– Прости, прости, прости! – повторял парень, или ей показалось, что именно это говорил Самуэль, поскольку он ужасно запыхался, и его язык буквально лежал на плече, ну а потом Паула обнаружила, что у него на лбу не только пот, но и…

– У тебя кровь, Самуэль!

– Да, знаю. Никто за мной не гонится?

– Нет, не похоже. – Паула огляделась, снова насторожившись. – Я слышала крики и…

Самуэль был вне себя. Его глаза налились кровью, теперь он даже не замечал Паулу. Он начал кричать, схватившись за голову:

– Блин! Блин! Блин!

Паула пыталась успокоить его, но это оказалось бесполезно. Он находился рядом с ней, но сам был в другом месте.

– Что случилось, Самуэль? Давай я провожу тебя до больницы или куда захочешь.

– Нет, не надо, пусти меня! – С этими словами он отстранил ее. Он не толкал Паулу, но и не был вежлив, он просто убрал ее с дороги.

Паула попятилась.

Парень достал ключи, уронил их, наклонился, чтобы поднять, и чуть не уронил снова. Он был на взводе.



Я не знаю, была ли это паническая атака или тревога. У меня бывали тревожные состояния, и хотя я не врач, я понимаю, что у Самуэля было что-то другое, он вел себя как безумный, не смотрел на меня, постоянно ударял себя по голове и повторял: «Блин». Я пыталась успокоить его, хотела обнять, чтобы он присмирел. «Самуэль, дыши, дыши, пожалуйста».

Он не говорил, что произошло, он находился далеко от меня, совсем в другом месте. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить все части воедино и сообразить, что парень в беде.

Это было очевидно. Я хотела помочь ему. Не для того чтобы стать феей-спасительницей. Если честно, я даже представила, каково это – провести с ним несколько часов в приемном покое и помогать ему… но, кроме того, мне действительно хотелось, чтобы Самуэль знал: он может рассчитывать на меня, как на девушку из купленного японского комикса. Я пыталась поддержать его, но он не смотрел на меня… Его взгляд был пугающим, он озирался по сторонам, как будто кто-то собирался напасть на него и убить.

Я никогда не видела его таким и, возможно, никогда больше не увижу, но если судьба и забросила меня сюда, то только для того, чтобы помочь ему, даже если он это отвергал. Я попыталась схватить его за руки, но он вырвался. Он достал ключи, уронил их и опять принялся озираться по сторонам, словно убийца мог выскочить из-за угла. Он открыл дверь и крикнул мне с порога: «Иди домой, быстрее!»

Я не верю в зомби, но если бы он сказал мне в тот момент, что бежит от них, я бы поверила. Точно. Я, конечно, послушала его и побежала, и бежала, пока не закончились силы. Наконец я увидела людей, и они не мчались сломя голову мне наперерез, но я ведь лишь выполняла приказ, который дал мне Самуэль. И вдруг я почувствовала себя такой глупой и тупой идиоткой, что захотела плакать. Но я сдержалась. Я не ревела. Нет. Невозможно поверить, что я потеряла голову из-за парня, который был не в состоянии посмотреть мне в лицо, оказался неспособен защитить меня в случае потенциальной опасности и не мог сам себе помочь. Клянусь, у меня не возникло никаких корыстных намерений, я просто хотела быть хорошим человеком и делать добро, как пообещала раньше, и мне сразу стало ясно, что испуганному мальчишке с глазами, налитыми кровью, нужна поддержка.

Я даже не знаю (или мне все равно), чем он занимается, была ли проблема связана с уличными бандами, наркотиками… или это дела его брата Нано, но когда я стояла возле дома Самуэля, чистая и хорошая, протягивая парню руку помощи, он отверг ее – и для меня все разделилось на время до и после той сумасшедшей встречи. Вы не решаете, в кого влюбиться, как и когда (какая чушь), поскольку если вы контролируете свое мышление, то должны контролировать и чувства, но мое чувство – мчащаяся лошадь, и очень трудно поймать ее и взять в узду, чтобы посмотреть ей в глаза и сказать: «Прекрати, он тебе не подходит, он тебя не любит и никогда не полюбит. Перестань посылать энергию любви в совершенно пустое место и используй ее для чего-то другого».

Но я не представляю, как это сделать.

Если бы в тот момент кто-то предложил мне волшебную кнопку, которая вычеркнула бы Самуэля из моей головы и сердца, я бы обязательно нажала на нее: он не заслуживал любви. Он понятия не имел о моих чувствах, а, если бы и узнал, его реакция оказалась бы точно такой же, вернее, никакой.

Это случается со мной не в первый раз. В седьмом классе я безумно влюбилась в Бласа, милого мальчика, с которым познакомилась в театральной студии. Я написала ему длинное письмо с признанием, он ответил на послание, но вел себя довольно равнодушно.

Это открыло мне глаза, я догадалась, что на самом деле вовсе не влюблена в него – он мне нравится… и все.

Но даже если Самуэль посмотрит на меня в упор и скажет, что я самый отвратительный человек во вселенной, я буду любить его – в большей или меньшей степени. Почему? Я могу ответить, в чем суть, в чем причина моих безумных чувств! Самуэль – моя первая настоящая любовь, я думаю, эта мысль пришла мне в голову не просто так. Он сочетает в себе не только все, что мне нравится в нем одном, но и все, что мне нравилось в тех мальчиках и молодых людях, которые когда-либо привлекали меня.

Это как мозаика, лоскутное одеяло из жизненных воспоминаний, связанных с любовью.

Впервые я ощутила влюбленность или нечто подобное, когда мне исполнилось пять, – по отношению к Эстебану, моему крестному. Он был очень взрослым и казался мне старым, в то время ему было, наверное, года двадцать четыре. Иногда он приходил к нам в гости и давал мне монетку, которую вытаскивал из-за уха, а я смеялась. Я чувствовала себя в безопасности, когда забиралась к нему на плечи и притворялась пони с крыльями, как в мультсериале «Мой маленький пони». Эстебан погиб в аварии на мотоцикле, когда мне было восемь лет, и я никогда больше не видела его улыбки, пока не встретила Самуэля.

Кстати, после Эстебана я влюблялась еще несколько раз… в Леонардо, мальчика из компьютерного класса, в Бернарда и в того гея – приятеля и коллегу моего отца, и у каждого из них имелось нечто общее с Самуэлем: длинные черные ресницы, густые волосы… поди знай.

В двенадцать лет меня отправили в языковой лагерь учить немецкий, и там я сходила с ума по Хуго (имя звучало почти как «Юго»). Я не очень хорошо его понимала, он был американцем, а мой английский оказался довольно слабым, меня смущал акцент парня, но мы были неразлучны в течение трех недель смены. Мы постоянно тусовались, и, кстати, уже тогда у него, тринадцатилетнего, было атлетическое и загорелое тело, как у Самуэля. Не знаю, стоит ли упоминать о Дэниеле Рэдклиффе, хотя ладно, скажу.

Я влюбилась в него, ну, в Гарри Поттера, и очевидно, что он и Самуэль очень похожи. Однажды в «Ла-Кабанья» я говорила об этом с друзьями, и Горка согласился со мной, хотя Жанин сказала, что они ни капли не похожи.

А если вернуться к Бласу… Блас не был любовью, но мое чувство стало неким рубежом, и у парня был такой вздернутый нос. Но моя настоящая любовь, та, которая действительно оставила след, – самая глупая и иррациональная, которую только может испытывать девушка. Это любовь к отцу. Нет, не инцест, а безусловная любовь. Я не забуду, как Самуэль обратился ко мне по имени у себя в доме в тот день, когда я попросила попить воды, я будто услышала голос отца, который звал меня во весь голос. Его рот… Вот почему я полюбила Самуэля… он уникальный, несравненный и, самое главное, – единственный, он представляет всех тех мальчиков, которых я любила и которых, так или иначе, всегда буду любить.

Я всегда буду любить его.

Пройдет время, я встречу других, снова влюблюсь, и моя прежняя любовь будет казаться чем-то незначительным, но сейчас я знаю, что это правда, то, что я чувствую, – правда, поскольку этот необъезженный конь бежит внутри меня, и я не в состоянии набросить на него узду.

Паула заметила, как что-то изменилось в ее душе, она поняла вещи, которые считала непонятными. Она знала, что тайная любовь будет надолго спрятана в маленькой коробочке и она постарается сохранить ее, хотя Самуэль, вероятно, никогда ни о чем не догадается. Она не хотела быть пресмыкающейся дурочкой, которая теряет самообладание и достоинство, когда парень приказывает ей бежать. Она не желала, чтобы любовь могла управлять ею, как марионеткой. Она оборвала эту нить и почувствовала себя хрупкой и обнаженной, а потом заплакала, но не от горя, а от тоски, когда осознала, что больше не будет той девушкой, которая позволила увлечь себя эмоциям. Девушкой, которая сама подпитывает свой двигатель любви.

Как же прекрасно любить кого-то, и было чудесно, что он заставлял ее чувствовать, но оказалось так несправедливо, что она низведена до персонажа второго плана в своей собственной жизни.

Она могла пойти к Горке, но в этом не было никакого смысла. Она могла бы проведать Жанин, но решила, что подарок подождет, и вернулась домой, поцеловала маму, отправила сообщение отцу, написав, как он важен для нее, и наполнила ванну горячей водой. Прежде чем залезть туда, она посмотрела на себя, обнаженную, перед зеркалом, и ей понравилось то, что она увидела. Много раз она ненавидела свою женскую сущность. Ей было тяжело, когда у нее начались месячные: все смотрели на нее свысока, а она всегда избегала чувствовать себя женщиной, предпочитая быть девочкой, но теперь, когда она увидела себя без одежды, она искренне улыбнулась.

* * *

Жанин вернулась в школу. Ей не хотелось сидеть дома, это казалось неправильным, и хотя родители, совершенно потрясенные случившимся, пытались убедить дочь в обратном, она надела форму. Темный жакет с красной отделкой и соответствующая юбка.

Это было почти как протокол, как гейша и чайная церемония. Это напомнило ей о том, как она впервые надела форму «Лас-Энсинас». Жанин ненавидела ее, считала, что та символизирует множество ужасных вещей, и часто думала, что форма превращает мальчиков и девочек в нейтральных существ, лишенных индивидуальности.

Каким бы стал «Лас-Энсинас», если бы каждый мог одеваться по-своему? Жанин предполагала, что подростки по-прежнему создавали бы кланы, причем гораздо более яркие, но ей казалось, что носить форму в двадцать первом веке – классовый и старомодный подход. Тем не менее школьная одежда была красивой. Девушка дополнила ее любимой брошью в виде щита, решив, что теперь она, Жанин, – одна из тех волшебных девочек из историй, которые она читала, этакая Сейлор Мун[57], которая проводит пальцами по серебряному кристаллу и превращается в супергероиню.

В то утро Жанин чувствовала себя очень маленькой, и любая глупость, подкрепляющая ее мужество, какой бы нелепой та ни была, делала ее хоть на капельку сильнее. Однако девушка сильно нервничала. Отец припарковал машину перед школой и спросил, не хочет ли она, чтобы он проводил ее до класса, но она, разумеется, отказалась. Он добавил, что если будет совсем тяжело, она может взять несколько свободных дней, директриса все поймет, но Жанин сказала «нет».

– Я в порядке, папа, и вовсе не трусиха. Так или иначе, но мне придется учиться в «Лас-Энсинас», и я предпочитаю ничего не откладывать до завтра. Знаешь, что я говорю во время эпиляции ног? Это, наверное, глупо, но я всегда предупреждаю Берту, чтобы она срывала восковую полоску без предупреждения, не позволяя мне думать о боли… и сейчас я ощущаю себя в похожей ситуации.

Отец кивнул, поцеловал дочь в щеку, сказал, чтобы она позвонила ему, если ей будет трудно, и пожелал хорошего дня. Жанин решила, что справится. Ведь, увидев граффити на шкафчике, она набралась храбрости и превратила уродство в нечто красивое, и теперь она планировала поступать так же: избегать плохого и извлекать из любого момента позитив.

Как и в каждом подростковом фильме, который она когда-либо видела, ученики расступались и шушукались, где бы она ни оказывалась, но никто не подходил, чтобы спросить ее о чем-либо. Никто не положил руку ей на плечо в знак поддержки. Это не имело значения, Жанин не нуждалась в ложном сочувствии от кучки подростков, которые всегда игнорировали ее и толком не знали о ее существовании… до сегодняшнего дня. Им стало известно, что она – хорошая героиня в школьной истории и одновременно жертва, хотя Жанин начинала ненавидеть это слово, поскольку оно ранило ее, а она чувствовала себя героем.

«С Чудо-женщиной[58] случается много плохого, но она не жертва», – подумала она. Все шло более или менее по плану.

Первым предметом был тот, который она ненавидела больше всего: физкультура. Жанин не понимала, почему их, вполне взрослых и способных самостоятельно заниматься спортом, заставляют играть в дурацкий баскетбол или во что-то еще. Она полагала, что это способ оправдать затраты на строительство и амортизацию спортивных объектов. Она терпеть не могла физкультуру, не потому, что была ленивой, а как раз потому, что не любила переодеваться вместе с другими девочками.

Жанин была довольна своим телом: оно ей нравилось, девушка не испытывала к себе ненависти, как анорексички, но если в раздевалке были девочки из параллельных классов, она видела, как за ней наблюдают, и чувствовала себя неуютно. Как если бы вы заказали гамбургер в ресторанчике, а официант заявил вам: «Уверена, что не хочешь салат, красотка?» Вот так.

Когда она добралась до раздевалки, там было мало народа. Сейчас у Жанин был другой темп, она шла медленно и знала, что если опоздает на урок на пять минут, то ей никто ничего не скажет.

И она предпочла опоздать, чтобы никто не приставал к ней с расспросами.

Вдруг в раздевалку вошла светловолосая девушка с полуразрушенной, вероятно от булимии, зубной эмалью и слишком вычурной для «Лас-Энсинас» прической.

Девчонку звали Венди: Жанин не знала ее фамилии, но пересекалась с ней пару раз в столовой или в коридоре. Ее сопровождали два несмешных клона. Она выглядела как поп-певица с телохранителями, но вместо здоровенных громил это были две симпатичные девушки, слишком сильно накрашенные… они, наверное, могли бы запросто пофлиртовать с кем-нибудь на вечерней улице, если бы возникла такая необходимость.

Венди громко стукнула по шкафчикам, и девочки, которые переодевались, быстро слиняли, истолковав это как приказ выметаться.

А Жанин продолжала спокойно переодеваться. Никто больше не посмеет ударить ее! В общем, она продолжала заниматься своими делами в неторопливом ритме. Она знала, что в школе обязательно произойдет нечто неприятное, и была внутренне готова. Конечно, ей не нравилась напряженная ситуация, но она спокойно справилась с паникой, думая, что она сильная и все контролирует, а самое главное, у нее есть волшебная брошка. Даже несмотря на то, что она сняла рубашку и оставила ее аккуратно сложенной на скамейке.

И вот она, Жанин, в нижнем белье, стояла напротив Венди, приготовившись к схватке вне ринга.

– Кем ты себя возомнила, жирная уродина? – начала вновь пришедшая, сразу переходя в наступление. – Думаешь, кто-нибудь поверит, что он ударил тебя? Всем плевать на записи с камер наблюдения! Теперь ты должна пойти в полицию и забрать заявление, или, клянусь, я разобью твою рожу. Мне семнадцать, и я не боюсь, что со мной может что-то случиться. Что? Тебе нравится мой парень? Он уже сказал мне, что ты давно домогаешься его… вместо того чтобы смириться, ты придумала всю эту чушь.

– Прости, – ответила Жанин, надевая спортивные шорты, – я не знаю, кто ты, и я не обязана объясняться с тобой.

– Не знаешь, кто я? Что ты несешь, жирная свинья? Ведь ты и есть свинья. Посмотрите, какая она толстая. Тебе не противно быть такой?

Венди оказалась весьма предсказуема, и, несмотря на красоту, не отличалась остроумием. Ничто из сказанного ею не заставило сердце Жанин затрепетать. Наоборот, насмешки и оскорбления сделали ее взрослее, а молчание и скупость на слова раздражали приятельницу Марио, и теперь она не знала, как к этому делу подступиться. Она-то надеялась с самого начала внушить сопернице страх.

В последующие секунды Жанин надела футболку, носки и кроссовки, а Венди продолжила череду оскорблений: королева предсказуемости и двое ее сопровождающих в пустой раздевалке.

Жанин между тем закончила завязывать шнурки на белых кроссовках и выпрямилась.

– Если вы не возражаете… – сказала он безмятежным тоном, проходя мимо блондинки и ее клана. Она покинула раздевалку, оставив эту троицу в состоянии изумления, и, когда уже никто на нее не смотрел, глубоко вздохнула, взяла себя в руки и вошла в спортзал победительницей.

Все были удивлены, увидев, что Жанин безмятежно улыбается, но ведь она только что победила одного из злодеев.

Ее оскорбила совершенно ужасная девица, но, как говорили наши бабушки, в одно ухо влетело, а из другого вылетело. Да, Жанин выиграла бой.

А вот ее противнице было не по себе. Венди Мойра (таково было ее полное имя) заметила, что хамские выпады только взбодрили соперницу в трехминутной мини-битве в раздевалке.

Меня зовут Венди Мойра, но когда мне исполнится восемнадцать, я изменю свое имя. Мой отец – чокнутый хиппи, он слишком много раз перечитывал «Питера Пэна»[59] и хотел, чтобы я навсегда оставалась маленькой девочкой. Как видите, я не такая. Хотя я была потерянным ребенком… вроде того. Я очень зла из-за истории с Марио. Нельзя сказать, что мы пара, но мы трахались почти каждый день с начала учебного года, и это, нравится кому-то или нет, дает мне определенные права, например защищать его, пытаться сохранить его честь. И если гребаная тюлениха будет болтать о Марио всякие гадости, а я захочу ее припугнуть, то я так и поступлю. Ладно, я не могу много сделать: толстушка, о которой идет речь, теперь под прицелом всех учителей, и мне есть что терять, но я найду способ заставить ее заплатить… Мой парень не злоумышленник, Марио не такой. У него своя дорога, но он никогда никого не ударит, он и руки на меня не поднял. По слухам, есть записи с камер наблюдения и тому подобное, но я не верю. Очень легко исказить увиденное, особенно если на роликах нет звука. Может, девчонка просила ее стукнуть, поди знай, существует уйма вариантов. Мне ужасно жаль его, он хороший и не заслуживает того, чтобы его называли абьюзером. Если вы почитаете, что о нем пишут в «Твиттере»… Люди любят находить козла отпущения и выплескивать на него дерьмо. Марио сравнивали с насильниками, обвиняемыми по делу «Ла-Манада»[60], и прочими монстрами. Ладно, я думаю, это несправедливо, и если в мире нет справедливости, то, возможно, я должна сделать так, чтобы она появилась (хотя и не знаю, каким образом). Я буду действовать решительно.

Я бы хотела, чтобы Марио стал свидетелем того, как я оскорбила эту девку! Увы, он не хочет со мной встречаться, я понимаю, он скрывается и не желает никого видеть и постоянно говорить об одном и том же. Надеюсь, конфликт разрешится и жирную суку посадят в тюрьму за клевету на моего парня. Это просто полный отстой.

* * *

Мелена знала, что сегодня состоится вечеринка по случаю окончания учебного года. Она считала, что история с вечеринками и попытками руководства «Лас-Энсинас» заставить учеников общаться друг с другом – чушь и абсурдная ловушка. Девочки наденут самые пафосные платья, а мальчики загрузят свои фотографии в смокингах в соцсети, причем будут высовывать языки, гримасничать или делать вид, что они рок-звезды. Ей не нравилась подобная затея, но ей не нравилось многое из того, что положено людям ее возраста. Она была хейтером? Да, и хорошо осознавала причину. Она никогда не чувствовала себя ни ребенком, ни подростком. Она перешла из пятилетнего возраста сразу во взрослую жизнь.

Хотя это не совсем так, иногда Мелена ощущала себя маленькой и незрелой. Порой она вела себя как глупый ребенок, особенно когда принимала наркотики. В такие моменты бегства от реальности ее необузданное «я» (как и желание танцевать и делать безумные вещи) раскрепощалось.

Сегодня Мелена чувствовала себя не очень хорошо. Она выглядела неплохо, но в организме бушевали всевозможные расстройства, включая и проблемы с кишечником. Она плохо питалась и в неурочное время, и это означало, что иногда ей ужасно хотелось есть, а потом она чувствовала себя объевшейся… и часами сидела в ванной комнате. Но хуже всего обстояло дело с ее головой. Когда она не принимала наркотики, то ощущала нечто странное. Как будто череп наполнялся маслом и мозг плавал в густой жидкости.

Когда она поворачивалась, мозг тоже поворачивался вместе с ней, но из-за воображаемого масла это происходило на пару секунд позже и вызывало головокружение. Она двигала глазами, как пушистая электронная игрушка Фёрби, или так ей хотелось думать: она представляла себе механизм, который медленно открывает ей веки. А если добавить сюда отсутствие гигиены и залысины на голове, ставшие более заметными из-за сальных прядей волос, то да, Мелена была не в лучшем виде.

С одной стороны, она не хотела идти на вечеринку, но с другой – ее туда тянуло. Конечно, она уже отреклась от всего, что имело отношение к прежней жизни, к стабильности, к друзьям, к появлению в школе, к позерству… Но какая-то часть внутри нее, крошечная частичка, которая почти не давала о себе знать, думала, что вечеринка – отличный способ вернуть контроль над своей жизнью. Мелена не могла весь день оставаться грязной, полуголодной и быть под кайфом. Она не могла жить в неопределенности, гадая, вернется ли мать, отберут ли у нее дом, умрет ли она, Мелена, от передозировки или ее найдут утонувшей в собственной рвоте. Кстати, последний образ очень часто повторялся.

В итоге у Мелены было несколько вариантов.



A. Остаться дома, позвонить в пиццерию «Папа Джонс», заказать три средние пиццы и продолжать смотреть фильмы с субтитрами на «Нетфликсе».

Б. Пойти на вечеринку и обдолбаться, устроить жалкое шоу, говорить всем правду в глаза и красиво уйти.

В. Вариант Б, но в лайт-версии: пойти на вечеринку, не привлекать к себе лишнего внимания, возможно, поговорить с друзьями, попросить помощи, поплакаться и так далее.



Она пока не знала, какой вариант выбрать, но ясно было одно: об А не может идти и речи. Она подумала, что если примет ванну, долго полежит в ней, то, вероятно, полностью прочистит мозги.

Она так и сделала: наполнила огромную ванну своей матери и поплавала в буквальном смысле слова. То была нелепая и неэкологичная трата воды, но Мелена посчитала, что заслужила отдых.

У нее немного закружилась голова, и она смыла пену холодной водой, что всегда ее успокаивало. Мелена вытерлась и постаралась не пугаться, увидев волосы на белом полотенце. Ей пришлось отвести взгляд. Она включила музыку и танцевала, пытаясь поднять себе настроение, бродила по дому в полотенце, а когда песня достигла кульминации, сорвала с себя полотенце и бросила его на ковровое покрытие.

Ей захотелось накрасить ногти, хотя раньше она никогда этого не делала, поскольку считала занятие глупым: коралловый для рук и темно-красный, почти черный, для ног.

Она заглянула в свою гардеробную, но все ей показалось скучным и унылым. Возможно, виной стало понижение серотонина. Когда вы принимаете наркотики, лекарства и прочие вещества, эмоции скачут как на американских горках. Вы можете ползать по полу, думая о смерти, а потом визжать от переполняющих вас чувств. Мелена не испытывала радости, но в теле появилось странное чувство покалывания, как будто она знала, что поступает правильно и примерка нарядов принесет ей что-то хорошее. Внезапно Мелена ощутила себя феминистской версией Маколея Калкина в фильме «Один дома»[61], почесала подбородок, как будто что-то задумала, и голая побрела в коридор.

Зачем надевать старомодное, скучное платье серой мыши, если она имела доступ к огромному музею моды, которым была гардеробная матери? Мелена часто сомневалась в покупательной способности Аманды, ей казалось, что родительница разоряется, но тот факт, что бывшая модель сохранила все наряды, заставил девушку понять: ситуация не столь критическая, ведь на белых вешалках-плечиках висели тысячи и тысячи евро.

Мелене не хотелось разыгрывать сцену из «Красотки»[62] и примерять все платья по очереди. Она выбрала несколько и сначала убедилась, что длина ей подходит, поскольку не являлась моделью ростом метр восемьдесят, каковой была ее мать.

Мелена немного сутулилась, имела маленькую. грудь, но отличалась стройностью, а если бы двигалась ровнее и была на пару сантиметров повыше, то, пожалуй, могла бы пойти по стопам матери без особых проблем. Но она не хотела даже думать о такой карьере, у нее была куча предрассудков по поводу модельного бизнеса. В общем, Мелена никогда не заморачивалась на этот счет. Кем же она хотела стать? Вопрос, надо сказать, слишком сложный, особенно когда ты стоишь голая перед шкафом, который ломится от дорогих платьев.

Мелена не знала имен дизайнеров (она слышала их в глупых разговорах, которые вела мать), но не могла запомнить, какие хорошие, а какие – нет. Она помнила только, что бабушка была дизайнером, ну а мать питала пристрастие к какой-то Вере Вонг, известной своими свадебными и прочими роскошными нарядами. Кстати, у родительницы имелось несколько вечерних платьев бренда этой дамы, весьма дорогих и почти неношеных. Самое красивое было с открытой спиной, глубокого лазурного оттенка. Лиф оказался сделан из легчайшей ткани, которая придавала ему некоторую рельефность, но все равно обрисовывала формы любого, кто мог в него вместиться. Юбка была приталенной, чуть выше колен, поэтому у Мелены не возникло никаких проблем.

Она посмотрела на себя в зеркало и поняла, что неотразима.

А потом внезапно осознала, какие излишества совершала ее сумасшедшая мать, покупая такое количество тряпок. Надевать их означало подниматься на самые высокие и радостные эмоциональные пики, которые они обе (мать и дочь) переживали в своих сердцах. Мелена откинула волосы назад, чтобы увидеть свои обнаженные плечи, и очень себе понравилась.

Мелена действительно себе понравилась.

Можно было пересчитать по пальцам руки, сколько раз девушка чувствовала себя комфортно наедине с собой, и теперь она, опьяненная роскошью, подумала следующее.



Платье хорошее, но если я надену босоножки «Джимми Чу», будет намного лучше. Я знаю этот бренд, потому что мама всегда клянется им, когда разговаривает со своими глупыми фальшивыми друзьями. Я смою лак с ногтей прямо сейчас, хотя коралловый неплохо смотрится с темно-красным, но он придает мне вульгарный вид, значит, все лишнее надо убрать… Не могу поверить, что собираюсь на гребаную вечеринку, честно. Я имею в виду, что, возможно, я приеду туда, а позже пойду в этом наряде в заведение «Кафе Берлин» и буду танцевать так, словно завтра никогда не наступит. Я не знаю, не хочу давить на себя. Я не останусь дома, мне надоело быть здесь. Начнем с обуви. У мамы размер больше, чем у меня, но поскольку нужны открытые босоножки, уверена, я что-нибудь найду.

И она, конечно, нашла. Как раз то, что искала: пара босоножек бренда вышеупомянутого малазийского дизайнера, с очень тонким носом и ремешками, выложенными разноцветными стразами, образующими неброский узор. Чудо. Она надела их и почувствовала, что летит. Мелена никогда не одобряла свою женственность, всегда жаловалась на юбки и платья, ассоциируя их с глупостью или отсутствием индивидуальности, но на самом деле в ее душе жила эстетическая нотка, благодаря которой она обладала вкусом и могла изящно сочетать вещи из гардероба. Она впервые оделась как знаменитость, и ей это понравилось. Представьте, что вы никогда не пробовали шоколад, поскольку считаете его вредным и не любите коричневый цвет или слышали, что это лакомство слишком калорийное… и вдруг оказались заперты на фабрике Вилли Вонки со сладкими реками, с плитками молочного шоколада с начинкой пралине и с горами из конфет. Наверное, вы бы впали в безумие, дав волю первобытным импульсам.

Вот и с Меленой случилось нечто подобное. Она, образно говоря, попробовала шоколад и уже больше ничего не хотела есть.

И совсем не важно, миф это или нет, но и шоколад, и ген высокой моды запускали эндорфины, поэтому впервые и без усилий Мелена улыбнулась.

Но улыбка продержалась на ее лице недолго. Очень недолго.

Пока она изменяла свой образ, а потом смотрелась в зеркало, висящее в коридоре, мать вернулась домой и с трудом поднялась по лестнице.

Когда Аманда очутилась в коридоре, ей не нужно было особо приглядываться, чтобы обнаружить дочь, одетую в одно вечерних платьев и обутую в пару ее туфель на высоких каблуках. Взгляды женщин встретились, как у героев фильмов о Диком Западе. Двенадцать метров прохода разделяли их, и любая могла без проблем достать оружие, но кто выстрелит первым? Кто первый заговорит?



Когда я увидела мать в коридоре, позади лестницы, я окаменела, и нейроны или гормоны ударили мне в голову, оставив перед лицом опасности. Я не знала, что делать. Не понимала, бежать ли к ней и плакать как маленькая девочка, бросившись на пол и обнимая ее ноги, или игнорировать, или мне просто стоило рассказать матери о своем одиночестве в те дни. Я, конечно, находчивая, но могла умереть от недоедания, оказаться в колонии для несовершеннолетних, могла совершить самоубийство (причем несколько раз была на грани этого).

На меня обрушилось множество воспоминаний, связанных с матерью. Мозг пытался найти какие-то хорошие моменты, но разум избирателен и не облегчил мне задачу…

А потом я начала тупо вспоминать день за днем, прокручивая в голове разные картинки из недавнего прошлого: как она била меня, словно хотела моей смерти. Она действительно ненавидела меня. А о чем она думала, стоя в коридоре и глядя на меня? Я не могла прочитать ее взгляд на таком расстоянии. Было ли это разочарование или шок из-за того, что она увидела меня здесь? Не знаю… Я задрожала и сделала два шага по направлению к ней, надеясь, что она не воспримет их как угрозу. Я хотела спросить мать о чем-то значимом: «Где ты была? Неужели я тебе безразлична?» Но я ничего не сказала, не успела, она опередила меня.



– Ты выглядишь смешно в этом платье.



Фраза прозвучала как оскорбление, но в ней не ощущалось презрения, это были искренние слова, идущие от сердца, почти как если бы мама хотела найти мостик к соучастию или сочувствию. Я не восприняла замечание как обиду. Матери показалось, что платье плохо на мне смотрится, поскольку оно не сидело на мне так же, как на ней, ведь у меня маленькая грудь, но я обернулась и посмотрела в зеркало, и поняла, что никогда в жизни не выглядела такой красивой.

Поэтому я не обиделась и сообразила, что мать просто сделала попытку к сближению и не собиралась, образно говоря, давать мне пощечину.

Она вздохнула так, как будто вместе со вздохом ее тело покидала душа. Мама держала в правой руке сумку, но затем безразлично бросила ее на пол. Я медленно подошла ближе, словно была укротителем львов. Не знаю точно, но могу предположить, что раз эти хищники жутко опасны, их сажают в клетку, держа на расстоянии и немного пугая.

И вдруг мое тело начало реагировать само по себе, без моего согласия, и я заплакала. Я потеряла контроль. Думаю, так случилось из-за химического коктейля, который я принимала, и, наверное, еще по одной причине. Хотя я и притворялась сильной, независимой, самостоятельной, железной женщиной, которая не страдает (кстати, у меня немного железа в крови), я до сих пор оставалась маленькой девочкой.



Мелена рыдала, как будто открылся невидимый кран или ее похитили косовские албанцы, а потом девушку освободили на глазах у ее семьи. Может, она действительно любила мать, а может, переволновалась, или ее беспокоила жизненная ситуация, психические проблемы и долгое отсутствие Аманды, которая наконец-то заявилась домой.

В общем, при виде женщины, стоящей в коридоре, она почувствовала успокоение, которое по какой-то причине привело к слезам.

Мелена хотела сказать что-то осмысленное, намеревалась начать разговор, но смогла выдавить только одно предложение, заикаясь от плача:

– У меня волосы снова выпадают.

Мать поджала губы и опустила глаза. Пристыженная? Вероятно. И Мелена, и Аманда вели себя странно, демонстрируя выражения и эмоции, сильно отличающиеся от тех, к которым они привыкли. В последний раз, когда они виделись, обе достигли пика напряжения и ненависти, и спуститься оттуда, пусть даже на самую малость, было похвально.

– Мам, ты и впрямь думаешь, что платье мне не идет? Я выгляжу нелепо? – спросила дочь, демонстрируя желание примириться.

Мать подняла глаза и покачала головой, снова перейдя на шепот.

– Это не твой стиль. Платье стоит больше, чем… Я не знаю.

– Я сниму его сейчас, просто сегодня в «Лас-Энсинас» вечеринка.

– А ты идешь? Мне несколько раз звонили из школы и говорили, что ты не посещаешь уроки. – Мать зажгла сигарету, которую достала из кармана безразмерного плаща.

– Ага. Я ничего не делала, только валялась, спала…

– Принимала наркотики, – перебила мать безо всякой язвительности.

– Да, так и есть.

Мать затянулась сигаретой и предложила другую сигарету дочери. Обычно Мелена не курила, но подумала, что будет правильно взять ее, как будто это трубка мира.

Мать никогда ей ничего не давала и не предлагала, и даже если это было то, что могло вызвать рак, Мелена не видела лучшего выхода, чем взять сигарету и затянуться.

– Мы заблудились, Мария-Елена. Мы в тупике… Это дорога без возврата. Я больше не хочу драться. Я знаю, что все вышло из-под контроля.

– Да, да, да, – подтвердила дочь.

– Но я подумала и сделала вывод. Я не люблю тебя, дочка. Правда. Я не люблю себя – и не могу никого любить.

Стук сердца Мелены, наверное, стал слышен издалека, не нужно было даже подходить к ней, чтобы заметить, как что-то внутри нее разбилось вдребезги. Она кинула сигарету на пол и, не потрудившись наступить на нее, направилась к своей комнате, пытаясь расстегнуть молнию роскошного платья, что было практически невозможно.

– Ты ее сломаешь, – сказала мать нейтральным тоном. Сдержанность в ее голосе несла в себе отголоски привычных успокоительных средств.

– Пусть ломается!

– Вернись, дочка. Я хочу поговорить…

– НО Я НЕ ХОЧУ ГОВОРИТЬ! – заорала Мелена, практически изрыгая пламя на мать и все более яростно борясь с платьем.

– Мне нужно сказать тебе кое-что, выслушай меня.

– Вот и прекрасно! Тебе нужно мне что-то сказать! А что нужно мне? Что? А?..

– Мы говорим не только о тебе, дочка, не будь эгоисткой.

Если бы это была пьеса, то сейчас зрители бы подумали, что наконец-то наступит сближение между двумя антагонистами, и, обхватив плечи руками, затаили бы дыхание, наблюдая за свихнувшейся беднягой Амандой. Именно так и поняла Мелена происходящее. Мать не в себе, и невозможно ничего предпринять, чтобы ее спасти, поэтому она предложила себя, как кто-то предлагает свою голову гильотине.

Мелена вздохнула, развернулась и разорвала платье, чтобы попытаться выбраться из него, но не смогла, лазурная синева все еще крепко оплетала ее подростковое тело.

– Довольна? – спросила она с расстояния нескольких метров.

– Спасибо тебе, – прошептала мать, увидев, как дочь повернулась к ней. – Я была очень несчастна всю свою жизнь, дитя, всю жизнь… Может показаться, что дела шли хорошо, но это не так. Надо мной издевались. Постоянно. Люди обманывали меня… использовали мое тело… Не смотри на меня так, ты же в курсе, ведь про все печатали в журналах, а ты читала таблоиды, хотя я и просила тебя не делать этого. Я совершала ужасные вещи.

Я могла совершать их, потому что сама захотела… или потому, что меня заставили, а я не знала, как жить в обществе. Я до сих пор не понимаю, как общаться с мужчинами, с людьми в целом. Я была красивой и глупой, наверное, у меня просто на лбу написано, чтобы окружающие использовали меня. Но я ни о чем не догадывалась. А сейчас, когда дела идут совсем из рук вон плохо, а те, кто присосался, забрали все… в общем, именно теперь я осознаю, что нет пути назад. Как ужасно. И как жаль.

Но Мелена не испытывала жалости. Девушка никогда не видела мать такой открытой и хрупкой, но эту песню уже слышала, и та ее не волновала.

Однако Мелена увидела некую возможность и задумалась.



Это мой шанс, она сбрендившая и немного не в себе, но она не кричит. Сейчас или никогда, сейчас или никогда, если мать даст мне убедительный ответ, он может стать билетом в другую жизнь.



– Кто мой отец? – спросила Мелена, практически выплюнув фразу: ведь это был ее последний патрон в перестрелке.

Мать бросила на пол окурок, догоравший в пальцах, и улыбнулась дочери, посмотрев на нее потерянным взглядом.

– Ты думаешь, если бы я знала, кто твой отец, я бы еще не пустила ему кровь? Но я не знаю, детка. Я была куклой, которая переходила из рук в руки. Иногда по прихоти или ради любви, но почти всегда ради денег. Полагаю, тебя зачали на одной из тех вечеринок, на которые приглашали моделей. Тусовки, которые начинались с хи-хи и ха-ха, но заканчивались… Ты даже не можешь вообразить. Я могла быть с несколькими мужчинами за одну ночь, с парнями, которые платили очень много денег, чтобы делать со мной все, что они хотели. Твоим отцом мог стать любой, но я уверяю тебя, никто из них не был хорошим или надежным человеком.

В голове Мелены всплыло воспоминание о вечеринке в притоне, точнее, образ пожилого мужика, который накинулся на нее. Если бы она не была более-менее в сознании в тот момент, вернее, если бы ее не вырвало, Мелена могла бы совершить непоправимую ошибку и продолжить семейную линию непризнанных дочерей-бастардов. Очень часто девушка чувствовала, что она генетически несчастна, что, как бы она ни старалась поднять голову, она проклята. А то, что она не являлась плодом любви и родилась в результате разнузданных сексуальных отношений, лишь подкрепляло ее теорию.

Она крепко сжала кулаки. Ей было больно.

Если бы мать сказала, что Мелену искусственно зачали в пробирке в результате генетического эксперимента, это было бы столь же страшно. Девушка всегда фантазировала на тему идеального, прекрасного отца, который спасет ее, прискакав на белом коне. Когда она узнала правду, единственная надежда оказалась разрушена.

Стоя в коридоре возле лестницы, мать продолжала говорить, и каждое слово было как осколок стекла, который вонзался в тело Мелены, все еще облаченное в платье от-кутюр.

– У тебя нет отца, Мария-Елена. Нет и никогда не будет. Думаю, ты о нем мечтала. Но ты ничего не теряешь. Мой папаша издевался надо мной, пока я не ушла из дома в семнадцать… Я не рекомендую тебе иметь отца. И мать тоже, ты ведь понимаешь, каково это. Я пыталась любить тебя и очень старалась, но ничего не получилось. Никогда не получалось. Порой я ненавидела тебя больше, иногда меньше, ты отвечала тем же, а самой высокой степенью заботы о тебе было безразличие. И будет лучше, если я скажу тебе правду. Ты должна это знать, чтобы не было никаких сомнений в отсутствии чувств по отношению к тебе. Я уже никогда не полюблю. Я не люблю тебя, – говорила Аманда, глядя дочери в глаза. – Каждую ночь, ложась спать, я думаю, как было бы хорошо, если бы ты не родилась, если бы тебя не существовало на свете. Это очень тяжело, но я не вру и считаю, что ты готова все услышать. Ну что, Мария-Елена… Повторяю, я не люблю тебя.

Последнее «я не люблю тебя» из уст матери прозвучало как шепот, который пробился сквозь ее губы, накачанные гиалуроновой кислотой, и достиг самых глубин души Мелены. Она и раньше понимала, что родительница не испытывает к ней особых чувств, но услышать признание сейчас стало настоящей пыткой. Это было бессмысленно больно. Боль ради боли.

Мелена закричала, крик шел из ее нутра и нес в себе множество перемолотых страданий всей ее жизни. Разочарования, перемешанные с потерями, вылились в истошный вопль, от которого она подняла руки в инстинктивном порыве и, не осознавая ничего или же осознавая настолько, насколько могла в тот момент, подбежала к матери и сильно ее толкнула.

Вся ненависть и ярость была сосредоточена в ладонях Мелены, она хотела избить мать, которую в глубине души любила. Она толкала ее с тем же отчаянным желанием, с которым сдерживалась, чтобы не дать родительнице ответную пощечину в той роковой драке на полу, перед тем как женщина исчезла из дома.

Одного сильного толчка было достаточно, чтобы мать полетела вниз по лестнице. Она не могла даже попытаться удержаться за дочь или за перила, поскольку удар был очень сильным.

Все произошло как в замедленной съемке, мать полетела вниз, ударяясь о каждую ступеньку и катясь, как набитый мешок. В одном из поворотов тело перестало казаться человеческим и обрело странные детали: в скелете как будто появились новые суставы. Новый локоть, из-за которого рука разделилась на три части. Вращающийся позвонок, напоминающий позвонок змеи… Наконец она упала. Громкий удар головы о мраморную плитку вернул сцену в нормальное русло.

Замедленного движения больше не было. Остался только звук удара черепа об пол, который эхом отдавался в теле Мелены, как гонг, вечно повторяющийся в груди.

Кровь рекой стекала через волосы Аманды прямо на холодный белый пол. Мелена сбежала на три ступеньки вниз и поняла, что с такими каблуками она может быть следующей жертвой, летящей с лестницы, поэтому замедлила шаг и наблюдала за матерью издалека.

Та не двигалась: явно плохой знак. Неподвижность и кровь означали одно – гибель, и Мелене почудилось, что слово «смерть» беззвучным эхом прокатилось по дому.

Смерть, смерть. Она мертва. Смерть, смерть.

Девушка не хотела больше спускаться по ступенькам. Она начала паниковать и прошептала почти незаметное: «Мама», – причем настолько беззвучно, что никто не смог бы расслышать Мелену, даже если бы находился в двух сантиметрах от нее.

– Мама.

Слово из четырех букв, которое она обычно избегала говорить вслух, теперь имело больше смысла, чем когда-либо: то был способ Мелены цепляться за мир – и способ извиниться перед вселенной за содеянное.

У сцены может быть тысяча вариантов прочтения, но самый объективный, который прочитали бы присяжные, гласил: «Мария-Елена столкнула мать с лестницы». Мелена осознала масштаб произошедшего и медленно спустилась на первый этаж, стараясь не споткнуться, потому что туфли «Джимми Чу» не были созданы для таких ступеней. Каждый шаг лишь усиливал чудовищное чувство раскаяния и страха.

Мелена приблизилась к телу и приложила руки ко рту, будто пыталась скрыть собственное дыхание, как делают королевы крика – актрисы, которые снимаются в фильмах ужасов. Она не хотела, чтобы банальный звук ее прерывистых вдохов и выдохов потревожил мать.

Мелена слишком много плакала и была настолько потрясена случившимся, что слезные протоки объявили забастовку. Они высохли. Девушка опустилась на колени перед матерью, голова которой все больше и больше пропитывалась кровью, и хотела придать телу Аманды естественное положение (ведь в данный момент поза была очень сложной), но замерла… а спустя мгновение предпочла сделать то, чего никогда раньше не делала: свернулась калачиком, прижавшись к матери, как будто они обе собирались уснуть. Она не думала о том, что мрамор холодный и мама может замерзнуть, и не обращала внимания на лужу крови, которая постепенно разрасталась между ними… алый поток неумолимо приближался к лазурному платью. Это ее не беспокоило.

Она забыла обо всем и впервые почувствовала себя комфортно рядом с матерью.

– Доброй ночи, мама.

И в доме воцарилась тишина.

* * *

Когда Горка в пиджаке и галстуке появился в доме Паулы, он не был уверен, удастся ли ему затащить подругу на вечеринку или она будет смеяться над ним. Сусанна открыла дверь и вежливо поздоровалась с одноклассником дочери, хотя ей было трудно выбросить из головы образ красивого парня с оттопыренными ушами, целующего ее девочку, лапающего ее и лежащего сверху в миссионерской позе.

К счастью, Паула уже спускалась по лестнице. На ней было изумрудно-зеленое платье, а губы она накрасила ярко-алым – простое, но эффектное сочетание.

– Разве мы договаривались встретиться? – спросила она.

– Нет, но в групповом чате никто не отвечал, и я не знал, собирается ли кто-нибудь на вечеринку или я буду там один, – выпалил Горка, давая понять, что сам вызвался за ней зайти.

– Хотите, я вас отвезу? – спросила Сусанна.

– Нет, мам, мы закажем машину.

– Да, сеньора, просто как-то не очень круто приезжать на школьную вечеринку в родительской тачке. Вроде бы мы уже выросли, – попытался смягчить ситуацию Горка.

Последняя фраза заставила Сусанну представить его голым, занимающимся сексом с ее дочерью и непристойно кричащим: «Давай, Паула, мы теперь взрослые и занимаемся взрослыми вещами!»

Сусанна постаралась выбросить этот образ из головы и натужно улыбнулась.

– Конечно. Кроме того, мы отпускаем Лоренцо на ночь, ведь абсурдно заставлять его быть на работе, если мы обычно никогда не выезжаем по вечерам.

Последний комментарий показался всем снобистским хвастовством и вызвал неловкую паузу.

– Я схожу за колой, хотите что-нибудь? – предложила мать.

Ребята отказались и остались наедине.

Паула не была самой умной девушкой в мире, но без труда поняла, что происходит, и нарушила молчание, чтобы спросить друга, который широко улыбался:

– Зачем ты здесь, Горка?

Парень почувствовал, что его поймали, и положил руку на затылок, поглаживая волосы и смущенно ухмыляясь.

Наконец он поднял брови и признался.

– А как ты думаешь? Я хотел составить тебе компанию, Паула. Мне казалось странным оповещать тебя заранее, мне не по душе, чтобы ты чувствовала себя обязанной или поставленной в затруднительное положение. Ну а вся эта ерунда с предложением пойти на танцы – киношная чушь, а мы с тобой выше таких вещей, правда?

– Да, – ответила она и засмеялась. – Мне очень хочется пойти с тобой. Я с нетерпением ждала встречи.

Горка удивился, но ее слова звучали совершенно искренне, и это было главное.

– И знаешь что, Горка? Послушай, что я собираюсь тебе предложить: не хочешь ли пойти со мной на школьную вечеринку?

– Я не желал бы ничего более, чем быть вместе с тобой сегодня.

– Решено, – сказала она.

– Кстати, ты прекрасно выглядишь. Я не хотел ничего говорить, чтобы не спугнуть, но раз уж ты попросила сопровождать тебя… – Горка насмешливо повторил предложение Паулы насчет вечеринки, а она слегка стукнула парня по руке.

Молодые люди расхохотались, чувствуя себя чуть-чуть глупо, и, попрощавшись с вернувшейся Сусанной, вышли из дома.

Между прочим, Горка открыл дверь, как джентльмен, которым он и являлся, пропуская девушку вперед. Это в принципе старомодно, но мило и забавно.

Горка начал было искать машину с помощью приложения, но вдруг сказал:

– Паула, я ужасно рад, что мы вместе пойдем на вечеринку, но…

Она насторожилась и подумала, что сейчас они снова начнут перемалывать одно и то же: «Ты мне сказала», «Я сказал» (бла-бла-бла, бла-бла-бла), – поэтому сразу напряглась. Но внимательно выслушав Горку, она согласилась с другом.

* * *

Жанин открыла входную дверь. Она была в пижаме, с «гнездом» на голове, наподобие одного из тех гнезд аистов, которые можно увидеть на вершине колокольни, а в уголках ее губ виднелись следы «Орео». Конечно, Горка хотел пойти с понравившейся ему девушкой на вечеринку, но его больше радовало то, что он вместе с Паулой решил вытащить Жанин из ямы неприятных происшествий. Это ведь справедливо. В конце концов, они всегда были маленькой дружной компанией, и даже если сейчас все постепенно выплывает на поверхность, они должны оставаться сплоченной группой.

Какими бы они были друзьями, если бы не спасли Жанин от скуки?

– Ребята, спасибо, но я не пойду, – отказалась Жанин и покачала головой. – Мне до смерти лень. Все будут на меня пялиться, а когда напьются, станет еще хуже. Зачем мне лишние проблемы? Нет, серьезно, зачем подвергать себя унижению? Занятия – да, но вечеринка… Я пас.

Горка пристально посмотрел Жанин в глаза, положил руки ей на плечи и начал речь о том, как важно, чтобы хулиганы не оставались безнаказанными.

– Послушай, Жанин, если бы я думал, что тебе плохо, я бы первый надел шорты и принес «ПлейСтейшен», чтобы порубиться в «СингСтар»[63], но у тебя все прекрасно. Ты – суперская девчонка – и не собираешься падать духом только потому, что каким-то ленивым ублюдкам что-то нужно от тебя и они хотят поразвлечься. Да пошли они все, верно? Ты не заслуживаешь того, чтобы сидеть дома и есть «Орео», пока все будут отплясывать под реггетон[64], как думаешь? Ты не сделала ничего плохого, будет несправедливо, если ты пропустишь вечеринку. Если ты не пойдешь, я тоже не пойду.

– И я, – сказала Паула, сделав шаг вперед.

– Тогда мы все остаемся у меня, – добавила Жанин.

– Это то, чего ты хочешь? Хорошо. – Горка снял пиджак и переступил порог дома.

– МНЕ НЕЧЕГО НАДЕТЬ! – закричала Жанин.

Но в конце концов друзья убедили ее, и все бросились наверх выбирать наряд. Это было гораздо веселее и уж точно позитивнее, чем игра Мелены в «Красотку». Они выбрали простое платье, Паула выпрямила волосы подруги утюжком, и те стали выглядеть очень эффектно.

Ребята вызвали машину, и все трое отправились на вечеринку, одетые по высшему разряду.

* * *

– Ты ненавидишь Марину? – спросила инспектор очень обыденно, как бы меняя тему.

– Что? Нет. Конечно, нет.

Паула не знала, куда деваться. Вопрос застал ее врасплох. Она не хотела лгать, но и не собиралась вытаскивать на свет божий все свое грязное белье и эмоциональные конфликты, разоблачаясь перед кучкой взрослых незнакомцев, которые обращались с ней так, будто она действительно преступница.

– Ты в курсе, что нужно говорить правду?

Паула нервничала все больше и уже не представляла, что сказать. Она отдала бы любую из конечностей в обмен на то, чтобы отец находился рядом, тогда она, наверное, могла бы справиться с ситуацией. Она не хотела сидеть в участке и мечтала убраться отсюда. Так что она постаралась взять себя в руки и выглядеть максимально открытой, чтобы ее отпустили как можно скорее.

– Инспектор, меня в чем-то обвиняют?

– Нет, Паула, не волнуйся, мы просто намереваемся выяснить, что случилось с Мариной Нуньер.

– Я… я ничего не знаю о Марине и о том, в какие неприятности она попала. Я пришла на вечеринку где-то в половине седьмого, точно не помню. Могу проверить, потому что Жанин, Горка и я выложили фото в «Сторис» прямо у входа. Я была с ними, они могут подтвердить. Я танцевала и пила: кто-то подмешал в пунш алкоголь, я немного опьянела, но не более того. А что вы ожидаете от меня услышать?

– Ничего, только то, что ты делала, – очень спокойно ответила инспектор, не отрывая взгляда от девушки.

– Я танцевала с парнем, и мы уже собирались поцеловаться, но вдруг музыку прервали и вы сказали, чтобы все убирались из зала. Я больше ничего не делала. Это была моя ночь.

– Ага. Ты была с одноклассниками всю ночь.

Тон инспектора изменился, в вопросе прозвучал намек, что Паула что-то скрывает.

– Да, – категорично ответила Паула.

– Кстати, есть свидетели, которые подтвердят, что, когда Марина покинула зал, ты последовала за ней.

Паула восприняла последний комментарий как нападение, что, конечно, возымело свое действие. Она почувствовала себя загнанной в угол.

– К чему вы клоните? Намекаете, что я убила Марину? Это самое безумное, что я когда-либо слышала.

– Я ни на что не намекаю, а просто хочу, чтобы ты сказала правду.

– Да, хорошо, я ненавидела Марину! И несколько раз думала о ее смерти, не буду отрицать! Но мысли не делают меня убийцей. Пожалуйста… Я всего лишь ребенок!

– Марина тоже была ребенком.

Слова инспектора обрушились на Паулу как ведро холодной воды, и наступила тишина.

Глава 8

За те деньги, которые родители заплатили комитету «Лас-Энсинас», можно было бы приложить больше усилий и даже арендовать клубный зал для проведения мероприятия. Но нет, это была тусовка на территории школы с декорациями, свисающими с потолка, белыми и золотыми шарами-глобусами и довольно дрянным баннером, на тот случай, если кто-то уже ничего не помнил и подумал, что попал на Хеллоуин или торжество в честь празднования Нового года.

Когда ты подросток и напиваешься каждые выходные, устраивать вечеринку, где не подают алкоголь, – просто какая-то ерунда. Тем не менее это прекрасный повод посмотреть, во что одеты ваши товарищи, которые сменили школьную форму на нечто более крутое. Если бы подросткам пришлось выбирать лучший наряд, Карла стала бы единогласным победителем: на ней было красивое белое платье, и девушка выглядела потрясающе. Но ничего подобного не разыгрывалось. Единственной наградой, вручаемой сегодня, являлся приз «Лучший ученик» – тяжелый трофей, который давал возможность получения стипендии на обучение за границей.

Горка, Жанин и Паула знали о призе, но плевать на него хотели. В классе было три или четыре человека, которые положили глаз на награду, но никто из нашей троицы не захотел ввязываться в состязание. А приз выиграла Марина, и оказалось очень странно, что через некоторое время ее обнаружили убитой.

В общем, Марина поднялась за призом, хотя и находилась в состоянии растерянности и драматического восприятия жизни, в котором пребывала уже несколько недель. Ей было неуютно, она словно несла огромный рюкзак проблем за спиной. Она подошла, чтобы забрать награду, и извинилась, поскольку считала, что не заслужила ее. Надо сказать, она была далеко не единственной, кто считал точно так же. Несколько учеников схватились за головы, услышав ее имя: «Что-о?» Конечно, замешательство никоим образом не связалось с ВИЧ, наоборот, просто замечательно, что девушка с ВИЧ получила такую награду. Это был скорее вопрос усилий.

Никто не думал, что Марина приложила много стараний во время учебы, и даже ходили слухи, что у нее проблемы с марихуаной.

Речь сестры Гусмана оказалась искренней. Марина импровизировала на ходу, вызывая одновременно восхищение и ненависть. Она говорила осмысленно, ее посчитали одной из лучших, но в воздухе витала недосказанность. Затем она покинула зал – с тяжелой наградой в руках, а через некоторое время к выходу направился Самуэль, и все происходило под пристальным взором Паулы, которая была простым зрителем, наблюдавшим за зигзагообразной историей этой парочки.

Она понятия не имела, было у них что-то или нет, но одно ей стало ясно.

– Жанин, – сказала она, повернувшись к подруге, – тебе не кажется, что у Самуэля плохо идут дела из-за Марины? Я терпеть ее не могу, правда, я просто не выношу ее… Она мне не нравится. Я сейчас вернусь.

– Куда ты?

– Куда? В туалет.

Паула выскочила из зала немного расстроенная и бросилась в туалет, чтобы побыть наедине со своим возмущением. Она скорчила гримасу, потрогала волосы, пытаясь понять, что все видят в девушке, которая получила награду, и повторила классическое: «Что у нее есть такого, чего нет у меня?»

Она вышла из кабинки, вздохнула, поправила макияж и некоторое время стояла в одиночестве, уткнувшись в мобильный телефон.

Если честно, Жанин удивилась словам Паулы. Ее поразила стервозность, с которой Паула говорила о Марине, но ей были неведомы головоломки, которые сложились в голове подруги, и она не знала, что именно та имела в виду, когда упоминала Самуэля и Марину, которая, возможно, была его девушкой.

Паула тоже терялась в догадках, но не нужно быть детективом из романа Агаты Кристи, чтобы собрать все факты воедино. Самуэль всегда бегал за Мариной как собачка, а она не обращала на него внимания, когда не хотела, или дарила парню любовь, если у нее возникало желание… Обычное «дай и возьми», такое перетягивание каната. Паула относилась к этому довольно спокойно, но чувствовала, что Марина несносная и самовлюбленная девчонка, которая не думает о других.

Хотя, конечно, кто она такая, чтобы иметь мнение, если не знает и половины. Через несколько минут она вышла из туалета и вернулась на вечеринку, присоединившись к друзьям, и они больше не вспоминали ни о Самуэле, ни о стипендиатке. Мальчишки танцевали и прикалывались над всем: над праздником, над местом, где он проходил и над самими собой. По крайней мере, музыка была сносной, а с реггетоном, вопреки опасениям Горки, не переборщили: много диско, рока и поп-хитов, время от времени сдобренных медленными композициями. Когда зазвучал очередной медляк, Горка вытащил Паулу танцевать. Она упиралась и хихикала, а он говорил всякие глупости и смеялся. Жанин почувствовала, что ее обошли стороной, и решила прогуляться по саду. Она вполне справлялась с ситуацией. Разумеется, о ней сплетничали, но она с олимпийским спокойствием не обращала на это никакого внимания.

Хотя признаюсь, все это время я глазела в потолок. Когда я была маленькой, на меня очень повлиял фильм «Кэрри»[65]. Во-первых, из-за сцены с месячными в раздевалке и, во‐вторых, из-за кадров с ведром свиной крови. Думаю, она была свиная, я плохо помню. Я знаю, в школе есть ребята, которые считают меня смелой, но найдутся и другие (включая Венди), которые уверены, что я ведьма в истории с Марио. Представьте, что около меня спрятано ведро с кровью, а Венди ждет нужного момента, чтобы вылить его на меня… Но такое сложно вообразить, я же постоянно двигаюсь… ну а подружка Марио просто бездарна, я уверена, она бы поставила ведро рядом со столом с едой, думая, что я, толстуха, собираюсь провести время, поглощая пирожные (они, кстати, не содержат глютен: некоторые ученики его не переносят, а на вкус пирожные отвратительные, как опилки).



Когда кривляния Горки и Паулы уступили место настоящему танцу без ухмылок и глупостей, молодые люди посмотрели друг другу в глаза. Они уже собирались сделать то, о чем просили их тела (как тогда в спортзале), но у Горки внезапно зазвонил мобильный.

Это был один из тех входящих вызовов, которые заставляют вас бросить компанию. Звонила его лучшая подруга, страшно взволнованная и плачущая. Мелена говорила что-то невнятное и всхлипывала. Горка отошел от Паулы, он ничего не слышал из-за музыки и подумал, что Мелена снова под наркотиками или попала в беду. Последнее было недалеко от истины.

– Я плохо слышу, Мелена… Ладно… Я иду к тебе.

Горка направился к Пауле, чтобы предупредить ее и сказать о звонке, но неожиданно ситуация осложнилась еще сильнее: на сцену поднялась инспектор и заявила, что все должны организованно покинуть школу в связи с непредвиденным инцидентом.

Слухи распространялись со скоростью лесного пожара. Марина мертва. По крайней мере, так говорили. Подростки помчались к выходу, не обращая особого внимания на указания инспектора. Началась суматоха. Некоторые плакали, некоторые шептались, а другие нервничали и не понимали, куда идти, думая, что они могут оказаться следующими. Несмотря на это, несколько ребят пытались доиграть партию в бильярд. Полиция пока ничего не подтвердила, и новость о гибели Марины могла показаться выдумкой, вместо того чтобы быть реальностью. Кто-то убил Марину? Правда? Кто мог так поступить? Кто способен хладнокровно убить лучшую ученицу?

* * *

Жанин попыталась вернуться в школу, но в дверях была такая толчея, что попасть внутрь оказалось невозможно.

Но Жанин все стало ясно. Она ни в чем сомневалась: как только слух о смерти Марины достиг ее ушей, она сразу поняла, кто виноват. Дрожь пробежала по ее телу с головы до пят, когда она вспомнила слова Марио в школьном коридоре.

«Он сказал Марине, что она мертва». Жанин запаниковала, пульс участился и придал ей силы пробиваться против течения. Она уже не хотела искать друзей, она решила встретиться с полицией и объяснить, в чем дело.

Толпа постепенно рассосалась, и Жанин смогла войти в школу. Она подумала, что обязательно столкнется с полицейскими, и двинулась по коридору. Уже наступила ночь, было пустынно.

Лампы погасили, коридор освещался только светом фонарей, который проникал с улицы. Атмосфера была, мягко говоря, зловещая. Жанин вспомнила все фильмы ужасов, которые видела, и затряслась от страха. Она услышала шаги позади себя, но не стала оборачиваться, потому что не хотела знать, кто ее преследует.

Но этот человек окликнул ее:

– Эй!

Она все же обернулась и замерла в нерешительности, подумав, что это полицейский, который хочет сказать ей, что здесь нельзя находиться. Но она ошибалась. Человек медленно приближался, и, когда свет фонаря упал на его лицо, Жанин закричала.

Перед ней был Марио. Жанин заорала еще громче. Да, ее жизнь быстро превратилась в полноценный ужастик.

– Не убегай, Жанин! Подожди!

Ничего подобного. Жанин рванула как сумасшедшая.

Девушка попыталась открыть дверь одного класса, затем другого, но все были заперты, поэтому она кинулась в столовую, продолжая кричать: