Дыня и лед обжигали холодом язык.
– Подумать только! Джахангир не хотел, чтобы я сегодня пришла сюда, потому что беспокоился, что это смутит Бахмана или… тебя. А ведь мы с Джахангиром дружим почти всю жизнь. Почему я не могу прийти на его вечеринку? К тому же я хотела взглянуть собственными глазами, что же заставило Бахмана так влюбиться. И теперь… – она снова окинула Ройю взглядом с ног до головы, – …я начинаю понимать, в чем дело. – Шахла посмотрела на туфли Ройи, вернее, туфли Маман – из зеленой замши с маленькой медной пряжкой. Это были уже не те детские туфли, которые полагалось носить в школе. – Боже, вы только поглядите! – девушка покачала головой, фыркнула и отошла.
– Все в порядке? – спросил Бахман с раскрасневшимся от танцев лицом.
Ройя даже не заметила, с кем он танцевал после нее. Возле него всегда клубились парни и девушки. Их притягивало к нему словно магнитом.
– Эй, что случилось? – спросил он.
– Ничего. – Ройя разгрызла тающий лед.
Бахман покосился на эффектную девицу, которая отошла в другой конец гостиной.
– Пожалуйста, не обращай на нее внимания. Я видел, как она разговаривала с тобой. Мне просто не верится, что у нее хватило бесстыдства прийти сегодня к Джахангиру. Что она говорила тебе?
Ройя не могла вымолвить ни слова.
Бахман взял из ее руки вазочку и поставил на стол. Потом обнял Ройю и коснулся пальцами ее шеи.
– Эй, Ройя, ладно тебе. Она для меня пустое место. – Он поцеловал ее в лоб, прямо туда, где, по словам Маман, написана невидимыми чернилами ее судьба. Шахла не могла не видеть этот поцелуй.
– Она смотрит на тебя. Перестань. Все видят.
– Вот и хорошо. Пускай. Я хочу… – тут он еще раз поцеловал ее, – …целовать тебя на глазах у всего мира, черт побери!
– Бассе, хватит, – сказала Ройя. Но после четвертого поцелуя, когда Бахман стоял так близко, что она чувствовала испарину на его рубашке, она почти забыла про Шахлу.
Веселая вечеринка, американская музыка и танцы, толченая дыня со льдом, сбрызнутая в некоторых вазочках чем-то необычным для Ройи, вероятно алкоголем, – все это было для нее новым и неожиданным. Кто мог предполагать, что парень, который изменит мир, умел еще и танцевать? Что у него такой круг друзей? Что он был близким другом Джахангира, популярной в Тегеране личности и богатого плейбоя?
– Я надеюсь, что все они томятся сейчас от ревности, – сказал Бахман и уткнулся лицом в ее шею.
– По-моему, томишься сейчас ты. – Ройя засмеялась.
– Когда обнимаю тебя? Конечно. Всегда. Когда же мы, наконец, поженимся? – Он нежно поцеловал ее в шею.
– Эй, мистер, ведите себя хорошо. Я порядочная девушка, – пошутила она. Но позволила Бахману проложить губами дорожку от своего уха до подбородка.
Он посмотрел на нее лучистыми темными глазами – они поразили ее еще в день их знакомства тем, что просто излучали радость.
– Я считаю дни, оставшиеся до нашей свадьбы, Ройя. Тогда мы сможем всегда быть вместе. Я очень люблю тебя.
Так они и стояли лицом к лицу. Она чувствовала на лице его теплое дыхание. Ее сердце билось возле его груди.
– Ну, ты просто прилип ко мне! – сказала она наконец.
– И совсем не хочу отлипать, – простонал он и засмеялся.
Она сняла с его воротника ниточку.
– Послушай, ведь ты – парень, который изменит мир. Так что, пожалуйста, веди себя образцово перед всеми этими людьми!
– Бачеха! Ребята! – Джахангир поднял кверху руки и завилял торсом. – Пришло время для та-а-а-анго-о-о!
Он поставил новую пластинку, и гостиную заполнили томные гитарные аккорды.
– Бахман, иди сюда! – позвал Джахангир. – Давай мы с тобой покажем, как надо правильно танцевать.
Бахман подошел к нему, и они встали лицом к лицу, щека к щеке. Джахангир взял Бахмана за талию и крепко прижал к себе. Они медленно двигались, вытянув вперед руки. Мелодия была чувственной, почти тревожной. Она вызывала у Ройи тоску по чему-то такому, что она даже не могла определить, по чему-то запретному и заманчивому. Ройя смотрела на танцующих, словно на двух незнакомцев. Словно видела то, чего ей всегда хотелось, но только до сих пор и не подозревала об этом.
После демонстрационного танца, когда пластинка доиграла и стихли смешки и шепот девушек. Бахман отпустил руку Джахангира и вывел Ройю на середину гостиной. К ним присоединились еще несколько храбрых парочек. Когда Джахангир снова поставил пластинку с танго, Бахман и Ройя начали танцевать. Поначалу у них ничего не получалось, они сбивались с ритма, а Ройя чуть не упала. Щетина на подбородке Бахмана впивалась ей в щеку. Близость их тел наполняла ее таким страстным желанием, что ей с трудом удавалось сосредоточиться на танцевальных движениях. Она постоянно сбивалась, но это не имело значения. Ее тело пылало жаром возле тела Бахмана, вытянутая вперед рука сжимала его руку. Бахман, подражая Джахангиру, играл роль серьезного и страстного партнера. Это вызвало у Ройи улыбку, и он нахмурился, словно упрекая ее, поэтому она тут же изобразила на лице шутливую серьезность. После множества попыток они все-таки сумели пройтись в танце через комнату более-менее устойчиво.
Если бы она верила в судьбу, то сказала бы, что им было суждено встретиться и полюбить друг друга на всю жизнь. Ее тело идеально подходило к телу Бахмана, она словно нашла свой дом. Она не случайно оказалась в магазине канцтоваров в ту минуту, когда он вошел туда, насвистывая. Ей суждено было поговорить с ним о поэзии Руми, почувствовать их внутреннее родство. Всему этому суждено было случиться, ведь теперь она просто не мыслила свою жизнь без него. Она принадлежала ему, и это была не просто судьба. Это была реальность, вернее, почти реальность, но уже не сон и не мечта. Простой факт.
– Эй, о чем ты думаешь? – спросил Бахман, когда они скользили по полу.
– Что?
– Я никогда еще не видел, чтобы кто-нибудь так упорно думал о чем-то во время танца. Нет, не пугайся, у тебя все прекрасно получается.
– О, спасибо. – Ройя перевела дух.
Чувственные гитарные аккорды буквально вибрировали в их телах. А ведь Бахман прав. Зачем беспокоиться? Все чепуха, не заслуживавшая внимания. Они с Бахманом вместе, и это самое главное и будет таким всегда.
– Ты где? Ты улетела куда-то далеко. – Он поцеловал ее в шею.
– Да уж ближе некуда! Мы практически слились в одно целое! Твоя мечта сбылась!
– Я не жалуюсь. – Он улыбнулся. – Но у тебя такой вид, словно ты пытаешься решить мировую проблему.
– Зачем мне это?
– Такой же сосредоточенный вид был у тебя в тот день, когда я впервые тебя увидел.
– Ты свистел как дурачок. Даже не смотрел на меня.
Она подумала, что танец закончился, но он плавно перешел в другой. Бахман явно не собирался ее отпускать. Они танцевали и танцевали. Ройя даже не знала, танцевали или нет другие парочки. Их лица были так близко друг к другу, что Бахман наверняка ощущал аромат дыни в ее дыхании.
– Прошлой зимой ты спасла меня. Политика, митинги… Ты спасла меня, – повторил он.
– Вряд ли.
– Правда. Ты даже не представляешь себе.
Его слова удивили ее. Как спасла? Что, он мог еще глубже погрузиться в политику? Или спасла от женитьбы на Шахле? Спасла от влияния его матери? Ей хотелось спросить его об этом, но в то же время ее что-то удерживало. Минувшая зима с ее политической лихорадкой сменилась нежной и ласковой весной; эта весна навсегда останется в памяти Ройи окрашенной вкусом ширини, пирожных с кремом, и горького крепкого кофе со сливками.
– Теперь ты меньше занимаешься политикой, – согласилась она.
– Теперь она меньше меня интересует. Но я тревожусь.
– За нас?
– Они хотят сместить Мосаддыка.
При упоминании премьер-министра у Ройи разжалась рука.
– Мне казалось, что ты… Ведь ты сам сказал только что…
– Сейчас без политики никак не обойтись, Ройя-джан. Хотим мы или нет, но в нашей стране все зависит от политики. Даже вот это: танцы, граммофон, эти девушки, наряженные, словно американские кинозвезды. Думаешь, все это может существовать без стараний тех, кто делает политику?
Ее снова мучила жажда. Ей хотелось взять еще один бокал с дыней и толченым льдом и немного посидеть. Внезапно она ощутила тесноту и дискомфорт. Но если бы она попробовала отодвинуться от него среди танца, у нее все равно ничего бы не получилось – это нарушило бы законы природы, законы судьбы.
– Ты тревожишься, – сказала она со вздохом. – О премьер-министре. Понятно.
– Ходят слухи, что его хотят снять.
– Кто именно?
– Сторонники шаха. Англичане. Американцы. Все они. Я слышал, что…
– Он безумно влюблен в тебя! – воскликнул Джахангир, внезапно протанцевав вместе с Шахлой мимо них. Застывшая в его объятьях Шахла устремила глаза на люстру, и они могли бы прожечь дыры в дорогом хрустале. – Я только и слышу: Ройя, Ройя, РОЙЯ!
Бахман прижал к себе Ройю еще крепче, а Джахангир резко крутнул Шахлу.
– Ты знала, что семья Шахлы обслуживает шаха? Ее отец водит дружбу с верхушкой полиции.
– Боже мой. Неужели ты думаешь, что она шахская шпионка?
– Я просто решил сообщить тебе об этом, и все. Я ни в чем ее не подозреваю. – Пряжка ремня Бахмана впилась в ее живот.
– Она знает, что ты распространяешь по городу воззвания Мосаддыка? А она может… ну… отомстить тебе за то, что ты не послушал мать и отказываешься от найденной для тебя невесты?
Бахман прижался щекой к ее щеке и молчал. Больше они не говорили о премьер-министре и просто танцевали, еще крепче обняв друг друга, словно их могли разлучить прямо там, в гостиной Джахангира. Идеальные Влюбленные!
– Как ты думаешь, могут ли Шахла и все остальные ваши гламурные друзья сглазить нас? – неожиданно спросила Ройя. – Иногда я остро ощущаю их зависть, кажется, ее даже потрогать можно.
– Ой, ладно тебе! Не надо верить во всякую чепуху. Это предрассудки, пора уже их отбросить. Мы – современные люди. Что у нас с тобой есть, то останется с нами. Нам суждено любить друг друга.
– Суждено? Кажется, ты только что сказал, что не веришь в предрассудки.
– Я и не верю.
– Но ты ведь сказал слово «суждено»? Разве вера в судьбу – не предрассудок?
Бахман улыбнулся.
– Ничто не сможет нас разлучить. Нас никто не сглазит.
– А твоя мать? – прошептала она, собравшись с духом.
Он не ответил.
– Извини. – Она готова была сгореть со стыда.
– Послушай. – Он внезапно посерьезнел. – Она постепенно смирится и все поймет. Вот увидишь. – Драматизм мелодии нарастал и достиг крещендо. Бахман без предупреждения наклонил Ройю. Кровь прилила к ее голове, комната поплыла, все перевернулось.
– Ты все равно не отделаешься от меня, – сказал он, снова поднимая ее. – Я никуда не денусь от тебя. Никогда.
10. 1953. Письма в книжках
В следующий вторник Бахман пропал. Когда Ройя позвонила ему, никто не ответил. Когда она постучала в дверь, никто не вышел. Ни усталая бледная госпожа Аслан с румянами на щеках. Ни приятный и щедрый господин Аслан (он непременно предложил бы ей чаю). Никто. Соседи пожимали плечами. Кто-то предположил, что они могли уехать на север. К морю. Спасаясь от жары. Вероятно. Сплошные догадки, сплошные намеки, никакой определенности.
Прошло три дня – и никаких новостей от Бахмана. Ройя не находила себе места от беспокойства. Наконец она не выдержала и отправилась в магазин канцтоваров. Шла и боялась того, что могла там услышать, – что господин Фахри мог что-нибудь знать про аресты политических противников шаха. Постояла в нерешительности на улице, но все-таки зашла внутрь – ведь она должна была узнать правду.
– Дорогая моя девочка, разве ты не понимаешь? У премьер-министра Мосаддыка полно врагов. Он хочет добиться процветания для нашей страны, но иностранные державы и наши двуличные предатели пытаются свергнуть его. Любой ценой.
– Господин Фахри, пожалуйста, скажите, где он?
– Сейчас он не может быть рядом с тобой.
– Но мы помолвлены. Послушайте, господин Фахри, вы ведь добрый человек – мы будем всегда благодарны вам за помощь, за то, что вы позволили нам… встречаться. Но тогда мы делали это тайно. Теперь мы скоро поженимся. В конце лета! Пожалуйста, расскажите мне все, что вам известно. Сосед сказал, что семья, возможно, уехала на север, к морю. Но почему Бахман ничего мне не сообщил? Он сказал бы мне об этом, правда?
Ей было неловко оттого, что она разговаривала с господином Фахри так открыто и с отчаяньем. Это было абсолютно неприлично. Зари упала бы в обморок, если бы знала, что Ройя умоляла, практически выпрашивала информацию. Ройя в конце концов сообщила семье, что Бахман пропал. Баба после этого не мог спать; он не сомневался, что Бахмана арестовали подручные шаха. Маман молилась о его безопасности, перебирая молитвенные четки – тасбих – и бормоча стихи из Корана.
– Пока потерпи, девочка моя, – сказал господин Фахри.
– Я знаю, сейчас идут аресты. Пожалуйста, расскажите, что вы знаете о Бахмане.
– Не беспокойся, дорогая моя! Просто сейчас все очень сложно. Тебе надо отдохнуть. Не беспокойся…
– Отдохнуть? Но ведь он пропал! Скажите мне, в этом городе все знают всё про всех, и вдруг теперь неизвестно ни слова ни о нем, ни даже о его отце или матери…
– Его матери? – Господин Фахри вздрогнул.
– Все, с кем я говорила, ничего не знают! Как такое возможно, что никто ничего не знает? – Неприлично было молодой девушке разговаривать таким тоном с пожилым мужчиной, повышать голос и что-то требовать. Но ей было страшно даже подумать, что Бахман мог оказаться в тюрьме.
– Его… семья. – Господин Фахри побледнел и торопливо кашлянул. – С ними все в порядке? Что ты слышала?
– Ничего! Вот почему я и спрашиваю у вас! – Внезапно Ройе захотелось схватить первую попавшуюся книгу и швырнуть в него. Зачем он морочит ей голову и делает вид, словно не понимает, о чем она просит? Она заговорила снова, уже ровным, спокойным голосом: – Господин Фахри, я знаю, что сюда приходят политические активисты. Мы все знаем, что ваш магазин – безопасная гавань для сторонников Мосаддыка. Что вы распространяете отсюда информацию в Национальный фронт и даже в некоторые коммунистические группы. Прошу вас, скажите мне, что вам известно. Мне важно знать. Я никому не скажу.
– Ладно, девочка моя. – Господин Фахри помолчал с непроницаемым лицом. – Хорошо. Тебе известно, что полиция приходила и сюда? Не обо всем легко рассказывать. – Он поднял брови. – Говорю тебе – не волнуйся. Просто… доверься Аллаху. Аллах велик.
Конечно, Ройю так ослепила тревога за Бахмана, что она совершенно забыла про опасность, грозившую господину Фахри. Она огляделась по сторонам и убедилась, что их разговор никто не слышит. Шпионы могут быть где угодно. Значит, теперь господин Фахри попал в список врагов шаха? Неужели его допрашивали?
Господин Фахри наклонился вперед, словно собираясь сказать ей что-то очень важное. Ройя вспомнила свою вторую встречу с Бахманом – когда господин Фахри точно так же наклонился к ней и сказал, чтобы она была очень осторожной. Она попыталась овладеть собственными чувствами, ведь нельзя было утратить доверие собеседника.
– Моя дорогая девочка, – прошептал господин Фахри. – Бахман… занят. Вот и все. И сейчас он не может встречаться с тобой.
– Я его невеста, – возразила она сквозь зубы.
Господин Фахри фыркнул.
– Все равно. Я уверен, что ты все поняла.
– Нет, вообще-то я ничего не поняла.
В его лице что-то изменилось; строгость исчезла. С испуганным видом он обвел глазами свой магазин. Потом вздохнул.
– Бахман сказал мне, что ты можешь написать ему в письмах все, что тебе хочется.
– Правда? – У Ройи учащенно забилось сердце.
– Да.
Она принялась лихорадочно обдумывать, как наладить обмен письмами. Почему они не могут поговорить? Видно, он где-то скрывается, чтобы избежать ареста.
– Конечно, тогда я напишу ему.
Господин Фахри поправил очки и промолчал.
– Господин Фахри? Пожалуйста, дайте мне его адрес!
– Адрес?
– Вероятно, вы знаете, как с ним связаться? – Она двигалась осторожно, словно по яичной скорлупе, и боялась проявлять настойчивость. Вдруг он откажется от своего предложения…
– Ты будешь отдавать письма мне. А я позабочусь, чтобы он получал их.
– Простите?
– Что, милая?
– Но как?
– Так же, как всегда. У меня есть свои каналы.
– Какие каналы? – спросила она, не удержавшись.
– Ройя-ханум, как ты думаешь? В этом городе много молодых людей, которые не могут звонить друг другу или встречаться. Как они передают друг другу весточки?
– Телеграммами?
– Моя милая – в книгах. Они отдают мне свои конверты или записки, и я кладу их между страниц книг. И когда адресат письма приходит за книгой, он «покупает» ее вместе с лежащим в ней сообщением.
Ройя обвела глазами магазин, книжные полки. Ей не приходило в голову, что книги можно использовать как средство связи. Люди прятали в них письма, а господин Фахри выполнял роль «почтальона». Ее любимый магазин, где она проводила так много времени, листая книги, внезапно показался ей несколько зловещим. Значит, это не только место, где тайком распространяли политические брошюры и листовки, но и место для тайного обмена письмами?
Не желая терять единственную ниточку, связывавшую ее теперь с Бахманом, она ничего не сказала, лишь тяжело вздохнула.
– Конечно. Большое спасибо. Завтра я принесу письмо.
Когда она вышла из магазина на резкий солнечный свет, ей показалось, что город корчился от жары и тревоги. Ходили слухи о возможном перевороте. Теперь многие люди разделяли опасения Бахмана относительно того, что сторонники шаха объединятся с иностранными наемниками и свергнут премьер-министра. Вероятно, Бахман вместе с другими активистами пытались теперь предотвратить этот переворот. Значит, тогда он не арестован, а просто прячется. Конечно же, господин Фахри не смог бы передавать ему письма, если бы Бахман действительно находился в тюрьме. Конечно же, господин Фахри знал больше, чем сказал. Ройе это было абсолютно ясно. Но по какой-то причине он помалкивал. Ну и ладно. По крайней мере, теперь она могла написать письмо. Хотя бы это могла.
* * *
Письмо она писала на бумаге, купленной у господина Фахри; синие чернила в ее авторучке наполнили листок словами любви и тоски. У нее было бесконечно много вопросов. Иногда она невольно писала в каком-то ритме, который кто-нибудь (не такой, как ее учительница литературы госпожа Дашти) мог бы назвать поэзией.
На следующий день, когда она отдала вложенное в конверт и заклеенное письмо господину Фахри, он обещал передать его Бахману в руки. Он проговорил это с тяжелым вздохом, словно против воли.
– Он ведь напишет мне ответ, да? – не удержалась и спросила она.
Господин Фахри покачал головой и пробормотал что-то про юную любовь и «ароматные лепестки надежды». Но конверт взял.
Когда через несколько дней она пришла в магазин, то увидела в зале нескольких мужчин в шляпах и черных брюках и испугалась, что это нанятые шахские шпионы. Господин Фахри вручил ей с вежливой улыбкой томик стихотворений Руми. Переполненная восторгом, чувствуя, что сердце вот-вот взорвется в груди, она взяла его и прошла несколько кварталов. Только потом она осмелилась раскрыть книгу.
В ней лежал конверт, крепко зажатый между страниц у корешка. Она схватила его с такой жадностью, что заболели пальцы, но тут же снова убрала в книгу, не решаясь вскрыть его на улице и читать письмо прилюдно, словно в этом было что-то противозаконное. Нет, лучше подождать, когда она окажется одна.
Всю дорогу до дома она прижимала книгу к сердцу. Но конечно же, как только она перешагнула через порог, Зари пожаловалась, что устала чистить баклажаны, а Ройя шляется по городу. Что Ройя никогда не делает свою часть домашней работы, а все спихивает на нее. Казеб, помощница по хозяйству, тоже подозрительно покосилась на Ройю. У Казеб сбился шарф и вспотело лицо от работы – видно, они давно уже возились с баклажанами. Маман велела Ройе сесть на перевернутое ведро и помогать. Вместе они дочистили баклажаны, нарезали их ломтиками, посолили, промыли и, обсушив, поджарили. Баба любил это блюдо и восхищался за обедом, какие они мастерицы. Чем больше отец говорил о баклажанах и только о них, тем яснее Ройя понимала, что он тревожился за Бахмана и пытался это скрыть. А Ройя не могла дождаться конца трапезы, чтобы уйти в спальню, дождаться, когда Зари уснет, и наконец открыть и прочесть письмо.
Наконец они переоделись в ночные рубашки, и Зари накрутила волосы на кусочки газетной бумаги. Ройе не терпелось услышать сонное сопение сестры, но Зари все болтала и болтала:
– Все эти баклажаны портят мне руки. Ты только погляди на мою кожу, Ройя. Нет, погляди. Она огрубела и воспалилась. Просто ужас.
– У тебя нормальные руки, – пробормотала Ройя. Ох, скорее бы сестра уснула! Скорее бы взять в руки письмо!
– Нет, Ройя, это все из-за тебя. И вообще, где ты гуляла так долго? Нам с Казеб пришлось чистить почти все баклажаны. Так нечестно. Только потому, что ты невеста… – Зари спохватилась. – Ой, прости. Я знаю, что ты тревожишься за него. Сегодня за обедом ты сидела какая-то притихшая. Я понимаю, что ты думаешь только о Бахмане. Но ты должна признать… ты просто согласись, что…
– Что что, Зари? – еле слышно спросила Ройя.
– Что, может, это воля судьбы, что Бахман удрал. Может, ты просто и не можешь ждать ничего другого от парня, так одержимого политикой и премьер-министром. Может, он сейчас где-то прячется и планирует какую-то политическую акцию. Кто знает? Или мы все были глупыми, раз думали, что он женится на тебе против воли своей матери. – Зари скрестила руки на груди. – Может, он просто не смог убедить ее. Ройя, мне не хочется это говорить. Но ведь могло быть и так, правда?
Ройя ничего не отвечала; она просто слушала словесные потоки сестры. Когда Зари начинает ее учить, лучше просто игнорировать ее речи, чтобы не затягивать дискуссию. Ройя просто хотела прочесть письмо. Зари не знала, что Бахман написал ей!
– Изменить мир, надо же! И глупо думать, что он пойдет на конфликт с матерью. Но ты не беспокойся, сестрица! По крайней мере, госпожа Аслан не будет пить твою кровь. Правда?
– Спокойной ночи, Зари!
Наконец, когда дыхание сестры стало ровным и Ройя убедилась, что та спит, она слезла с кровати и села у окна, чтобы прочесть при лунном свете письмо. Она осторожно открыла конверт, словно боялась, что лежавшие в нем слова сломаются или рассыплются и она не сумеет прочесть строчки письма.
«Моя любимая Ройя!
Когда я получил твое письмо, я думал, что умру от счастья. Боже, как я скучаю по тебе. Я не могу ни о чем думать, не могу есть. В эти дни я готов был выползти из своей кожи. Мне кажется, что я не видел тебя уже много лет. Прости, что мне пришлось уехать так неожиданно. Жалко, что я не могу объяснить тебе причину, – когда-нибудь я это сделаю. Пока, пожалуйста, знай, что у меня все нормально и тебе не надо беспокоиться. Я вернусь, как только смогу. Просто сейчас это сложно и мне нужно разобраться со всем и найти выход. Я с нетерпением жду, когда снова смогу тебя обнять.
Я испытал такое облегчение, получив твое письмо! Передай своим родителям, чтобы они не волновались за меня. Все будет нормально, я обещаю. Надеюсь, Зари не слишком терзает тебя.
На что бы я ни смотрел, я всюду вижу только тебя. Ты всегда со мной, каждое мгновение, Ройя-джан.
Надеюсь скоро увидеть тебя – и чем скорее, тем лучше.
Ты любовь моя!
Бахман».
Она погладила пальцами письмо, мечтая, чтобы листок сохранил запах Бахмана и чтобы этот запах проник в кончики ее пальцев. Она видела его почерк лишь однажды – на надписи, которую он сделал в блокноте, подаренном Ройе на Новый год. Теперь она снова видела его почерк, а значит, часть самого Бахмана. В каждой черточке, в каждом завитке букв на листке она чувствовала его. И когда она перечитывала письмо снова, снова и снова, голос любимого звучал в ее голове.
Конечно, ее ответ был полон страстной тоски и любви. Обычно она более сдержанна в своих словах, даже когда они с Бахманом оставались наедине. Но на бумаге она почему-то могла сказать то, что не осмеливалась говорить. А еще она могла спрашивать прямо, могла задавать ему трудные вопросы. «Ты где? – писала она. – Почему я не могу тебя видеть?»
На следующий день, отдавая письмо господину Фахри, она чувствовала себя неловко, словно оказалась перед ним без одежды. Но конверт был запечатан. К тому же, конечно, у господина Фахри были дела поважнее, и он не станет читать милую чепуху двух подростков. Она подумала, что ее слова лежат между страниц персидской поэзии и обнимаются с древними строками. Что их любовь надежно охраняется поэзией. Что ей как бы там место. Она представила себе, как кто-то из друзей Бахмана или такой же, как он, активист придет в магазин, возьмет эту книгу и отнесет ее Бахману.
В ожидании следующих писем она нервничала, была рассеянной, часто уходила в свои мысли. Натыкалась на стены, глядела в пространство; ничто не могло заставить ее не думать о Бахмане. Только получив ответ, она ненадолго успокаивалась. Читала написанные им слова, смотрела на его энергичный почерк, на то, как он уверенно и четко писал на фарси букву «н», как в конце слова линии слегка скашивались… Она снова слышала мысленно его слова, когда держала в руке этот тонкий листок бумаги.
Полиция все чаще и чаще наведывалась в магазин канцтоваров. Теперь он уже не был тихим и спокойным местом, как полгода назад. Возле книг теперь стояли один-два полицейских – поначалу случайно, потом все чаще и упорнее. Они наблюдали, кто покупал книги о политике, следили, кто интересовался брошюрами в поддержку Мосаддыка и особенно марксистской литературой. Господин Фахри выглядел встревоженным и усталым. Как и у всех, кто попал в поле зрения агентов полиции, его движения утратили уверенность, а слова звучали механически. Он по-прежнему отбирал для Ройи книги лучших писателей и старался, чтобы она каждую неделю получала дозу хорошей поэзии. Но теперь он казался рассеянным и погруженным в себя. Ройя больше не задерживалась подолгу возле полок. Как можно непринужденнее она брала у господина Фахри очередную книгу, стараясь не показать, что в ней были не только строки автора, но и строки, написанные рукой Бахмана. Потом выскакивала на улицу и с нетерпением ждала момента, когда останется совсем одна и сможет прочесть письмо.
«Моя любимая Ройя!
Я думаю о тебе все время – каждый день, каждую ночь. Нет ни минуты, когда бы я не был мыслями с тобой, любовь моя. Когда-нибудь мы с тобой вспомним эти дни разлуки и посмеемся. Я с нетерпением жду конца этого испытания. Я всюду вижу твое прекрасное лицо. Если ты беспокоишься за меня, то, пожалуйста, знай, что я в безопасности и здоров, но только страдаю без тебя, а это означает, конечно, что мне не мил белый свет. Я считаю дни, Ройя-джан. Сейчас все немного усложнилось. Премьер-министр, его администрация оказались под угрозой, но когда-нибудь мы с гордостью оглянемся на этот отрезок истории. Мы строим основу для нашего демократического будущего. Ну, вот, опять я о политике. Я знаю, что ты не любишь, когда я много говорю о ней. Тогда позволь мне сказать, что я с нетерпением жду, когда мы с тобой сыграем свадьбу.
Я даже мечтаю о наших будущих детях.
Я все распланировал. Я должен вернуться через несколько недель.
Надеюсь скоро увидеть тебя – и чем скорее, тем лучше.
Ты любовь моя!
Бахман».
11. 1953. Кислые сливы
– Слушай, брось говорить глупости и ложись спать!
Ройя даже не тронулась с места.
– Ты читала их, да? Неужели ты их читала?
– Вообще-то я лучше очищу вместе с Казеб десять кило баклажанов, чем буду читать сладкий сиропчик твоего возлюбленного активиста.
– Тогда откуда ты это знаешь?
– Ладно тебе, Ройя. У нас не может быть секретов. Сестры должны доверять друг другу, верно? Ложись спать. Ты читала письма каждую ночь. Думаешь, я не слышала, как ты выдвигала из-под кровати ящик, как ты шуршала бумагой и шмыгала носом, словно буйвол? Если хочешь знать, все это как-то глупо.
Помолчав, она спросила:
– Почему он исчез? Где он сейчас?
Ройя поразилась тому, что Зари все это время знала про письма. Еще ее убивало то, что после стольких писем от Бахмана она по-прежнему не знала, где он и почему так неожиданно пропал.
– Это не имеет значения, – буркнула она.
– Он арестован? Он в тюрьме? – Зари неожиданно приподнялась с подушки и села на кровати. Ройе трудно было разглядеть что-либо в темноте, но при лунном свете ей почудилось выражение восторга на лице сестры.
– Спи, Зари. Ты все равно ничего не поймешь.
– Почему?
– Мне трудно описать, что я чувствую. Не обижайся, но ведь ты и понятия не имеешь, что такое любить.
Сказав эти слова, Ройя в ту же минуту пожалела об этом. Из постели донесся тихий звук, похожий на писк. Что это? Неужели сдерживаемые рыдания? Нет, скорее всего, Зари смеялась над ней – и это был подавленный смешок. Ройя убрала письма в ящик и задвинула его под кровать. Потом легла в их общую постель.
– Спокойной ночи, Зари. – Она повернулась спиной к сестре.
– Ты ведь думаешь о нем, правда? – В голосе Зари не было даже намека на сон.
– Что?
– Ты думаешь о нем все время. Верно? Он первый, о ком ты вспоминаешь, когда просыпаешься утром. Он снится тебе. Тебе даже хотелось бы не думать о нем, но ты ничего не можешь с собой поделать. Он как будто всегда с тобой. Разве не так?
– Ты тоже начиталась заграничных романов? – Ройя оперлась на локоть и поглядела на сестру. Откуда Зари так много знала о любви? Ведь ее эгоистичная сестра не могла влюбиться. Или все-таки могла?
Фигурка сестры под мягкой хлопковой простыней казалась совсем маленькой. Зари долго молчала.
– Спокойной ночи, сестрица, – проговорила она наконец.
Ройя снова отвернулась, и теперь они лежали спина к спине, обе в позе зародыша, соприкасались только их попки. Так они спали с тех пор, как Зари подросла и ее перевели сюда из родительской спальни.
– Спокойной ночи, Зари.
* * *
Фразы из его писем Ройя знала наизусть, словно строфы известных стихотворений или слова популярных песен. Они хранились в ее памяти. Она цитировала их мысленно в то лето в ожидании его возвращения. «Я думаю о тебе все время – каждый день, каждую ночь… Я всюду вижу твое прекрасное лицо». Она вспоминала строчки из его письма, когда помогала Маман на кухне, когда они с Зари вышивали на блузке мелкие цветочки, когда она пила сок толченой дыни со льдом, прогоняя жару. Она вспоминала его слова, когда в городе проходили демонстрации и политический раскол углублялся все больше.
Сначала она хранила письма в небольшой жестяной коробке, потому что Бахман мог вернуться со дня на день и она не думала, что их переписка затянется. Но, к ее удивлению, пачка писем все росла и росла, а он все не возвращался. В его отсутствие она чувствовала себя потерянной, съежившейся. Каждое его письмо придавало ей силы жить дальше. Но ее тревога не утихала. Она страдала от оставшихся без ответа вопросов, от одиночества, от любви.
За время переписки ее любовь разгорелась еще сильнее. Неужели такое возможно? Да, возможно. Любовь усилилась и окрепла. Чем больше Ройя смотрела на почерк Бахмана, читала его слова, тем ближе он ей становился. Без него еда утратила весь свой вкус, солнце потемнело, улицы города поблекли. А его письма поддерживали ее и хотя бы на время рассеивали ощущение пустоты. Его голос звучал в каждом слоге – Ройя убедила себя, что мускусный запах Бахмана пропитывал листки, на которых он писал ей нежные слова.
«Как жалко, что я вынужден быть сейчас вдалеке от тебя. Как мне хочется быть рядом с тобой. Мы проживем вместе всю нашу жизнь, обещаю тебе, Ройя-джан. Скоро мы увидимся, и ты все поймешь».
Она верила ему, хотя ей отчаянно хотелось узнать причину его исчезновения. Невозможно было, дочитав до конца любое из его писем, не поверить, что Бахман любил ее так, как никто и никогда еще не любил. У него были свои причины скрываться, и он обещал рассказать о них позднее. Она верила ему. Когда же ее мучили сомнения или слишком сильное отчаяние, она вытаскивала из-под кровати коробку с письмами, и слова любимого исцеляли ее. Его письма были восхитительными и одновременно успокаивали. Они убеждали ее, что нет и не было на свете более милого и романтичного парня.
«Ничего мне так не хочется, как оказаться рядом с тобой, Ройя-джан. Мне больше ничего и не надо».
* * *
Бахман отвечал всегда. Он никогда не заставлял ее ждать. Предпоследнее письмо было вставлено между страниц поэмы Руми про любовь, которую Ройя читала в тот весенний день, когда господин Фахри побежал в банк, а она впервые осталась наедине с Бахманом. Ройю тронул этот жест. Неужели господин Фахри в тот раз видел, что она читала эту поэму? Неужели он наблюдал за ней тогда и теперь нарочно положил конверт в эту книгу? Она, как всегда, понюхала бумагу, пытаясь уловить запах Бахмана. Письмо начиналось с заверений в любви и в том, как сильно ему хочется ее увидеть. Но потом он написал, как боится за премьер-министра Мосаддыка, которого хотят свергнуть, и об опасности иностранного влияния. Писал, что нефть – их проклятие, что все было бы по-другому, если бы иностранцы не тянули свои жадные руки к их нефти. Он писал, что британцы и русские боролись за влияние на их страну. «Угроза государственного переворота, вторжения, войны – все это существует, Ройя-джан. Но мы дадим отпор всем!»
Письмо он подписал словами «Я марг я Мосаддык– Мосаддык или смерть!».
В тот вечер Ройя долго сидела в темноте возле окна с письмом на коленях, пока Зари не возмутилась:
– Боже мой, иди спать, влюбленная дурочка!
* * *
Весенние прогулки и кофе с пирожным в кафе-кондитерской, помолвка и вечеринки с танцами в начале лета – все осталось в прошлом. В середине лета остались лишь письма, спрятанные в книгах. Но самое последнее письмо звучало как речь на митинге и одновременно как ода любви. В Тегеране нарастала напряженность, участились демонстрации, а Ройя чувствовала себя все более одинокой. В разгар политических страстей она больше прежнего беспокоилась за безопасность Бахмана. Участвовал ли он в тайной борьбе со сторонниками шаха? Или вправду сидел в тюрьме? В последнем письме он выражал свою преданность ей и премьер-министру, как говорится, почти «на одном дыхании».
Спасаясь от жары, Ройя и Зари часто поднимались вечерами и ночью на плоскую крышу их дома. Маман постелила там ковры, и девочки иногда даже спали там. Как-то ранним вечером после долгого сна, когда все в доме, включая Казеб, снова взялись за дела, сестры ушли на крышу, хотя там было еще жарко. Они сидели на коврике, а между ними стояла пиала с кислыми зелеными сливами. Солнце палило нещадно. Внизу на улице бродячие торговцы расхваливали свой товар.
– Сестра, будь же повеселей. Ладно тебе. После его исчезновения прошли уже недели, а ты ходишь с мрачным лицом. Ты ведь получаешь его письма, верно? Мне кажется, что они должны подбадривать тебя.
Ройя не знала, можно ли делиться своими сомнениями с Зари, но ведь это была ее единственная сестра.
– Его последнее письмо было немного странным, – призналась она наконец.
– О-о? – Зари взяла зеленую сливу и вонзила в нее зубки.
– В нем он беспокоился, что случится переворот и премьер-министра Мосаддыка свергнут.
– Как романтично.
Ройя легла на ковер и положила руки под голову. Солнечные лучи ласково касались ее лица, хотя Маман наверняка не одобрила бы это. Она боялась солнца, боялась веснушек и загара. Она считала, что ее дочки должны всегда оставаться белолицыми. Все иранцы считали, что чем кожа белее, тем она красивее, и Ройю это злило.
На ее глаза навернулись слезы. Она хотела быть рядом с Бахманом. Биологическая ли это потребность или детская глупость – неважно, Ройя ничего не могла с собой поделать и не могла прогнать свое желание.
Внезапно испачканные соком сливы пальцы Зари погладили ее по щеке, вытерли слезы.
– Ладно тебе. Хватит. Я уверена, что у него все нормально. Скорее всего, он исчез по… веской причине. Я уверена, что они сейчас где-нибудь на севере у моря, вот и все. Всем известно, что его мать любит хвастаться их тамошней виллой. Хочет утереть нам нос. Ладно тебе, сестрица. Я уверена, что с ним все в порядке.
– Он сказал бы мне, – возразила Ройя, пока липкие пальцы Зари продолжали гладить ее лицо. – Вероятно, он арестован. Или прячется от полиции. Он сообщил бы мне, если бы просто поехал на виллу.
Крики торговца дынями, толкавшего свою тележку по улицам, в безжалостную летнюю жару звучали печально, почти как призыв к молитве.
– Вставай, сестрица. Возьми себя в руки. Пойдем в «Канцтовары». Я уверена, что тебя там ждет письмо.
* * *
Когда Ройя зашла в магазин, господин Фахри разговаривал с покупателями. Она терпеливо ждала, когда он закончит все расчеты, и опасливо поглядывала на полузнакомых людей. Теперь уже никто не знал, кого следует опасаться. Шахские шпионы ходили всюду.
– Я извиняюсь, Ройя-ханум, но мне нужно заполнить бланки заказов. У меня инвентаризация, – сказал господин Фахри, когда ушел последний покупатель.
– Конечно. – Его прямота застигла ее врасплох, но может, он просто был слишком занят. – Я просто подумала, нет ли у вас… чего-нибудь для меня?
Звякнул колокольчик, и они оглянулись на дверь. Какая-то женщина быстро повернулась к ним спиной, и Ройя не видела ее лица.
Господин Фахри, казалось, онемел от неожиданности.
– Подождите минутку, – рассеянно сказал он Ройе.
Он скрылся в подсобке и пробыл там дольше обычного. Наконец вернулся с конвертом. Ройя испугалась – ведь он не спрятал его в книге. В руках господина Фахри конверт выглядел беззащитным и опасным. Она пожалела, что книготорговец не убрал его в книгу.
Он словно прочел ее мысли.
– Когда тут никого нет, я могу просто отдать вам письмо. Сейчас его можно не прятать.
Ройя посмотрела по сторонам. Женщины нигде не было видно.
– Ой, – сказала она. – Я просто подумала, что… ну, не важно. Спасибо.
Она взялась за конверт, но господин Фахри крепко держал его. На секунду Ройе показалось, что он передумал, и она решила, что, может, в дверь незаметно вошел полицейский, или та женщина, которую она только что видела, или, может, из-за полок внезапно появился подозрительный незнакомец.
– Господин Фахри?
Он с тревогой поглядел на нее, но разжал пальцы.
– Ступайте, Ройя-ханум. Ступайте. Но только… – Он шумно вздохнул. – Пожалуйста, будьте осторожной.
– Конечно, – сказала Ройя, озадаченная его тоном.
* * *
Письмо было кратким, но в нем было все.
«Я больше не могу выносить это. Я возвращаюсь. Я все тебе объясню. Пожалуйста, прости меня, Ройя-джан. Я знаю, что тебе было нелегко. Я не хочу, чтобы мы снова разлучились. Я не могу дождаться, когда буду с тобой, по-настоящему буду с тобой. Знаю, свадьба запланирована на конец лета. Знаю, что твоя мать готовится к ней. Но я хочу предложить тебе вот что. Ты пойдешь со мной в отдел браков и разводов? Мы совершим там короткую официальную церемонию и станем законными супругами. Для меня это будет огромным счастьем. Если ты согласна, пожалуйста, напиши мне и отдай письмо г-ну Ф. как можно скорее. Мы поженимся, я обещаю тебе, любовь моя. Жди меня на площади Сепах, в центре, через неделю после сегодняшнего дня. Это будет среда, 28-е мордад
[3]. В полдень. Или чуть позже, если не успеешь. Мы встретимся там и раз и навсегда будем вместе. Радость близкой встречи поможет мне прожить эти дни.
В надежде снова увидеть тебя – очень скоро!
Ты любовь моя.
Бахман».
12. 1953, 19 августа. Государственный переворот
В ночь на 15 августа 1953 года полковник Насири и его соратники, офицеры шахской гвардии, явились к дому премьер-министра Мосаддыка с указом шаха о его аресте и смещении. Однако, как Ройя узнала впоследствии, Мосаддык заранее знал об этих планах и был готов ответить на них. Полковник Насири был арестован и объявлен предателем. На следующее утро Баба, всегда слушавший «Радио Тегерана» ровно в шесть часов утра, даже стукнул по приемнику, потому что он молчал. Наконец, часом позже, дом наполнили громкие звуки военных маршей. Вероятно, Баба включил полную громкость, надеясь хоть что-нибудь услышать. Диктор сообщил стране о предательской попытке переворота. Потом выступил сам премьер-министр Мосаддык; он объяснил, что шах и иностранные державы пытались совершить государственный переворот, но проиграли. В стране все нормально. После этой новости Баба не мог прийти в себя целых пятнадцать минут.
– Все в порядке, Баба. У них ничего не вышло, – заверила его Ройя.
– Мне просто не верится, что они решились на такой шаг, – заявил помрачневший Баба.
– Но их планы провалились. Мосаддык в безопасности. Все скоро наладится, – сказала Ройя, успокаивая отца, а заодно и себя. Через несколько дней она увидится с Бахманом, и все будет хорошо.
В новостях они услышали, что шах с женой ночью улетел на самолете в Багдад.
Баба был в ярости.
– Какой позор! Он пытался свергнуть замечательного премьер-министра, а потом сбежал, когда ничего не получилось! Вот что бывает, когда ты позволяешь алчным империалистическим странам диктовать тебе условия. За этим стоят британцы, попомни мои слова. Возможно, и американцы.
– Американцы? Они никогда не пойдут на такое. У них не хватит на это опыта, – возразила Маман.
В душе Ройи боролись облегчение и страх. Бахман оказался прав: против Мосаддыка готовился заговор, и указом шаха на его место был даже назначен генерал Захеди. Но Мосаддык, слава Аллаху, разрушил коварные планы. В последующие дни прошли аресты все новых и новых заговорщиков, и Ройя считала дни и даже часы. Она не могла дождаться, когда наступит среда. Больше всего ей хотелось увидеть Бахмана. В безопасности ли он? Был ли он как-то связан с недавними событиями? Если нет и он просто прятался, что он думал об этом безумии?
На следующий день после попытки переворота Ройя и Зари вышли из дома, но не решились уйти далеко. Всюду стояли полицейские. На улицах висели фотокопии шахского указа о назначении премьер-министром генерала Захеди.
– Как же они сумели так быстро напечатать столько копий указа? – удивилась Зари.
Ройя пожала плечами.
– В Америке есть машины, умеющие делать много копий, – сказала она.
– Ты тоже веришь в теорию заговора? – спросила Зари.
– Джалех Табатабаи сказал…
– Джалех Табатабаи – пророссийский коммунист, сама знаешь. Америка не имеет к этому никакого отношения.
Ройя была бы и рада согласиться с сестрой. Из фильмов, шедших в «Метрополе», романов, продававшихся у господина Фахри, и песен Синатры, звучавших у Джахангира, Ройя знала роскошную Америку, полную великолепных людей, которые часто целовались. Ей нравилась такая Америка и не нравилась та, которая была способна устроить в стране заговор и свергнуть законное правительство.
В понедельник Баба вернулся с работы и сообщил, что демонстранты пришли с южной окраины города на площадь Бахарестан и сбросили статую шаха Резы. Они избивали полицейских, грабили и поджигали здания.
– Почему сторонники Мосаддыка так бесчинствуют сейчас? – спросила Маман. – Ведь их Национальный фронт победил. Зачем они без нужды обостряют ситуацию?
Баба удрученно потер лицо ладонями.
– Я даже не уверен, что это сторонники Мосаддыка. Возможно, это наемная толпа.
– Кто стал бы им платить? Кому это нужно? Шах сбежал из страны – его сторонники поджали хвост. Кто станет платить людям, чтобы те громили дома? – В голосе Маман звучало недоверие.
Баба не ответил. Но Ройя знала, что в организации массовых беспорядков и преступлений он подозревал иностранные державы, в том числе Америку. Но он, конечно, ошибался. Ей хотелось верить в романтическую Америку, знакомую ей по фильмам, а не в зловредную и коварную «иностранную державу».