружием. Она окинула взглядом хлев, не замечая ни Исайи, ни Самуэля, ни Соломона, ни животных, ни насекомых. Останавливаясь взглядом только на рассованных по углам и развешанных по стенам инструментах. Почему бы мужчинам не свалить их все в кучу, и пусть каждый выберет себе тот, с которым лучше управится. Только обязательно надо, чтобы все вместе. Разом. Потому что пули быстры и кого-нибудь скосить да успеют. Но не всех, не всех, и в этом их шанс.

Всех перестрелять невозможно. Ведь не только же страдания всех их объединяют. Еще и злость. Сара как-то рассказывала одну историю, а Эсси делала вид, что не слушает. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь сбегал к массе и донес, что они замышляют побег. И ведь они вовсе не хотели причинить никому вреда — хотя имели на это полное моральное право, одни лишь проданные любимые чего стоили. Нет, они просто хотели свободы.

Самуэль отрезал от пирога три ломтя. Один протянул Эсси, другой — Исайе, а третий взял себе и уселся с ним на полу.

— Ребятенку дать можно? — спросил Исайя.

Эсси пожала плечами, потом кивнула.

Исайя отломил от ломтя кусочек, размял его и протянул Соломону. Малыш облизнул его пальцы, сморщил носик и принялся жевать. Исайя собрал выпавшие у него изо рта крошки. Все проглотив, Соломон снова разинул ротик. Самуэль с Исайей рассмеялись.

— А бывает такое, чтоб двое мужчин сами растили ребенка? — прошептала Эсси, подавшись вперед.

— Чтоб две женщины растили, я часто видел. — Исайя нервно хихикнул. — Сдается мне, мужчинам только одно мешает — сами мужчины.

— Только это? — спросил его Самуэль.

Исайя не ответил. Малыш дернул его за руку, он снова отщипнул кусочек пирога и вложил ему в рот. А затем сам откусил от ломтя, улыбнулся и кивнул Эсси.

Самуэль, не отводя от него глаз, обратился к Эсси:

— Мир, значит? Говоришь, Амос мира желает? Это как же?

Эсси вздохнула, потерла ладонями лицо и заправила непокорную косичку за ухо.

— Говорит, наказывают-то нас все больше и больше. Сдается ему, это все оттого, что вы не желаете вести себя, как подобает.

«А как им подобает себя вести? — мысленно возразила она. — Такими уж небо их сотворило: один — вода, другой — сосуд для воды. Кому от этого плохо?» И все же, пускай им удалось обрести такое редкое сокровище, ее привел сюда долг. Она пришла, чтобы доказать свою преданность мужчине, который за нее торговался. Пускай и зря понадеявшись на честность деляги.

— И что, дал он слово, что больше меня не тронет? — выпытывала она у Амоса.

— Так не бывает, сладенькая моя, — увещевал ее он. — С тубабами этак запросто не сговоришься. Но обряд защитит тебя, даст ли он слово, нет ли. Они свои обряды чтут. А мы по-ихнему и сделаем. Перемахнем через метлу. Вырастим его семя. Да поклонимся его Евангелию. И никто тебя больше не тронет. Клянусь!

Эсси промолчала. Но молчание ее яснее слов должно было сказать Амосу: «Дак разве ж не нарушил он обет, данный мисси Рут, когда накинулся на меня? Неужто в их Евангелии сказано: „Твори зло, сколько пожелаешь“? У меня же и Соломон есть в доказательство! Дурачина ты, Амос. Хорошо хоть сердце у тебя доброе». Только он не услышал.

Эсси обернулась к парням. Самуэль смотрел на Исайю.

— Говорил я тебе, — сказал он.

Исайя не ответил. Только посмотрел на сидевшего у него на коленках Соломона и прошептал:

— Не желаете вести себя, как подобает.

Потом он поднял малыша высоко-высоко. Тот задрыгал ножками, захохотал и сунул в рот пальчики. Исайя снова усадил его к себе на колени, обернулся к Самуэлю и шепнул:

— Прости.

Тот покачал головой, поднялся и прошел в другую часть хлева, поближе к стойлам. А там поднялся на цыпочки и вскинул руки вверх. Икры его напряглись, ягодицы подтянулись. Казалось, он пытается дотянуться до чего-то, заранее зная, что не достанет.

— Что он делает? — тихонько спросила Эсси у Исайи.

— Ему тут слишком тесно, — ответил тот, не сводя глаз со спины Самуэля.

— А-а, — протянула она, рассудив, что «тут», вероятно, значит не просто «в хлеву», но «в этой жизни».

Потом встревоженно улыбнулась и посмотрела Самуэлю в спину. Ее прислали сюда расчистить путь, а добилась она лишь того, что гонимые отступили глубже в чащу. Встав с табурета, Эсси потянулась взять у Исайи Соломона.

— Давай провожу тебя до двери, — предложил тот, поднимаясь, — и малыша донесу.

Они медленно двинулись к выходу.

— Прямо не хочется его отпускать, — сказал Исайя.

— Мне не понять, — отозвалась Эсси. У порога она улыбнулась, забрала у Исайи Соломона и добавила: — Слушай, Исайя, ты зайди как-нибудь, объясни ему. Слушать-то он не станет. Но…

Она окинула их взглядом. Самуэль все так же стоял спиной, а Исайя чуть отклонил назад голову, словно открытый небесной благодати. Эсси открыла рот, но слова не шли у нее с языка.

«Никогда я вслух этого сказать не решусь, но ребенка я Соломоном нарекла, потому что одна половина его — моя, а вторая — нет. Что может быть страшнее?»

Она поглядела на губы Исайи, потом опустила глаза на мальчика. «Он впихнул его в меня, не спросив, хочу я того или нет. И вот малыш выскочил наружу, и жизнь стала сущим адом. Мне теперь его нянчить. На коленях качать, когда плачет. А Амос только сидит себе и поглядывает, чтоб я, как он выражается, „глупостей не наделала“. Но что глупого в том, что я говорю как есть?»

Эсси шагнула за порог, бросила взгляд на свиней в загоне и впервые отметила, что у Соломона кожа точно того же цвета. Голос Амоса в голове произнес: «Заборчик, Эсси! Помни о заборчике!»

«Чего ради? — подумалось ей. — Если через него все равно можно перебраться? Доски гниют. Рейки ломаются. Однажды налетит ураган — глядишь, а никакой ограды уже нету. А чем же тубабы от бури отличаются? Вьются, как смерчи, уничтожая все на своем пути. Может, они и есть потоп, который наслал на землю Господь?»

Эсси развернулась и медленно пошла к воротам. «Я пришла сюда с пирогом, печь который не хотела, потому что Амос — лучшее, что могло со мной случиться. Он видит меня. Как вы не понимаете?»

Она обернулась. Исайя и Самуэль так и не сдвинулись с места. «Амос заключил сделку, пускай верит в нее только он один. Но пока она в силе, я забору рухнуть не дам и свиноматкой снова не стану. Где вы, ребята, были, когда мне худо пришлось? Знамо дело, тут отсиживались, чтоб не нарваться. Вот и я нарваться не хочу. Уж потащу и дальше свое ярмо, которое Амос велит мне любить, потому как вроде Иисус того хотел. Не такая уж большая цена, говорит. А платить-то кому пришлось? Тут он замолкает, потому как ответ ему хорошо известен».

Соломон вскинул голову, как раз когда слезы навернулись Эсси на глаза. Она поскорее проморгалась, утерлась и взяла себя в руки.

— Что ж, доброго здоровьечка, — крикнула она на прощание и пошла прочь.

Исайя помахал ей вслед. Самуэль же так и не шелохнулся. И Эсси с испугом расслышала в воздухе какой-то гул, доносившийся то ли от него, то ли откуда-то еще. Она поспешила к калитке, прошла сквозь нее и долго еще маячила в раме ворот, словно на картине, а потом свернула на север и скрылась из глаз.

Амос

Амосу на своем веку всяких странностей повидать довелось: видел он, как из уже окоченевших матерей доставали живых младенцев, как избитые до полусмерти люди беседовали с тенями, как раскачивались подвешенные на деревьях трупы. Одного из них — друга его отца — звали Габриэлем. Амос мало что о нем помнил, давно это было. Он и об отце помнил немногое, только имя — Бой, да сгорбленный силуэт на фоне алого неба.

Чего ему вовек было не забыть, так это недостающей части Габриэлева тела — окровавленного куска мяса, который он нашел под деревом. Амос до сих пор костерил себя, вспоминая, как по ошибке принял ее за подгнивший плод и хотел уже отнести матери, чтобы та сделала из него варенье или начинку для пирога. По сей день вздрагивал и обхватывал себя руками, представляя, чем вся эта история могла закончиться.

В Пустошь его привезли уже взрослым, надев на голову что-то вроде птичьей клетки. Все потому, что там, в Вирджинии, одна тубабская женщина его оболгала, а убивать его обошлось бы хозяевам слишком дорого. Прутья заслоняли обзор, и внешний мир представал перед Амосом в виде отдельных тонких полос. То плачущее лицо мелькнет, то улыбающееся, но общей картины из таких обрывков не сложишь. Из скрипучей телеги он вылез, скованный с двадцатью другими несчастными и с ребенком на руках, — мать мальчика успела вырвать у него обещание. Они выползали из деревянного кузова на землю, гремя металлическими цепями и вздымая ногами рыжие облака пыли, от которой они хрипло кашляли, пока их гнали на поляну, и после, утром, на хлопковое поле. Он же по-прежнему видел одни лишь фрагменты, и каждый в отдельности казался не таким уж и страшным, вполне приемлемым. Так, может, птичья клетка была не так уж плоха? Думать о прошлом вообще-то опасно — еще ненароком возвратишь его к жизни. Однако временами прошлое милостиво. У одиночества длинные руки, но ведь он не просто покоя хотел, нет. Впервые увидев Эсси в поле, скрюченную, мокрую от пота, с убранными под белый платок волосами, он о покое и не думал. Нутром почуял, что им суждено быть вместе: вместе смеяться, вместе горевать. Потому что они созданы друг для друга. И Блядские Домики им не помеха. Когда Пол из девяти мужчин выбрал его, Амос понял, что это знак.

Он вздохнул. Доводилось ему на своем веку видеть странные вещи, оттого он и выучился закрывать глаза. Когда Пол в первый раз затребовал к себе Эсси, Амос молил его, пока не охрип, бог знает что сулил, но Пол оттого только сильней разъярился. Высечь пригрозил — только после этого Амос замолчал. Не потому, что струсил, нет, просто понял, что все бесполезно. Пол забрал Эсси, та покорно пошла за ним, тут Амос и осознал, что угодил в тупик. Начал воображать себе такое, чего никогда не смог бы претворить в жизнь, потому что это дорого обошлось бы не только ему, но и всем остальным. Проще простого было бы переломать Полу кости. А вот растереть их в порошок, вымазать им лицо и пуститься в пляс, потрясая посохом и призывая прародителей — слышащих ли его, нет ли, бог весть — давно забытыми словами, — уже сложно. Ведь Амос вовсе не был уверен, что к нему кто-нибудь примкнет.

Долго он тогда сидел в темной хижине. Смотрел, как наползала, кружась и содрогаясь, темнота. Как она тянулась к нему, оплетала нежно, принималась ласкать. А когда наконец вернулась Эсси — вся в крови, едва ноги переставляющая, с всклокоченными волосами и синяком под глазом — ему захотелось взять ее на руки, как ребенка, и тихонечко убаюкать. Он же вместо этого буркнул ей что-то злобное. Не смог сдержаться. Ведь в Эсси, как в зеркале, отразилась его беспомощность, а накинуться на того, кто на самом деле был виноват, у него не хватило духу.

— По мочкам ушей всегда можно определить, чего они хотят. Сам не знаю, как так выходит, — сообщил он ей, будто это имело какое-то значение. Идиот последний, позволил словам, заточившись о собственные зубы, вонзиться Эсси в кожу. И, не получив ответа, добавил: — Чего ж ты его не порешила?

Только в темноте он и мог такое сказать, потому что лица ее было не видно. Эсси резко выдохнула, и он весь застыл. Она, видать, хотела, чтобы он расслышал во вздохе ее упрек, невысказанное: «А ты?»

Следующим утром на хлопковом поле у него аж руки чесались, так хотелось прикончить кого-нибудь (не убить, нет, ведь убить может лишь человек, а таких, как он, закон за людей не считал). Пальцы его кровили, исколотые колючками, но руки были сильны, как никогда. Немного смекалки, и хоть одного из надсмотрщиков, Джеймса, скажем, он легко смог бы удавить. Невелика разница: что, согнувшись в три погибели под палящим солнцем, выдавливать волокно из раскрывшихся коробочек, что выдавить жизнь из человека. Каково было бы смотреть, как они помирают в расплату за все мучения? Уж он мог бы им в этом помочь.

Мысли эти бурлили внутри, мутили разум. Амос вообразил, как пихает Джеймсу в глотку все семьдесят фунтов хлопка, что уже успел собрать, и губы его на мгновение тронула усмешка.

Вот уже и сотня фунтов, хотя на самом деле он мог бы собрать вдвое больше. Но не стоит их обнадеживать. Покажи, что способен на большее, и в следующий раз, если не удастся выполнить новую норму, эти придурки исполосуют тебе спину и времени на поправку не дадут. Прямо так, окровавленного, и пошлют тебя, доходягу, обратно в поле и заставят под дулом ружья выдать им еще сотню фунтов. Вот почему он особо не старался.

И все же от вечной пахоты разум мутился, внешний мир исчезал, а небо и земля сливались в одно. Как же хотелось порой выпрямиться, раскинуть руки, может, вдохнуть полной грудью. А приходилось пригибаться, сжиматься, скрючиваться, словно тебя уже повесили на дереве. Ему и нужен-то был всего лишь глоток воздуха. Он даже рот не стал бы раскрывать. Нет-нет, счастлив был бы вдыхать и выдыхать через нос, только дайте. Они бы и не заметили ничего.

Но может, на горизонте уже забрезжила возможность обрести хоть какое-то подобие покоя?

Семь дней спустя он дал Эсси обещание.

— Больше этому не бывать. Уж ты мне поверь.

Вскоре Эсси начало тошнить по утрам, стало ясно, что в ее плоском пока животе поселился ребенок — а чей, не узнаешь, пока не увидишь, какого цвета у него кожа. И Амос понял, что обязан обеспечить ей безопасность. Он как раз сваливал в телегу последний тюк хлопка, когда небо зарозовело, возвещая, что к концу подошел еще один тягостный день, такой же, как будет завтра. Амос снял с головы соломенную шляпу, которую Эсси для него смастерила, прижал к груди и опустил глаза. К тубабам разрешалось приближаться только вот так, особенно если собирался о чем-то просить. Шибко уверенных они не жаловали, считали, те чересчур задирают нос. Амос выждал, пока к хижинам не потянется поток поникших, измученных до полусмерти, взмокших от пота работников. Очень надеялся, что их жалкий вид хоть немного утолит бушующую у Пола в душе злобу и хоть на минуту высвободит в ней место для сострадания.

Пол и Джеймс стояли у противоположного края повозки и обсуждали Исайю с Самуэлем. До Амоса донеслось слово «самцы». Потом Пол спросил, внимательно ли Джеймс наблюдал за ними в Блядском Домике. Тот кивнул, и Пол воскликнул: «Ну и где тогда негритосики?» А Джеймс, фыркнув, заметил, что ему стоило бы «сменять двух негодных ниггеров на одного крепкого черномазого». Но Пол возразил:

— Какой смысл продавать двоих лучших?

Амос обошел повозку и крадучись подобрался к ним.

— Масса, — осторожно начал он, всей душой надеясь, что идея его заставит их закрыть глаза на подобное нахальство. — Вы уж не взыщите, что потревожил. И в мыслях не было в ваши дела лезть. А только я спрошу, если позволите: как полагаете, может, нам, черномазым, тоже нужен Иисус, а?

Оба этих слова — «Иисус» и «черномазые» — он произнес впервые в жизни. Оставалось лишь надеяться, что награда за подобное предательство окажется достойной. Ведь он дал Эсси слово на седьмой день. Пол снял шляпу и покосился на Джеймса.

Тот, хмыкнув, тоже стащил свою и принялся обмахиваться ею, отгоняя мух.

— Тебе, кузен, похоже, не помешает пропустить стаканчик.

Развернувшись к Амосу спиной, они направились к хлеву, там оседлали коней, которых подвел им Исайя, и ускакали прочь. А он так и остался стоять у кромки хлопкового поля с маячащим над головой вопросом.

Но задавать его еще раз точно не стоило. Амос решил выждать. И был щедро вознагражден за терпение. Не прошло и двух недель, как Пол прислал за ним Мэгги. Амос хотел войти в Большой Дом с черного хода, но Мэгги подвела его к парадному крыльцу. Обыкновенно совать нос в Большой Дом не дозволялось никому, не говоря уж о том, чтобы пользоваться при этом входом для тубабов. И все, не считая Мэгги, Эсси и еще пары избранных, свято блюли невидимую границу, проходившую перед ведущей к массивным дверям лестницей. Оставалось лишь гадать, что там прячется внутри. Одни говорили, там пещера или ущелье. Другие считали, что конец мира. «Не, — возражал Амос. — Сдается мне, там одна лишь жадность». И был прав. Не потому, конечно, что умел видеть сквозь стены. Но потому, что внимательно слушал рассказы Эсси.

Раньше, до того как их счастье разрушили, она частенько говорила о хозяйском доме. Рассказывала, что для троих он слишком велик и что на стенах там заместо картин развешаны звериные головы.

— Торчат кругом морды, от хозяйских-то прям и не отличишь, — весело посмеивалась она.

Еще, по ее словам, выходило, что Галифаксы втроем умудрялись развести такой бардак, какой и за неделю не разгребешь. Приказывали навести порядок и тут же принимались все разбрасывать только для того, чтобы снова заставить убирать. Не заслужили эти бандиты своих мягких постелей, вот как она считала. И только для Тимоти делала исключение, ведь у мальчика, по ее мнению, была добрая душа.

Нигде больше не доводилось ей видеть, чтобы в комнате горело столько свечей разом. Когда свет льется сразу из сотни точек, тени по стенам скачут ну просто уморительные. А потом вдруг начинают увеличиваться и все растут, растут, пока не сделаются жуткими. Тут-то, говорила она, им с Мэгги сразу на ум приходило, что если бы хоть одну свечку толкнуть тихонечко, то, может, поначалу пламя бы тоже вспыхнуло роскошное да богатое, а после обернулось бы трагедией.

Пол ждал его на улице, у крыльца. И сразу же начал подниматься вверх по ступеням, временами оглядываясь на ошеломленного Амоса. Тот же так и застыл, погрузившись в мысли, вложенные ему в голову Эсси. Никогда еще он не подходил к Большому Дому так близко. И вот эти четыре белые колонны никогда не казались ему такими огромными. Прямо шаг ступить страшно. По затылку побежали мурашки, словно Амос почуял, что, если пройдет мимо них, пути назад уже не будет.

В некотором смысле так оно и вышло. Стоя у гладких ступеней, между обрамлявших их каменных вазонов с розами, он гадал, не совершает ли ужасную ошибку. Солнце светило в спину, и не видать было, какой кроваво-рыжей она сделалась в его гаснущих лучах. Доводилось ей раньше бывать черной, фиолетовой, красной и синей, но впервые она сменила окраску без боли.

— АМОС!

Он пришел в себя от резкого окрика и припустил вперед, перепрыгивая через ступеньки, но при этом не забывая держаться позади Пола и смотреть себе в ноги.

— Простите великодушно, сэр, масса Пол.

Может, стоило добавить комплимент, сказать Полу, что дом просто заворожил его своим великолепием? Стены его, однако, оказались вовсе не такими уж идеально белыми. Амос заметил, что штукатурка кое-где облупилась, а в самом низу, у земли, начала расползаться плесень. Ветерок принес пару листьев, которые, прошуршав по полу террасы, застыли меж двух стоявших на ней дубовых кресел-качалок. Но оконные стекла блестели, а ставни казались такими тонкими, что Амос невольно задумался, как за ними могло твориться нечто ужасное. Разве льнул бы так плющ к предавшей его возлюбленной?

Амос понимал, что как только Пол переступит порог, выбора у него не останется. Но сейчас еще можно было повернуть назад. С него, конечно, семь шкур спустят, но это ничего, заживет. Может, вот почему тубабов так привлекала жестокость? Потому что люди вроде как способны переносить и лицезреть любые муки и остаться невредимыми? Это если не брать в расчет шрамов, конечно. Те-то, ясное дело, покрывали их тела, как кора деревья. Но такие шрамы не самые страшные. Хуже те, которых не видно, — те, что полосуют разум, выжимают душу, бросают тебя под дождь, словно младенца, голого и беззащитного, вопящего, чтобы капли перестали на него падать.

Со всем возможным почтением Амос переступил порог Большого Дома и немедленно ощутил себя маленьким и грязным. Забывшись, он поднял глаза к потолку. Ну и высокий, и на цыпочки встанешь — не дотянешься. И ни пятнышка грязи нигде, сколько ни приглядывайся — а уж он-то приглядывался.

— Поторопись, — окрикнул Пол, прервав его мысли. — Почему вы все такие медлительные?

Но иди Амос хоть чуточку быстрее, он непременно налетел бы на Пола или оказался с ним рядом, что тоже считалось преступлением. Пришлось перестроиться на ходу и вместо одного длинного шага делать два коротких. Пол остался доволен.

Краем глаза Амос увидел Мэгги. Та смахивала пыль с кресла, на котором лежала вышитая подушка. Амосу издали показалось, что изображает вышивка Галифаксово хлопковое поле в самый полдень, когда солнце стоит высоко-высоко, а за сборщиками строже всего следят. Горло в эти часы так пересыхает от жажды, что, кажется, вот-вот пойдет трещинами и рассыплется на кусочки, но надсмотрщики глядят на тебя так, чтобы ты и думать не смел передохнуть чуток, всем своим видом напоминая, что могло быть и хуже. Ты мог бы рубить тростник, рискуя отхватить тесаком ногу или руку. Мог попасть в доки с мужчинами, которые давно одичали без цивилизации и перестали отличать одну дырку от другой. Мог добывать индиго, навсегда выкрасив ладони в синий. Мог попасться в лапы врачей, которым опыты ставить сподручнее всего на трупах. Так что благодари судьбу, что ты всего лишь сборщик хлопка, а иногда постельная грелка. Могло быть и хуже.

Амос гадал, не на него ли это Мэгги так злобно зыркнула. Не так уж часто они общались, и он вроде ничем не успел заслужить подобного отношения. Насколько он знал, Мэгги дружила с Эсси — должна была сообразить, что все это он делает ради нее.

Неужели она не понимала, что его нынешнее унижение впоследствии обернется величием? Пожалеет еще, что этак сердито косилась на него, пока он шел вслед за Полом в комнату, дверь которой теперь захлопнулась за ним. Узнай она, какой хитроумный план он придумал, и непременно восхитилась бы. Они заключат сделку, пускай не открыто, пускай негласно: Пол растолкует Амосу учение Христа, хоть это и запрещено законом, он же в обмен убедит народ с плантации, что повиновение лучше бунта, ведь земные блага не идут ни в какое сравнение с благами небесными. И во всей Пустоши никто и никогда не поднимет нож на хозяина или хозяйку.

Больше того, ему и упрямство изжить удастся. А ведь Самуэль и Исайя выбрали воздержание из чистого упрямства, разве нет? С бабенками, которых к ним подсылали, все в полном порядке, Пол сам уже это доказал. И не могут ведь они оба быть бесплодными! Значит, они просто из вредности не дают Полу осуществить свой план и приумножить собственность. Хотят, чтобы род их прекратился, будто надеются таким образом избавить потенциальных отпрысков от якобы выпавших им самим страданий.

Ха! Слава Господу! Иисус победит то, с чем не справился кнут. Вот и славно!

Но и это было не все. В промежутках между буквами прятался дух. А это кое-чего да стоило. Амос знал, что вместе с успехом к нему придет и власть. Не слишком большая, нет, только не подумайте, что темнокожий вот так запросто способен провести тубаба. Придется доказать, что люди к нему прислушиваются. Доказать, что в Эсси Полу больше нет надобности. Аллилуйя.

А чтобы Пол благословил его, воцерковленный отныне Амос возьмет Эсси в законные жены. Просто перемахнет с ней через метлу — в детстве он не раз видел, как такое проделывали его сородичи. Сначала, конечно, нужно будет спросить разрешения у Пола. Существуют строгие правила, никакой обряд в поместье без согласия хозяина проводить нельзя. Ясное дело, ни лошадей, ни труб, ни безупречно пошитой одежды им не видать. И гости к ним не приедут, и родители Эсси не отдадут ему ее руку, потому что их самих давно кому-то отдали. А все равно нет в мире зрелища прекраснее, чем воды Язу, спешащие на встречу с великой Миссисипи, чтобы, соединившись с ней, вместе отправиться в долгий путь к Мексиканскому заливу.

Именно от этой последней мысли — а вовсе не от вида кабинета Пола, две противоположные стены в котором от пола до потолка занимали книжные полки, — Амос ахнул. Но Пол улыбнулся, верно, посчитав, что его так впечатлила роскошь, и важно прошествовал за кленовый письменный стол. На столе лежали аккуратные стопки бумаг, справа стояла чернильница, на крышке которой изящно пристроилась ручка. Пол сел и жестом велел Амосу подойти. Тот робко шагнул к столу, глядя в пол и комкая в руках свою несчастную шляпу так, будто хотел изорвать ее на клочки. Пол тем временем зажег свечу в бронзовом подсвечнике.

— Расскажи мне, что ты знаешь о Христе, — приказал он, для чего-то повысив голос.

Амос знал, что Пол любит разглагольствовать (звук собственного голоса его прямо-таки завораживает), а еще обожает цитировать Библию, не заботясь о том, хотят его слушать или нет. Эсси рассказывала, что, когда к ним с Рут съезжаются гости, Пол так и норовит подсесть им на уши. В дни приемов в Большой Дом сзывали как можно больше народу. И всех рядили в лучшие платья, чтобы гости восхищенно ахали и восторгались, как прекрасно белое смотрится на черных. По словам Эсси, они так на них таращились, словно подобный контраст отчего-то их успокаивал.

И ведь все видели, все, рассказывала она. Как гости зевали, закатывали глаза, доставали часы из нагрудных карманов, прикидывались, будто им пора ехать, — словом, всеми доступными способами показывали, что им уже обрыдло слушать. А Полу хоть бы что. Верно, думает, раз уж они явились к нему в дом, пускай за честь почтут услышать слова, которые сам Господь вложил ему в рот.

Амос и еще кое-что заметил — с каким удовольствием Пол рассуждал о приумножении, превосходстве и благочестии на своем родном языке. И в который раз ему позавидовал. Интересно, каково это — просыпаться каждое утро и приветствовать новый день на языке, которым владела твоя мать и мать ее матери? Да что уж там, знать бы хоть, кем эта самая мать его матери была!

— Еще раз хочу подчеркнуть, черномазый, что путь, которым ты решился пойти, не для глупцов. Если ты избран, то отныне навсегда должен быть предан Всевышнему и мне, человеку, который открыл его для тебя.

Уткнувшись подбородком в грудь, Амос пробормотал:

— Да, масса.

— Как ты сказал?

— Да, сэр, масса Пол, — повторил Амос громче, нервно обтирая руками бока.

Уже не в первый раз он ощутил в животе неприятное чувство. И нет, оно родилось там вовсе не потому, что он осознал свое поражение. Вот он стоит тут, склонив голову перед мужчиной, запятнавшим женщину, с которой вскоре метла соединит его навечно. Нет, не так! Если он кого и запятнал, то только самого себя! Преступил законы своей же морали. Такого не спрячешь ни за изящной одеждой, ни за грамотной речью, ни за семейными портретами в красивых рамках. Ишь, как они смотрят оттуда и улыбаются этак сдержанно. Посредине, словно тут ей самое место, сидит «леди», а слева и справа от нее стоят муж и сын, охраняя ее от любого случайного взгляда. Такая вот картина висела у Пола над камином, в котором, бывало, огонь, набравшись наглости, потрескивал даже в августе.

Нет, сэр, не защитили бы его все эти цацки. Не спасли бы ни столбики монет, ни векселя, ни набитые людьми телеги, ни сотни акров земли, всегда радостно зеленевшей, сколько бы мертвецов в ней ни лежало, сколько бы доходяг ее ни топтало. Ничто не избавило бы Пола от справедливого возмездия, если бы только Амос пошел до конца, до самого-самого края, если бы шагнул за него, как в бездну. Вот только тем самым он не вывел бы Эсси из-под удара. А значит, ниже, ниже голову. Пускай ярость Пола увидит, где должна сиять корона.

Долгие месяцы Пол учил Амоса, читая ему то, что сам называл «книгой творения и источником имен». Ночами Амос пересказывал все, что узнал, Эсси и ее животу, чтобы ребеночек тоже набирался ума. Эсси завороженно хлопала глазами и утверждала, что никогда еще не слышала, чтобы человек умел рассказывать так увлекательно. В конце концов Амос осознал, что так плавно и ритмично не умел говорить даже Пол. И обрадовался. Вот тогда к нему и пришло это чувство — чувство, что он возвышается.

Он почти уже добрался до вершины, когда Эсси произвела на свет разочарование. Одного взгляда на кожу младенца хватило, чтобы понять, чей он. Повитуха завыла, ребенок заорал, а Эсси выкрикнула: «Соломон!» Амос отшатнулся, судорожно вдохнул и резко выдохнул.

А потом опустился на колени рядом с Эсси. Он сразу понял, что она ему предлагает, слишком хорошо помнил ту историю. Разрубить ребенка надвое?

— Не-е, мэм. Прости уж. Нельзя. Как нам тебя спасти, если мы такое выкинем? Никак, уж поверь. Я-то знаю.

Вершина была так близка, но круглые сутки звучащий в хижине женский и детский плач столкнул его вниз. И тут Амосу начали сниться сны — без конца и начала. Дикий вихрь из молний, воя ветра, раскатов грома, громкого пения, ярких красок, размытых фигур и музыки. Он ничего не понимал. Сознавал только, что падает, потому что именно этого и ожидал. Правда, он думал, что рухнет вперед — как валятся на тюфяк в конце долгого дня, выставив перед собой руки, чтобы не расшибиться. О чем он не догадывался, так это о том, что опрокинется на спину. И раскинутые руки никак не смягчат удара. И вот он орал и сучил ногами в ослепительной белизне, где даже его собственный голос не отдавался эхом.

Там, в облаках, жил некто, обративший мир в одеяло из тумана, в котором сейчас барахтался Амос. Некто не то чтобы невидимый, скорее окрасивший мир в свой цвет, чтобы никто его не нашел. Амос знал: нужно просто ждать. И однажды он вознаградит за терпение и покажется. А Амосу и мгновения хватит, чтобы запомнить, где оно, мягкое, как хлопок, убежище для всех дураков. И небесный хор в ту же минуту пропоет его имя.

Но не было никакого хора. Он слышал один-единственный голос, скрипучий, будто гравий или ледяная крошка. Когда этот голос звал Амоса по имени, у него кровь стыла в жилах.

Он просыпался, задыхаясь, липкий от пота, мучимый голодом и жаждой, изможденный. Зато просветленный. Благодаря этим странным снам Амос получил новые знания, новое видение, новую уверенность в своих силах. И пускай истолковать их значение у него не получалось, Амос знал, что стал проводником, благодаря которому истину узрят и другие. Настанет время, и те силы, что сейчас приходят к нему, пройдут сквозь него. Он отмечен, он — язык. Пускай измученный, зато избранный. С Полом такого никогда не случалось. Это было Амосово, только его и больше ничье.

Эсси лежала с ним рядом, а он смотрел на нее новыми глазами, оглаживал каждый черный как смоль завиток на ее голове, каждую тугую прядку, вившуюся вдоль шеи. Выступавшие позвонки на ее спине вели к тому божественному, что принадлежало только ей. Амос надеялся, что теперь, изменившись, он сможет преподнести ей этот дар, вернуть Эсси то, что принадлежало ей по праву. Он будет петь псалмы и нести слово Божье, а она сможет снова стать собой.

На его первую проповедь пришло только четверо, остальные не нашли в себе сил отказаться от законного отдыха. Амос попросил у Пола разрешения устроить собрание на поляне, которая, хоть и лежала позади хлопкового поля, все равно относилась к владениям Галифаксов. И тот приставил Джеймса следить за ними.

За неимением горы Амос влез на большой камень. На него разом обрушились свет и тени. И с этой секунды люди уже не могли отвести от него глаз.

— Чего б только Господь не отдал за кувшин лимонада, — сказал он и отер выступивший на лбу пот сложенным вчетверо клочком ткани.

— Я б и от компота не отказался, — вставил Малый По Кличке Олух, и все рассмеялись.

— Ваши тела — это не вы, — вкрадчиво начал Амос.

Под сенью деревьев стоял Джеймс с ружьем в руках.

— Это как же? — спросила женщина по имени Наоми. — Кто ж я тогда, если не мое тело? Вон, шрамы да мозоли докажут.

Улыбнувшись, Амос подошел к ней и взял за руку. Наоми не сводила с него подозрительного взгляда. Вторую руку он положил ей на грудь, ощутил биение сердца под ладонью и покачал головой. А затем резко отпрянул, хлопнул в ладоши и запрокинул голову к небу. Закрыл глаза и прислушался к внутреннему голосу. Шепоток этот звучал у него внутри беспрерывно, но расслышать его можно было только в полной тишине. Нужно было, чтобы утихло все, даже звук его собственного дыхания, вот тогда Амосу удавалось впитать в себя негромкие слова, вне всяких сомнений доносящиеся из самого центра мироздания, из тумана, который однажды непременно расступится и явит ему желанное убежище.

Открыв глаза, он снова взглянул на сидящую перед ним Наоми.

— Я принес тебе благую весть, мэм.

И та схватилась за щеку, словно тоже услышала шепот.

Джеймс, наблюдавший за происходящим со стороны, стащил с головы шляпу, опустил ружье, оперся на него, как на трость, и пробормотал — негромко, но Амос услышал:

— Чтоб меня черти взяли!

* * *

— Пирог-то вам как, понравился?

Вопрос Амоса пылью взметнулся в воздух, повисел немного, а затем, подхваченный ветерком, перемахнул через плечо Исайи. Они с Самуэлем бок о бок застыли на пороге хижины Амоса и Эсси, явно готовые к бою. Но Амос не испугался. Дверной проем за спинами парней занавешен был от солнца куском синей ткани, и потому лица их оставались в тени. Амос различал лишь их яркие глаза и полные губы. Но так оно и лучше. Амосу только спокойнее стало оттого, что в полумраке они сделались еще черней.

— Стряпает Эсси хоть куда, верно?

— Че те от нас надо? — негромко, но твердо спросил Самуэль.

Амос сложил ладони вместе, сжал губы и закрыл глаза.

— Говори прямо, Амос, — добавил Самуэль.

Тогда Амос снова открыл глаза и посмотрел на него.

— Куда уж прямее. Масса хочет, чтобы вы произвели на свет деток.

Подавшись вперед, Самуэль пристально вгляделся в его лицо, словно пытался что-то в нем отыскать. А найдя, вскинул бровь.

— Что он тебе посулил? Больше еды? Отпустить в город? Вольную дать? Бывало такое хоть раз, чтобы тубабы держали слово?

Амос, улыбнувшись, откинулся назад и кивнул.

— Пуа, дочка Тетушки Би, как раз в возраст вошла. Ты бы с ней много крепеньких пострелят для массы заделать мог.

Исайя покосился на Самуэля. Глаза у того забегали, и все стало ясно без слов. Амос переводил взгляд с одного на другого.

— Как вам такое, а? — спросил он.

Парни не отвечали.

— Понять не могу, чего ради вы все усложняете? — невозмутимо продолжил он. — Нешто от вас требуют такого, чего ни один мужик никогда не делал? Чем вы лучше других?

Молчание.

Исайя снова покосился на Самуэля.

— Зря ты наседаешь, Амос, — прорычал тот.

Пару секунд не шевелился, а потом выскочил из хижины и подхватил с земли камень. Небольшой такой, как раз поместился в ладонь. С камнем в руке Самуэль снова ворвался в лачугу, размахнулся и швырнул в Амоса. Просвистел он буквально в дюйме от головы. Конечно, Самуэль нарочно промазал, с такого близкого расстояния промахнуться трудно. Но Амос все же повалился на спину и тут же снова вскочил. В сторону Самуэля он и шагу не сделал. Исайя прикоснулся к его напрягшемуся предплечью, но Самуэль отшатнулся и выбежал из хижины, оставив друга наедине с Амосом.

Амос, посмеиваясь, отряхнул штаны и направился к Исайе.

— Норов-то какой, а? Ты б ему сказал, чтоб коней попридержал. Не то кнут быстро научит его хорошим манерам.

Исайя не ответил. Амос опустил руку ему на плечо, Исайя посмотрел на нее и снял — аккуратно, без злобы. На Амоса он глаз так и не поднял, все смотрел туда, где вместо двери развевалась синяя занавеска. Амос шагнул в сторону — так, чтобы попасть в его поле зрения, склонил голову набок и заглянул Исайе в глаза.

— А ведь ты помнишь, верно? Помнишь, повозку-то? — Он пригнулся и сделал вид, будто несет — нет, укачивает! — на руках ребенка. Руки его оставались пусты, и все же в них словно лежало что-то.

Исайя вытаращил глаза, разинул рот и поначалу не мог выговорить ни слова.

— Так это был ты? — наконец произнес он дрожащим голосом. В толк не возьму, чего ж ты мне раньше не сказал? Зачем так долго молчал?

Он шагнул к Амосу вплотную. Тот не двинулся с места.

— Я…

— Ты ведь обещал назвать мне мое имя. Говорил, что слово дал.

— Все ждал, когда ж ты мужчиной станешь. Чего мне с мальчишкой разговоры разговаривать? Ему такой ноши и не снести.

— Ты все это время знал, что это я, и ни словом не обмолвился? — повторял Исайя срывающимся голосом.

Амос снова положил руку ему на плечо.

— Я знал, что это ты, и сказать тебе думал, как время придет.

— Ну дак ведь вот оно и пришло, нет разве? Скажи мне!

— Скажу, когда заслужишь.

— Это как же? То когда мужчиной стану, то когда заслужу? Скользкий ты тип, Амос.

— А ты давай-ка, сынок, с нами на поляну в воскресенье. — Амос наконец опустил руки.

— Имя! Мое имя! — выкрикнул Исайя.

На глаза у него навернулись слезы. На щеках влажно заблестели дорожки. И хоть радости это Амосу не доставило, он все же улыбнулся, думая про себя: «До Исайи еще можно достучаться».

Исайя молча смотрел, как трепещет на ветерке синий лоскут.

— Я ведь не только имя твое знаю, а и еще кое-что, — продолжал Амос. — Уломай Самуэля сойтись с Пуа. Потом и тебе кого-нибудь подыщем. Только не Эсси. С Эсси хватит.

Исайя глянул на него так, словно никак не мог выдумать ответа. Потом закрыл глаза. Амос смотрел, как еле слышно заключает Исайя сделку с отчаянием. Какой-то странный звук, не такой нежный, как птичья песнь, не такой страшный, как полдневный гром, донесся до него, заставив затосковать по тому краю, где он жил раньше. По Вирджинии. Это зря, конечно. Ведь та земля — впрочем, как и эта — никогда ему настоящим домом не была. А где он, его дом, Амосу никогда не узнать, вот отчего, наверное, было так больно.

Исайя открыл глаза.

Губы Амоса шевельнулись — не то шепнуть ему что-то, не то поцеловать, язык заворочался за зубами. Но он тут же захлопнул рот. Все бы отдал, чтобы облегчить и свою боль тоже. Покачав головой, он раздраженно вздохнул.

— Пуа. И для тебя найдем кого-нибудь. Только не Эсси.