– Очень мило с вашей стороны. Вы ничего не должны для меня делать.
– Вы просто… кажетесь усталым.
Он уронил взгляд на пол, казалось, раздумывая, что и как много можно ей рассказать.
– В магазине… столько всего происходит.
За его спиной послышалось шарканье ног, и вскоре показался хозяин. Завидев их, он воскликнул:
– Ох, здрасте, я вам не помешал? – Он многозначительно приподнял брови, будто говоря: «Уж я-то понимаю, что тут происходит».
Мина внутренне содрогнулась. Казалось, кабинет сжался, сдавливая ее.
– Вовсе нет, миссис Ли зашла поговорить о своем расписании.
– О, какие-то проблемы? – Мистер Пак вытянул шею, пытаясь разглядеть Мину за спиной мистера Кима. – У вас ведь нет никаких неприятностей, миссис Ли?
Он почти незаметно подмигнул.
– Нет, все в порядке, – ответила та стальным голосом. – Я просто хотела… поговорить о своих часах. Я бы хотела взять дополнительные часы.
– О, понимаю, – отозвался мистер Пак, улыбнувшись мистеру Киму и похлопав его по плечу. Уходя, он добавил: – Кстати, вы хорошо справляетесь, миссис Ли.
– Спасибо.
Мистер Пак вышел через заднюю дверь – либо домой, либо покурить. Мистер Ким снова повернулся к Мине.
– Что ж, спасибо за яблоко, – сказал он с улыбкой.
– Это груша.
– Ох, действительно.
– М-м… – Кончиками пальцев Мина коснулась угла стола, чтобы успокоиться. – Вы все еще хотите со мной поужинать?
Марго
Осень 2014 г
Марго с Мигелем впервые ночевали в маминой квартире, Марго положила гостя в свою бывшую комнату, а сама спала в маминой. С ее смерти прошло уже больше недели.
Утром Марго заварила кофе во френч-прессе, который купила маме много лет назад. Та им никогда не пользовалась, предпочитая пить пакетированный кофе «Три в одном» из корейского супермаркета. Она даже не вытащила прибор из коробки, словно для кого-то хранила.
Налив себе кофе, Марго села за обеденный стол и уставилась в окно на переулок, отделявший их дом от соседнего. Сколько раз она смотрела в это окно?
Они с мамой завтракали и ужинали за этим самым столом, обычно в тишине. Как же Марго хотелось, чтобы мама почаще ею интересовалась. Чтобы мама спрашивала, как прошел день, хорошо или плохо, или что нового она узнала.
Однако, возможно, мама не задавала этих вопросов не потому, что ей было наплевать на дочь, а потому, что боялась услышать их в свой адрес. Как дела? Как себя чувствуешь? Мысли об этом причиняли слишком много боли.
Марго допила содержимое кружки и прожевала нерастворившиеся кристаллики сахара.
Из ванной в белой майке и черных джинсах вышел Мигель, вытирая мокрые волосы полотенцем для рук. Марго вдруг осознала, что уже несколько дней не принимала душ, даже после той поездки на пляж, когда гуляла по песку и заходила в соленую воду. Она поставила чайник на плиту, чтобы заварить кофе для Мигеля. Нагреватель засветился оранжевым, который постепенно перешел в красный.
Мигель взял бритву и вновь скрылся в ванной. Зазвонил телефон Марго.
– Э, здравствуйте, – прозвучал голос сержанта Цоя. Было слышно, что он перебирает бумаги. – Надеюсь, я вас не разбудил? У меня для вас новости.
– О… хорошие?
– Ну, две новости, вообще-то. Вчера днем я наконец поговорил с хозяином дома.
– О, отлично!
– К сожалению, он сказал, что не помнит ничего странного о тех выходных, когда умерла ваша мама. Он понятия не имеет ни о каких криках…
– Что?!
– Говорит, выходные прошли спокойно, как обычно, и ваша мама была тихой квартиранткой.
– Ну не выдумала же я его слова про крики!
– Поэтому я постучал к соседям.
– И что же? – Марго принялась нервно кружить по кухне.
– Дверь открыла только одна соседка. Правда, оказалось, она уезжала на выходные. В доме она проживает уже несколько лет, и ваша мама всегда была очень тихой.
– Поверить не могу, – пробормотала Марго. – Клянусь, он сказал мне… Мы были на стоянке, в гараже. Он сказал, что слышал, как мама что-то кричала на корейском. Не понимаю, почему вам не рассказал…
Внезапно она вспомнила слова хозяина после упоминании полиции: «Мне не нужно, чтобы они тут шныряли. А вам? Думаете, жильцам это понравится? Что, по-вашему, сделает полиция? Думаете, им есть дело до вашей матери?»
– Черт! – выругалась Марго. – Придется опять с ним поговорить. Он врет.
– К сожалению, больше мы ничего не можем сделать, Марго.
– Должен быть кто-то другой. – Она стиснула зубы. Глаза метнулись к электрической катушке, раскаленной до предела. В воде начали образовываться пузырьки.
– Еще я заглянул в некролог.
– Правда? – произнесла Марго с некоторым облегчением.
– Парень вашей мамы, Ким Чанхи, был довольно важной шишкой в Долине. Богатый, много жертвовал церкви. Он владел небольшой сетью супермаркетов под названием «Супер сан». Вы когда-нибудь слышали?
– Нет, – ответила Марго, опираясь на край столешницы рядом с плитой. – На самом деле я не очень хорошо знаю Долину.
– Он был женат, без детей. – Сержант помолчал. – Умер от рака поджелудочной железы в октябре.
– Понятно. – Марго задумалась, стоит ли поделиться с полицейским своими подозрениями о том, что мистер Ким может быть ее отцом? Нет. Наверняка она просто принимает желаемое за действительное.
– Его вдова живет в Калабасасе. У них там дом.
Это не ново для Марго. Гид из туристической фирмы отправил ей адрес.
– Я не вижу никакой связи между ним и вашей мамой, точнее, ее смертью, – продолжал сержант Цой. – Вы нашли этот некролог дома без каких-либо приписок?
– Да, я… я нашла его в ящике стола.
– Я хочу сказать…
– Как ее зовут? Вдову?
– Мэри Ким.
– У вас есть ее номер телефона?
– Я правда не думаю, что стоит ей звонить.
– Почему?
На заднем фоне послышались разговоры.
– У вашей мамы… – Сержант Цой понизил голос. – У нее был любовник. Он умер. А потом… потом и она умерла. – Он сделал паузу. – Это ужасно и печально, только нет смысла причинять боль кому-то еще, верно? Я имею в виду, это не поможет вернуть вашу маму.
– Причинять боль? Кому?
– Вдове, жене мистера Кима. Зачем втягивать ее в это? Возможно, она даже не знает об этом романе.
– А если знает?
– И как это выяснить? Если расспрашивать ее о вашей маме, придется рассказать об их связи. – Сержант Ким вздохнул. – Даже не знаю, что еще можно сделать, Марго. Ваша мама умерла, это ужасно. Увы, все указывает на несчастный случай, и больше я ничего не могу…
Марго оборвала связь. Засвистел чайник, и она выключила конфорку. В этот момент из ванной вновь показался Мигель – свежевыбритый, чистый, пахнущий мятой – и неспешно вошел на кухню.
– Ты что-нибудь слышал? – спросила Марго, наливая кипяток в кофеварку.
– Еще как слышал. – Мигель недоверчиво покачал головой. – Значит, хозяин теперь ведет себя так, будто не было никаких криков? Кто бы сомневался!
Перемешав кофе, Марго вздохнула:
– Попробую сегодня с ним поговорить.
– С хозяином? – Мигель оперся о кухонный стол. – Не боишься? Хочешь, я пойду с тобой?
– Думаю, что справлюсь. – Марго придавила кофейную гущу и перелила напиток в кружку. – У тебя самого куча дел. Я загляну к нему сегодня. Мы же все еще едем в Калабасас на этой неделе, верно?
– Конечно, например завтра? Или в пятницу?
– Как скажешь. – Марго вздохнула. – Поверить не могу, что хозяин солгал. Как же это все бесит.
– Почему бы не спуститься к нему прямо сейчас, вместе? Или можно ему позвонить, у тебя есть его номер?
– Есть. – Марго снова схватила телефон. – Вроде был, хотя… должен быть на холодильнике. – На холодильнике всегда на всякий случай висел листок с важными номерами: Марго, хозяина, церкви, Альмы, управляющего рынком.
Марго набрала номер. Когда включился автоответчик, она даже не потрудилась оставить сообщение. У нее было ощущение, что теперь хозяин будет ее избегать.
– Может, сделаешь перерыв? – предложил Мигель. – Я сегодня встречаюсь с несколькими арендодателями. Поехали со мной, потом где-нибудь поедим? Можно покататься по Бербанку, подальше от этого места.
Марго согласилась и вновь вздохнула, горько признаваясь:
– Как же меня все это достало.
– Жаль, что красавчик-сержант оказался кидалой.
– Ничего удивительного. Вся эта ситуация и действия хозяина чертовски предсказуемы.
– Почему бы не удивить их? – Мигель отхлебнул кофе. – Думаю, нужно их удивить, как считаешь?
– В каком смысле?
– Мы засучим рукава и разберемся с этой фигней сами. Тебе ведь больше не нужен этот сержант, верно? Удали его номер вообще.
Мигель прав. Ей не нужны ни сержант Цой, ни хозяин. От них никакого толку ни для нее, ни для мамы – как при жизни, так и после смерти.
В обычных обстоятельствах Марго бы прислушалась к их мнению: их сомнения закрались бы в ее голову и подорвали собственные убеждения, ее инстинкт отстаивать то, что считает правильным. Только теперь Марго поняла, что их сила зиждется на ее неуверенности в себе. Так что с нее хватит. Они с мамой заслуживают большего. Марго не остановится, пока не узнает всю правду.
Через каких-то пару дней Мигелю удалось снять квартиру-студию в Бербанке. В пятницу, пообедав в итальянской забегаловке в нескольких кварталах от новой квартиры, Марго с Мигелем влились в пробку, растянувшуюся километров на сорок, к холмам Калабасаса, располагающимся на западе от долины Сан-Фернандо.
Они планировали съездить к дому мистера Кима, где должна была жить его вдова Мэри Ким. Марго хотела разведать что-нибудь о супругах Ким, по возможности не встречаясь с ней. Сержант Цой был в некотором роде прав, и она не горела желанием раскрывать измену мужа горюющей вдове без необходимости. Раньше Марго считала Мэри единственной, у кого может быть мотив причинить маме вред, теперь же подозрительным казался и хозяин дома, солгавший ей либо сержанту Цою, тем более что его автоответчик теперь сообщал об отъезде из города по семейным делам. Какое удачное стечение обстоятельств.
– Хочешь остаться у меня в воскресенье после переезда? – спросил Мигель. – Тебя не напрягает ночевать в квартире одной?
– Да нет, ничего. И вообще, нужно все-таки поговорить с хозяином, чтоб уж покончить с этим раз и навсегда, а Бербанк далеко.
Марго, несомненно, радовали успехи друга, и все же в глубине души она завидовала тому, каким он был собранным, как легко, казалось, ему удавалось организовать свою жизнь: он нашел более подходящую ему работу в другом штате, где у него появится больше возможностей для реализации своей страсти, своей мечты стать актером. А теперь он еще и нашел уютную, оборудованную квартирку в красивом, современном здании, расположенном рядом с его работой, актерской студией, магазинами и ресторанами. Почему Марго тоже не может навести порядок в своей жизни? Что в ней не так?
Она терпеть не могла свою должность помощника по административным вопросам – вводить данные, составлять и корректировать брошюры в крошечном подобии офиса с голыми кирпичными стенами и единственной пыльной лампой, которой приходилось пользоваться каждый день. Марго терпеть не могла климат Сиэтла – прожив всю жизнь в южном штате, она так и не привыкла к сырым, серым зимам на севере.
Время от времени на горизонте вспыхивали вожделенные изменения – более творческая работа, занятия искусством, социальная жизнь вне офиса, – но тут же исчезали из поля зрения, возвращаясь в тьму воображения. Она вечно отвлекалась на других людей – на проблемы знакомых мужчин. Двухмесячные отношения с коллегой Джонатаном в прошлом году были просто ужасными. Ее пленял его эгоцентризм в сочетании с незамысловатой лестью: «Какая ты проницательная, Марго, какая чуткая, сообразительная». Ей представлялось, что своей поддержкой – в горе по погибшей жене, в беспокойстве за взрослого сына, который боролся с зависимостью, – она обеспечивала себя его вниманием и восхищением до конца жизни. Марго в нем как бы растворялась и при этом не чувствовала себя ущемленной.
Однако все кончилось разбитым сердцем – конечно, как же иначе? Он был одним из тех людей, которые используют фразы-клише вроде: «Не хочу причинять тебе боль» или «Я люблю тебя как друга». Их роман пришел к банальному и предсказуемому концу.
А теперь, когда умерла мама, Марго уже было не от кого бежать, кроме себя самой. Она даже больше не могла называть себя дочерью. Ей придется стать кем-то другим.
От необходимости постоянно жать на тормоз свело ногу. Какая же тягомотина.
– Только взгляни на этот закат, – сказал Мигель.
Мысли переключились на буйное небо с его завораживающей палитрой розовых и оранжевых оттенков. Марго всегда любила эти благородные цвета, которые знаменовали одновременно начало и конец. Солнце в Лос-Анджелесе может быть той еще примадонной – весь день тихо себе пылает в небе за дымкой смога, а как только вечер попросит его удалиться, оно вдруг возьми да взорвись ядреными цветами, как настоящая бомба.
Наконец уже в сумерках они свернули с трассы и начали подниматься на холм Калабасаса мимо особняков различных архитектурных стилей – средиземноморского, тюдорского, кейп-код[15], – которые выказывали как хороший вкус, так и плохой, а главным образом хвастали большими банковскими счетами, силой и властью своих хозяев. Дома были окружены ухоженными лужайками – идеально зелеными, без единого листика, веточки или стебелька, – поддерживаемые целыми армиями рабочих, которые ежедневно приезжали из далеких, гораздо более бедных районов Долины и Лос-Анджелеса и часами работали на солнцепеке, оставаясь невидимыми.
Марго не верилось, что мама завела любовника, который жил в такой роскоши и так далеко от Корейского квартала. Может, он действительно был отцом Марго? Учитывая, как мало она знала об отношениях матери с этим мужчиной, такая идея казалась абсурдной. С другой стороны, что еще могло связывать маму с этим богачом, живущим так далеко? Что еще у них может быть общего, кроме прошлого? Вероятно, Марго не столько хотелось узнать о Мэри Ким, сколько о том, мог ли мистер Ким приходиться ей отцом.
Об отношениях родителей Марго знала только то, что, приехав из Кореи, мама устроилась работать в супермаркете, где и встретила отца, который исчез вскоре после того, как она забеременела. Мама никогда не объясняла почему и отказывалась раскрывать какие-либо подробности о нем: его имя, характер, лицо. В конце концов Марго перестала интересоваться.
Она всегда представляла себе отца тихим, ничем не примечательным мужчиной, который все еще работал в магазине и, возможно, завел свою семью, других детей. Или же он был вечным холостяком, разбивающим сердца направо и налево. Марго предпочитала второй вариант – кого-то жестокого, поскольку в этом случае ей не пришлось бы задаваться вопросом, почему он бросил их с мамой, почему выкинул их на помойку, как фруктовые очистки.
Однако теперь ее прельщал новый вариант романа родителей: мистер Ким был ее отцом, они с мамой воссоединились в последний год жизни, и тут к маме явилась мстительная жена и, возможно, даже убила ее – намеренно или случайно. Каким бы надуманным ни выглядел этот сценарий, Марго все же было легче смириться с ним, нежели с тем, что мама просто споткнулась о тапочки и умерла в собственной квартире, где пролежала еще несколько дней, пока ее не обнаружила дочь, приехавшая из другого города. Марго понимала, что и жизнь, и смерть могут быть случайными, бессмысленными, но только не история ее матери. Теперь, когда мама умерла, Марго перестала бояться правды.
Они остановились перед домом, адрес которого прислал турагент. Белый двухэтажный дом в средиземноморском стиле, ухоженный, с густой лужайкой и раскачивающимися на ветру высокими пальмами с зелеными хохолками. По периметру участка горели фонари, ярко сияя в полумраке. В многоярусном каменном фонтане журчала вода, будто ни засуха, ни иная беда этой планеты не задевали этого благословенного дома и земли. На подъездной дорожке стояли новенький внедорожник «Лексус» и седан «Мерседес», словно с обложки автомобильного журнала.
– Может, лучше проехать подальше, чтобы не светиться? – предложил Мигель.
– Давай. Пожалуй, моя машина слегка не вписывается в антураж. – Марго проехала вдоль тротуара и, изображая чопорные интонации богачей, проговорила: – «Алло, полиция? Кажется, рядом с моим домом стоит среднестатистический автомобиль».
– Мы могли бы сойти за прислугу.
Марго рассмеялась, несмотря на нервное дребезжание в груди. Что, если их увидят соседи? Может, они нарушают границы частной собственности, вдыхая аромат цитрусовых цветов, запах новых машин? Она чувствовала себя чужой и инородной.
Припарковавшись в конце квартала, они прошли по тротуару через распахнутые бронзовые ворота – возможно, кто-то из жильцов заехал ненадолго, или их всегда оставляли открытыми, что хоть и довольно странно, им только на руку. Подойдя к дому, они пригнулись и, быстро перебежав лужайку, укрылись в самшитовых кустах. Перед ними было большое окно, открывающее вид на пустынную гостиную с элегантным диваном и креслом цвета слоновой кости на ножках, настолько чистую и аккуратную, словно там никто не жил. Комната была украшена к Рождеству в основном однотонно – сосновыми шишками и ветками, окрашенными в платиновый и белый, – на каминной полке громоздились фотографии в серебристых рамках.
– А тут мило, – заметил Мигель. – В стиле «Вог».
– Ага, прямо картинка из журнала.
– Хочешь взглянуть на двор за домом?
– Наверное, не стоит…
Марго застыла, когда в центр гостиной вышла женщина неопределенного возраста с жемчужной кожей и в длинной сорочке кремового цвета. У нее была гибкая, миниатюрная фигура, глаза опущены, тонкие элегантные пальцы с бордовым маникюром сжимали бокал виски. Она то появлялась, то исчезала из поля видимости, мечась из стороны в сторону, как животное в клетке, словно одержимая.
Марго закрыла глаза, боясь упасть в обморок. Хотелось убежать, забыть обо всем. Пусть у нее никогда не было отца – она в нем не нуждалась. У нее была мама – пусть замкнутая и неразговорчивая, однако всегда готовая ее защитить – возможно, даже слишком, потому что знала, какой чувствительной и легкоранимой может быть Марго.
Только теперь, когда мамы больше нет в живых, Марго увидела ее… увидела их обеих такими, какими они были на самом деле, – женщинами, которые сами справляются со своими проблемами. Они процветали в своем собственном государстве из двух жителей. В каком-то смысле вопреки тому, как их воспринимали со стороны, они ни в ком не нуждались.
Мигель коснулся ее плеча, потому что в комнату вошел мужчина лет за сорок – красивый и точеный, как кинозвезда, одетый в черный свитер с горлом и темные облегающие джинсы. Он курил сигарету с напряженным выражением, как у Брюса Ли. Присев на краешек белого дивана, он словно не мог расслабиться, словно вовсе не желая устраиваться поудобнее. Казалось, беседа этой парочки имела мрачный характер, сопровождаясь нахмуренными бровями и продолжительным молчанием между репликами.
– Черт возьми, а он хорош, – пробормотал Мигель.
– Нам пора, – прошептала Марго. – Вряд ли…
Мужчина встал, чтобы затушить сигарету о пепельницу, и Марго с Мигелем пригнулись, прячась за кустами. Немного погодя, Марго выглянула и увидела, как парочка слилась в поцелуе.
– Пойдем отсюда. – Она потянула Мигеля за рукав, и они удалились, пригибаясь к земле. Выйдя из ворот, они замедлили шаг, стараясь выглядеть как можно более непринужденно и обыденно, будто просто вышли на вечерний променад. Холодный воздух обжигал легкие. Из желудка к горлу подступал ком. Марго чувствовала привкус желчи на языке.
– Уф! – выдохнул Мигель, захлопывая дверцу машины. – Полагаю, вдовы просто хотят повеселиться?[16]
– Видимо, она обменяла устаревшую модель на новую.
Марго отъехала от обочины, удостоверившись, что за ними никто не следит.
Ветки деревьев вдоль дороги прорезали ночное небо между величественными особняками, гостеприимно освещенными, как маяки. Образ целующейся пары, угрюмость женщины, несмотря на сказочное совершенство, райский флер этого дома, прожигали дыру в голове Марго.
– Интересно, сколько ей лет? – задумалась она вслух. – Это ведь жена мистера Кима? Сержант Цой сказал, что детей у них нет.
– Сколько было ее мужу?
– Вроде бы шестьдесят четыре.
– Мне кажется ей максимум… сорок? Или пятьдесят?
– Думаешь, она нашла этого парня недавно?
– Возможно. Или он уже давно был ее любовником.
– То есть еще при жизни мужа?
– Ну да, невинная интрижка на стороне.
– Но тогда у нее не было причин ссориться с моей мамой, верно? С чего бы в таком случае ее волновал его роман?
– Из-за денег?
– В каком смысле?
– Даже не знаю, это первое, что пришло в голову.
Оставшуюся часть пути они просидели в напряженной тишине, нарушаемой лишь тиканьем поворотника и гулом мотора. Марго мчалась домой в темноте, вспоминая лицо женщины – идеальный овал, мягко мерцающий, как жемчужина. Вспоминая руки мужчины на ее талии.
У Мэри и мамы были такие разные жизни, и все же Марго не оставляло ощущение, что Мэри задыхается в этом ярком свете, бьется, как красивая бабочка, пойманная в банку.
Мина
Осень 1987 г.
В синем универсале с бархатистыми сиденьями мистера Кима на зеркале заднего вида висела бумажная елочка-освежитель. Впереди из-за облака выглядывала ярко сияющая серебристая луна. Глядя во тьму за окном, Мина плотнее закуталась в кардиган. Только сейчас она поняла, какой подавленной была последние пару недель, когда мистер Ким избегал ее после отказа. Она даже начала учить испанский, чтобы отвлечься от невыносимого уныния жизни.
Освежитель воздуха в виде елочки висел как амулет. Мина отчаянно хотела получить от вселенной какой-нибудь знак, который бы дал ей знать, что она на верном пути.
– Куда бы вам хотелось? – спросил мистер Ким, нарушая молчание. – У вас есть какие-нибудь пожелания?
– Да нет, мне все равно.
– Мне нравится один корейский ресторан, «Ханок-Хаус». У них есть почти все – гальби[17], различные супы.
Желание прикоснуться к нему становилось все сильнее, будто от Мины тянулась лоза и привязывала ее к мужчине рядом – и тем самым к этому миру. Она бы хотела испепелить побеги и усики этой лозы, однако рисковала таким образом испепелить и саму себя. Что же она делает? Со смерти мужа и дочери прошел год – всего один год с тех пор, как их похоронили в холодной земле, в одной могиле, вместе. Что Мина здесь делает, в этой машине, далеко от них, далеко от дома? Возникло желание попросить мистера Кима вернуться, но от одного взгляда на него у нее пересохло во рту. Нет, уйти было выше ее сил.
Когда они въехали на узкую парковку рядом с рестораном, похожим на традиционный корейский дом с декоративными деревянными балками и изогнутой крышей из серой черепицы, Мина чуть не захлопала в ладоши от восторга. Какая прелесть! Не то что унылый бетон и покрытая граффити штукатурка большинства зданий в Лос-Анджелесе.
В ресторане пахло морепродуктами, перцем, луком, чесноком и кунжутным маслом. Столы были сделаны из плит лакированного темного дерева, со стен им улыбались традиционные корейские маски хахве. Был ранний вечер, поэтому ресторан почти пустовал, лишь в дальнем углу расположилась другая пара, и пожилой мужчина с закатанными рукавами в одиночестве осторожно хлебал горячий суп.
Когда они сели, официантка поприветствовала их и вручила два ламинированных меню. Мина изучала свое, избегая взгляда мистера Кима.
– Я возьму маунтан[18], – сказал он. – Я всегда заказываю одно и то же.
– О, должно быть, вкусно.
– Что вы возьмете?
– Пожалуй, ал ччигэ. – Рот наполнился слюной при мысли об остром рагу с икрой, сваренной с тофу, луком и редькой дайкон. – Давно его не ела.
– Одно из моих любимых блюд, – одобрил мистер Ким. Его рука на столе дернулась, словно сопротивляясь порыву коснуться ее.
Официантка вскоре вернулась с чайником ячменного чая.
– И как давно вы в Лос-Анджелесе? – спросила Мина.
– Ох, наверное, больше десяти лет. Я приехал сюда после колледжа. – Мистер Ким пригладил густые черные волосы. – Собирался окончить магистратуру, но меня хватило ненадолго. – Он смущенно улыбнулся, и Мина залюбовалась складками вокруг мягких карих глаз.
– Отчего же?
– Да просто не мое. Это был лишь предлог, чтобы приехать сюда. – Мистер Ким подмигнул ей. У него была идеальная форма губ. В груди Мины расползлось тепло, как на пригретой солнцем молодой листве, нежной, насыщенно-зеленой. По венам будто забурлил живительный сок. – Этого хотела моя мама. Моя бедная мама, – продолжал он, грустно покачав головой, и налил ей чай. – Ну а вы?
– Что я?
– Как вы здесь оказались? Или чем, по мнению семьи, вы здесь занимаетесь?
От чашки с ячменным чаем поднимался пар. Мина закрыла глаза и почувствовала тепло материнской руки вокруг своей – а потом оно внезапно исчезло. Хоть у Мины и была своя семья несколько лет – муж и дочь, – все же ей казалось, она не принадлежала этому миру. Никогда не принадлежала.
– Вы не обязаны рассказывать, – мягко сказал мистер Ким. – Простите, что спросил.
Вернулась официантка и разложила на столе панчан – мак-кимчи и какдуги, приправленные ростки сои и шпината, покрытый соевой глазурью корень лотоса. Орудуя металлическими палочками, мистер Ким защипнул шпинат и задумчиво прожевал, словно восхищаясь его составом – крупинками чеснока, зеленым луком, соевым соусом, кунжутным маслом. Острота мак-кимчи, который Мина всегда пробовала первым, настраивала вкусовые рецепторы. Она откусила сладкий корень лотоса, хрустящий и жесткий, чтобы успокоиться. В панчане чувствовалось нечто неуловимо знакомое, как будто она недавно пробовала каждое блюдо, каждый вкус и текстуру, но не могла вспомнить, где именно.
– Что вы изучали? – спросила Мина, двумя руками наливая мистеру Киму чай.
– Экономику. Пожалуй, я все-таки связал жизнь с этим предметом. С бизнесом, точнее. – Он снова улыбнулся.
– Это не совсем то, чего вы хотели?
– Нет, но нестрашно. Так уж вышло, – вздохнул он. – Мы приезжаем сюда, думая, что, если будем усердно работать, у нас все получится, однако иногда не получается. Такова жизнь.
– Вы еще молоды.
Мистер Ким смутился:
– Молод? Не совсем. Я не молод уже лет десять.
– Ну, достаточно молоды. Вы могли бы начать все сначала, если бы захотели.
– Действительно. Я ни к чему не привязан.
– Вы когда-нибудь были женаты? – Эти слова выскользнули у нее изо рта прежде, чем она успела их обдумать.
– Да. – Он отхлебнул чай. – Недолго. Около года.
Мина подняла чайник дрожащими руками, чтобы вновь наполнить его чашку.
– Она умерла, – продолжил мистер Ким, опустив глаза. – У нее был рак желудка.
– Мне очень жаль. – Мина прерывисто выдохнула. – Должно быть, это тяжело.
Официантка принесла два керамических горшочка, до краев наполненных обжигающе горячим рагу с дарами земли и моря – морским окунем, икрой, моллюсками, кабачками, имбирем и чесноком. Мина лишь смотрела, как пузырится ее суп, в то время как мистер Ким бесстрашно зачерпнул ложкой немного кипящей жидкости, подул и отхлебнул. Она прикусила губу, жалея, что не может накинуться на свой ал ччигэ. Многие корейские блюда требовали терпения – вулканические супы успокоились, возбуждая аппетит насыщенными ароматами, яркими цветами красного перца и зеленого лука.
– Вкусно? – спросила Мина.
– Да, попробуйте. – Мистер Ким пододвинул к ней свое рагу.
– Попробую совсем скоро. Пожалуйста, не ждите меня.
Бульон обжигал язык, хотя на вкус был как в любом ресторане Сеула, идеальный по своей насыщенности и солености от рыбной молоки. Икра лопалась во рту, и Мина заела ее ложкой нежной редьки, ставшей совершенно прозрачной.
– А вы? – спросил он, не отрываясь от еды.
– Я?
– Вы когда-нибудь были замужем? – Мистер Ким шмыгнул носом от жара пряности.
– Да, – неожиданно для себя ответила Мина. – Он тоже погиб. – От этих слов сжалось сердце. Упомяни она и о дочери, срыва бы не миновать: она бы с криком выбежала на улицу и принялась колотить кулаками по земле, словно пытаясь освободить дочь. Она вообще не собиралась рассказывать о муже и дочери, словно стыдилась трагедий, которые разрушили ее жизнь, ее семью. Разве не так многие относились к ней дома – будто ее скорбь была заразной болезнью?
– Мне очень жаль, – сказал мистер Ким.
Мине внезапно захотелось выбраться отсюда. Маски на стенах, казалось, насмехались над ней. Как она могла сейчас уйти?
– Вам нехорошо?
– Ничего, я только отойду на минуту. Извините.
Войдя в уборную, она разрыдалась. Чуть позже Мина сполоснула лицо холодной водой и подождала несколько минут, пока не спадет краснота и не выровняется дыхание. Нет, это ей не по силам. Она не справится. Она не принадлежала этой жизни, этому сладкому сну. Смерть мужа и дочери служила тому доказательством. Ее место – в ночных кошмарах. Она будет работать и ходить в церковь, пока однажды не умрет и не попадет на небеса. Лишь на это оставалось надеяться, лишь к этому можно было стремиться в этой жизни.
Мина вернулась к столу. Пока ее не было, мистер Ким не притронулся к еде. Рагу остыло.
Домой они ехали молча. Еловый освежитель раскачивался, как маятник. Ночное небо превратилось в бездонную черноту, уличные фонари освещали стальные и стеклянные поверхности янтарным светом. Краем глаза Мина наблюдала за тонкими, жилистыми руками мистера Кима на руле, за ногой, давящей на газ. Она могла заговорить. Могла рассказать ему все. Вот только что? Что можно сообщить? Чем можно поделиться, чтобы не рассыпаться на мелкие кусочки – не показать, какая она на самом деле надломленная и непривлекательная? Мина и так уже поведала ему слишком много.
– Простите меня, – начала извиняться Мина, – просто…
– Не переживайте. Я понимаю.
– Я… Я совсем отвыкла… – Она совсем безнадежна, верно? Даже не способна нормально поесть в ресторане и хорошо провести время.
– Не берите в голову.
– Простите. – Ей хотелось поскорее выскочить из машины. – И спасибо за ужин.
Прежде чем Мина закрыла дверцу, мистер Ким сказал:
– Вы очень милая. И симпатичная.
Она не нашлась, что ответить.
– Я серьезно. Вы очень милая, – повторил он.
– Ох, спасибо. – Мина подавила желание заплакать. Потеряв мужа и дочь, она, казалось, снова стала такой же невидимой, как и в детстве, – одинокой, без семьи, пережитком войны, нежеланным ребенком.
– Поужинаем еще раз? В следующую субботу?
Она кивнула и попрощалась по-английски:
– Спокойной ночи.
Лежа на кровати, Мина думала о мистере Киме – о его теплой улыбке, печальных глазах, его гладких руках, – потом о муже, о том, как он каждый день целовал ее, уходя на работу, а она зарывалась лицом в одеяло.
Из глаз вновь потекли слезы. Она вцепилась в одеяло, как бьющая крыльями цапля пытается приземлиться на болото, отражающее пурпурный закат, пока от изнеможения не провалилась в мягкое чудо сна, как в теплую, спокойную воду.
Осень вступила в свои законные права. Ночи становились все длиннее и прохладнее, температура временами опускалась до десяти градусов – довольно холодно для региона, не приспособленного к морозам. В продуваемом сквозняками доме, казалось, было холоднее, чем ночью на улице. Закутавшись в свитера и одеяла, Мина слушала корейское радио или готовила у плиты. Некоторые деревья сбросили листву, только не пальмы, обрамляющие улицы, – потрепанные, они мерно раскачивались в светлом, наполненном смогом небе.
В супермаркете, когда никто не видел, мистер Ким улыбался и подмигивал Мине с почти комическим усилием. Она лишь смеялась в ответ, прикрывая рот рукой, хотя больше всего на свете ей хотелось поцеловать его, почувствовать его теплое живое дыхание. Хотелось, чтобы от эмоций покалывало лицо, а сердце колотилось в груди, хотелось сходить с ума – прыгать по лужам или срывать с палисадников цветы и вставлять в волосы.
После того неловкого первого свидания мистер Ким по-прежнему оставлял ей подарки – шоколадный батончик, пачку соленого арахиса, апельсин с самой совершенной коркой. Мелочи, от которых оставалось ощущение подобно прикосновению кроличьего меха к щеке. Мысль о том, что мистер Ким рядом и думает о ней, была непривычной, зато отвлекала от тяжести рабочих будней.
Когда за ней начинал ухаживать муж – Мина вспомнила его вытянутое чувственное лицо, спокойный взгляд и озорную улыбку, – он преподносил ей цветы и конфеты, как главный герой американского фильма. Его щедрость не пропала и после свадьбы, хотя и несколько истощилась. Годы брака и совместного воспитания ребенка превратили их жизнь в череду практических решений важных вопросов – как обеспечить дочери лучшую жизнь, чем пожертвовать ради ее будущего.
Из отношений ушла романтика, но не любовь. Каждое утро перед работой, когда Мина завтракала в одиночестве или собиралась в ванной, он подходил к ней перед уходом и целовал, как чайка, ныряющая в океан – иногда небрежно, оставляя влажный след, как деревенское животное. Ее муж любил порядок, последовательность, ритуалы.
Теперь же, вновь столкнувшись с мелкими знаками внимания – в этот раз от мистера Кима, Мина почувствовала, будто внутри воскресло нечто давно забытое, – они растревожили угли в очаге, который, как ей казалось, давно погас. Мина начала пользоваться помадой, нежно-розовой, ягодной, которую купила в магазине рядом с домом, и подводить глаза, вырисовывая крошечную стрелку в уголках. Она продолжала носить все те же блузки и брюки, однако начала чаще расчесывать и поправлять волосы, периодически заглядывая в карманное зеркальце, которое теперь носила в сумочке. Все эти изменения произошли так стремительно, в течение одной лишь недели, что их заметила даже хозяйка, которая редко обращала внимание на подобные вещи.
– Кто-то наслаждается жизнью, – одобрительно подмигивала она.
В четверг у Мины был выходной, и, измученная после ночной смены, она проспала до полудня, пока ее не разбудил грохот кастрюль и сковородок. Она терпеть не могла громких звуков, особенно резких, бьющих так, словно рушится вселенная и непонятно, в каком направлении бежать. Все еще в пижаме, Мина вышла из комнаты и заглянула в открытую дверь кухни, где всегда пахло чесноком и зеленым луком.
За плитой стояла миссис Бэк в серой ночной рубашке, похожей на футболку, из-под которой торчали бледные тонкие ноги. На шею падал низкий пучок вьющихся волос. Лоб и нос блестели в лучах солнца.
– А, давно не виделись, – поприветствовала ее миссис Бэк, наливая в сковородку масло.
Мина натянуто улыбнулась, отчаянно желая вернуться в постель.
– Вы голодны? – спросила соседка. – Я только начала готовить.
– Может, позже. – Мине совсем не хотелось есть.
– Уверены? Присядьте. – Миссис Бэк поставила на столешницу большую миску. – У меня полно теста для блинов. И свежий кальмар.
Мина обожала хрустящий горячий паджон – корейские блинчики с луком – и бинда-тток – оладьи из золотистой фасоли. Она часто покупала их на рынках в Корее, которые обычно там же и жарят. После суматохи среди незнакомых лиц она с облегчением усаживалась на крошечный пластиковый табурет в ожидании еды. Женщины, готовившие в отдельных палатках, всегда казались измученными и мрачными, однако их уверенные движения обладали неоспоримым успокаивающим эффектом, словно под их деловой маской проглядывала нежность по отношению к семье, которую они таким образом обеспечивали. Они прекрасно осознавали свою власть, значимость.
– У меня остался вчерашний рис, – вспомнила Мина. – Хотите, разогрею?
Она достала из холодильника большой круглый контейнер и, сняв крышку, поставила в микроволновку. В ожидании, когда подогреется рис, она наблюдала за миссис Бэк у плиты.
– Я видела вас на днях, – улыбнувшись, тихо сказала та и наклонила сковороду, чтобы равномерно распределить масло.
– Где?
– В «Ханок-Хаусе».
– Вы там работаете? – Мина вспомнила, каким знакомым ей показался панчан – ростки сои, шпинат, хрустящий корень лотоса.
– Да, я работала на кухне и заметила вас с мужчиной. Мне не хотелось вам мешать.
– Ясно. – Мина оперлась бедром о столешницу. – А я все не могла понять, почему панчан кажется таким знакомым.
– Кто он? – полюбопытствовала миссис Бэк, выливая на горячую сковороду тесто, чьи края почти сразу затвердели.
– Мой коллега. Точнее, начальник. – В животе заурчало.
– Ах, вот как, – сказала миссис Бэк, все еще сосредоточенная на сковороде.
Раздался сигнал микроволновки. Мина взяла с сушилки две тарелки и разложила по ним горячий рис.
– Он вам нравится? – Миссис Бэк поддела паджон лопаточкой, чтобы он не прилип.
– Не знаю, возможно. – Мина устроилась за кухонным уголком – деревянные скамьи были холодными, несмотря на подушки. Кухня наполнилась запахами кальмара и паджона из зеленого лука, горячего и хрустящего. Миссис Бэк в красных тапочках на бледных птичьих ножках прошаркала к Мине и поставила на стол тяжелую тарелку и пиалки для соуса, после чего разрезала идеально золотисто-коричневый паджон на четвертинки.
– Приступайте, я пока приберусь.
Однако Мина дождалась, когда миссис Бэк опустится на скамью перед ней.
– Приступайте, – повторила та.
– Нет, сначала вы, пожалуйста. Спасибо за угощение.
Миссис Бэк взяла металлические палочки для еды и положила кусочек паджона на тарелку с рисом.
– Он красивый. – Она приподняла брови, глаза лукаво заблестели.
Мина улыбнулась, макая кусочек паджона в блюдце с соевым соусом и уксусом.
– Очень.
– Он хороший человек?
– Вроде бы, но все же мне пока трудно кому-то доверять. – Мина вздохнула.
– Я такая же. – Миссис Бэк подтолкнула к ней мак-кимчи, ее любимый. – С мужчинами никогда не угадаешь, правда?
Мина кивнула, пробуя мак-кимчи – идеально острый и терпкий.
– Не думаю, что когда-нибудь смогу снова доверять мужчинам, – призналась миссис Бэк.
Мине любопытно было услышать ее историю, но, судя по презрению, прозвучавшему в голосе при этих словах, воспоминания подобного рода могут разрушить шаткую гармонию, отсутствие осуждения между ними – двумя женщинами, плывущими по течению в чужой стране, без семьи.
Некоторое время они ели в тишине, затем Мина сказала:
– Вы очень вкусно готовите.
– Трудно готовить для одного, верно?
– Верно. Я теперь ем только рамен или одно и то же рагу. – Мина вспомнила любимые блюда дочери: калькуксу – соус из домашней лапши, суджеби – суп с клецками, тушеная скумбрия осенью и зимой, а летом – нэнмён – суп с лапшой. Сколько же времени и заботы Мина вкладывала в то, чтобы накормить всю семью. Она хотела, чтобы дочь ни в чем не нуждалась, чтобы она никогда не страдала; Мина хотела стереть воспоминания обо всех трудностях и лишениях, которые перенесла сама.
Однако прошлое неизменно настигало ее. Разве могло быть иначе, когда так много вопросов оставалось без ответа, столько вреда – непризнанным, столько преступников – ненаказанными, когда страна, раздираемая границей, продолжала воевать сама с собой на протяжении десятилетий. Живые и мертвые были разлучены и обречены на вечное беспокойство.
– Вы когда-нибудь были замужем? – спросила миссис Бэк.
Деревья в Сеуле сейчас, должно быть, сияют яркими цветами на фоне серого неба. На холмах вдали виднеются желтые и красные пятна деревьев гинкго и кленов. Свежий осенний воздух пронзает рот, горло и легкие. Они с дочерью обычно бегали по тротуарам, пинали опавшие листья и смеялись.
Однако теперь Мина ненавидела эти красно-желтые кроны – ненавидела этот сезон, который отнял у нее мужа и дочь.
– Он умер, – проговорила Мина.
– О, простите. – Миссис Бэк положила палочки на стол. – Он был болен?
– Нет. Несчастный случай.
Миссис Бэк протянула руку и сжала ее ладонь – впервые за долгое время к Мине прикоснулись умышленно. Она почувствовала, как что-то дрогнуло в груди, словно доброта миссис Бэк была янтарным светом, который с каждым весенним днем становится все длиннее и длиннее.
Однако за окном по-прежнему царила осень – сезон смерти. И когда Мина думала о кленах и гинкго, о том, как они должны выглядеть в этот момент – яркие, пылающие, – все, что она могла представить, это кровь, оставшаяся на дороге, после того как безрассудный водитель, спеша на работу, стер всю ее семью с лица земли.