– Хочешь прокатиться? – Парень протянул ключи, не глядя на Пателя.

– Я бы с удовольствием, – сержант с вожделением посмотрел на черную «Пулю», – но, боюсь, меня ожидают на вечеринке.

Он внутренне содрогнулся. Раджкумар наверняка бесится после публикаций в прессе… Чандра в своем сексуальном и грозном обличье так и ждет, чтобы опрокинуть его душевное равновесие…

Юноша все еще держал ключи в вытянутой руке. То ли настаивал, то ли не вполне понимал егоанглийскийанглийский.

– Нет, спасибо, – сказал Патель, одновременно кивая на индийский манер.

Парень опустил руку и безо всякого выражения вставил ключ в замок зажигания. Патель стряхнул пепел с сигареты, сделал над собой усилие и отошел от дерева. Оглянулся на дом. Чандра стояла у входа и с кем-то разговаривала, но ее взгляд был направлен в его сторону. Она помахала ему. У этой женщины было орлиное зрение.

— Новое дело, — изумился я. — А кто будет деньги зарабатывать?

– Мне пора, – сказал Патель.

— Есть другие способы.

Юноша принялся натягивать чехол на мотоцикл. Выражение его лица было неразличимо в темноте.

— Ничего другого не умею, как только людей вытаскивать из передряг.

— Тогда позволь напомнить, что помимо тебя у дракона Вуанга-Ашгарра-Хонгля есть ещё два нагона, и они тоже кое-чего стоят. Не дармоеды, смогут устроиться и работать. Легко.

Патель пересек лужайку, но Чандра уже ушла. Пришлось отправиться на ее поиски. Гости разбились на группы по три-четыре человека. Сдержанные женские голоса перемежались мужским смехом. Негромко играла музыка – индийская, искусное сочетание классики с нотками джаза. Всюду мелькали подносы с закусками. В обстановке не было ничего величественного или официозного. За изящной простотой скрывалось истинное богатство. Классические полотна с изображением королей и королев, менестрелей с тамбуринами или нимф, целомудренно сидящих у лесных ручьев. Традиционные серебряные лампы. Коктейли так и манили – в безумном сочетании розового, желтого и зеленого, украшенные веточками мяты и ломтиками лайма. Несомненно, экзотические напитки с далекого Запада, смешанные с местными афродизиаками и снадобьями для пищеварения.

Я промолчал, однако всем своим видом показал, что говорит он сущий вздор. Поэт же, не обращая на меня никакого внимания, продолжал разворачивать тему:

С бокалом в одной руке и канапе в другой, Патель заметил Раджкумара в окружении десятка подхалимствующих придворных. И поспешил ретироваться в другую комнату.

— Воин — ладно, он на охране подземелья, во фронтмены его, пожалуй, нельзя, но я-то свободен. Полагаешь, не сумею?

Там ему встретилась Чандра, тоже с коктейлем в руке. Сначала она посмотрела на канапе и только потом на Пателя. Улыбнулась.

— Полагаю, нет, — сказал я с предельной откровенностью.

– Привет.

— Почему это? — нахмурился Ашгарр.

Сержант не мог понять – это ее парфюм щекотал ему ноздри или освежитель воздуха?

— Потому что ты поэт.

– Привет, Чандра.

— И что с того? Тютчев вон, например, служил председателем комитета иностранной цензуры. Томас Элиот — клерком в банке. Артур Рембо — торговым агентом в этой… как её там… в Эфиопии. Тебе ещё примеры нужны?

У нее поблескивали веки. Зеленые тени с золотыми блестками. Того же цвета, что и тени Сариты Мохан, только у той блестки были серебристыми. Помада розового оттенка немного смазалась краем бокала. На ободке остался отпечаток ее нижней губы.

Я похлопал Ашгарра по коленке.

– Пропустил совещание с Раджкумаром.

— Знаешь, что я тебе, чувак, скажу.

– Да, репортеры все утро названивали ему, расспрашивали насчет вас. Полагаю, он уже прикидывает в уме способы, как вас наказать.

— Что? — с вызовом спросил он.

– Он так зол?

— Прожил последние сто с лишним лет в башне из слоновой кости, вот и дальше живи в этой обители поэта. Живи и не высовывайся. Ведь ни черта же не понимаешь в современном житье-бытье. Ни черта. А тут столько всяких подводных камней, ловушек, измен лютых и рогатин с вензелями, что без опыта не обойтись. Без богатого такого житейского опыта. У тебя такого опыта нет и приобретать его уже поздно. Раньше надо было, когда мир безумствовал не таких скоростях.

– Ага.

— Глупости, Хонгль, говоришь.

— Правду говорю истинную.

– На меня?

Не знаю, до чего бы мы доспорились, но тут — оба-на! — сели в лужу и по те самые обещанные помидоры. Хотел я эту яму проскочить сходу, да не вышло. Оказалось глубока до безобразия. А так не скажешь.

– Ага.

— Вылезай, толкнёшь, — сказал я тоном, не предполагающим возражений.

– Что я такого натворил?

Ашгарр возмущённо мотнул головой, поиграл желваками, но перечить не стал, смело прыгнул в грязную жижу. Надо же ему было показать, что он парень хоть куда, а моя песня о башне из слоновой кости — грязная инсинуация.

– Вы все еще дышите.

Провозились минут пять, но выбрались. А как иначе. И я водитель не плохой, и Ашгарр старался.

Чандра посмотрела куда-то в сторону, на человека в костюме, но тот лишь направлялся в соседнюю комнату.

— Осторожно, салон не запачкай, — не удержался я от издевательского замечания, когда изгваздавшийся и промокший поэт вновь плюхнулся в кресло пассажира.

– Послушайте, я должна кое-что сказать вам.

— Да иди ты лесом, — огрызнулся он и так хлопнул дверцей, что болид едва не развалился на составные части.

– О тех молодчиках, которых отправили под арест?

А уже через десять минут скоростной езды юзом на пересечённой местности мы — о, будь благословен ты во веки вечные, привод на все четыре колеса! — прибыли к конечному пункту нашего ночного марш-броска, к затопленному песчаному карьеру.

– Нет-нет. – Она коснулась его груди, приблизилась. – Это кое-что личное.

Работали быстро, работали споро: подтащили одно тело к обрыву, набили каменьями и на раз-два-три сбросили вниз, потом благополучно утопили и второе. Сразу не ушли, постояли немного над тёмной, мутной, покрытой дождевыми пузырями водой. Ради приличия постояли. Не столько из уважения к ним, сколько из уважения к себе. Когда настало время уходить, Ашгарр вдруг сказал:

Дымчатые, с зеленым отливом веки затрепетали почти вплотную к его лицу…

— Надо слово какое-нибудь произнести.

Я изумился:

– Вот вас двоих я и хотел видеть, – разрушил момент незнакомый голос.

— Кого смеяться? Зачем?

Чандра отдернула руку. Они одновременно повернулись.

— Страдали ведь. По-своему, конечно, но страдали. Короче — надо. Надо, Хонгль. Надо.

— Плохого говорить не хочется, а хорошего… Разве, Ашгарр, об этих диких можно сказать хоть что-нибудь хорошее?

Теплая улыбка озарила приятное лицо с усами, как у Кларка Гейбла. Ухоженный, пышущий здоровьем мужчина, с горящими глазами и сверкающими зубами. Волосы зачесаны на косой пробор в стиле сороковых.

— А ты подумай, — призвал поэт. — Постарайся.

– Здравствуй, дядя, – сказала Чандра. – Мистер Патель. Его честь мистер Харихаран, мэр Бангалора.

Делать нечего, я напряг все мышцы мозга, и через несколько секунд обратился к упокоенным вампирам с такими вот словами:

Сержант пожал протянутую руку. Мягкая и прохладная ладонь, уверенное рукопожатие. Мэр окинул взглядом Чандру, и его улыбка стала еще шире.

— Некоторые творят добро для того исключительно, чтобы творить зло без угрызений совести. Вы, парни, в этом плане никогда не были лицемерами. А больше ничего доброго сказать про вас не могу. Аминь.

– В сари наконец-то… Тебе идет. Как там отец, старый плут?

И посмотрел на небо. Неба отсутствовало. На его месте висело сплошноё тёмное месиво без единого просвета. Такое сплошное и такое тёмное, что мысль о том, что где-то там, за всем за этим, блещут звёзды и светит луна, казалось до невозможности глупой.

Продолжая пялиться в тьму кромешную, я стёр капли дождя с лица и тихо произнёс:

– Так же, – ответила Чандра. – Смотрит крикет и бесится. Пытается из гостиной учить игроков. В прошлые выходные заезжала домой, и мы проигрывали Шри-Ланке. Отец грозился всех их пересажать. До сих пор считает себя копом.

— Хорошо, что сегодня звёзд нет.

– Этот пройдоха и раньше жизни не знал без крикета… Помню, мы сбегали с занятий в колледже, взбирались на ограждения стадиона и смотрели оттуда матчи. Курили «травку», пили пиво… Не говори матери.

— Чего ж хорошего? — хмыкнул Ашгарр.

Чандра рассмеялась.

— Поверь, чувак, звёзды и луна при таких делах это чересчур, это перебор. И с эстетической точки зрения, и с этической.

– Обязательно расскажу.

Поэт недоумённо пожал плечами, развернулся и пошёл к болиду аккурат между лучом правой фары и лучом левой. Не дошёл нескольких метров, поскользнулся и шлёпнулся в похабную жижу. Смешно так шлёпнулся, как Чарли Чаплин — бах, и аж ноги кверху. Я не выдержал и прыснул. Но потом усилием воли убрал с лица улыбку, подошёл и протянул руку:

– Он был бы рад встретиться с мистером Пателем… Ты ему говорила?

— Давай помогу.

Впервые за время их знакомства Чандра не нашлась, что ответить.

– У нас расследование в самом разгаре, – сказала она через мгновение.

Рассерженный Ашгарр руку мою отпихнул, вскочил неуклюже и, пытаясь стряхнуть налипшие комья грязи, начал распаляться:

– Ах да, конечно. – Мэр едва заметно подмигнул. – Было бы неправильно сочетать работу с развлечением.

Патель почувствовал, что сам краснеет.

— Бред какой-то. Бред. Ночь, темень, дождь, грязища неимоверная, какие-то дохлые вампиры. С ума сойти. Где я? Зачем я здесь? Что со мной?

– Пойду разыщу Раджкумара, – сказала Чандра. – Надо рассказать ему о последних событиях. – Она многозначительно посмотрела на Пателя. – Постараюсь удержать его в другой комнате.

— Спроси ещё: я ли это? — ухмыляясь, посоветовал я.

Они проводили ее взглядом, пока Чандра не затерялась среди людей.

— А всё из-за тебя! — проорал Ашгарр и ткнул меня кулаком в грудь. — Всё из-за твоих мерзотных дел.

– Мистер Патель, – начал Харихаран, – вы так внезапно стали местной знаменитостью… Каково это?

Я отступил на шаг, но предупредил:

– Необычно, – признался сержант. Ему не хотелось слыть местной знаменитостью. У него на руках незаконченное дело. Почему ушла Чандра? Что стало с молодчиками, которых она арестовала? Где пропадала горничная? Мэр ждал от него продолжения, так что Патель добавил: – Крайне.

— Э-э, поосторожней, а то…

– Конечно, понимаю, мистер Патель… Пойдемте, гостям не терпится с вами познакомиться. Здесь собрались самые важные люди Бангалора.

— Что «а то»? — взъярился поэт.

До сих пор гости поглядывали на него с любопытством, даже украдкой. Теперь, когда мэр представлял им Виджая Пателя, от восторга у них отвисали челюсти. Харихаран водил его из одной комнаты в другую. Сотни знакомств… слова мотыльками кружили в золотистом свете, прежде чем сгинуть в глубинах его разобранного сознания. Столько незнакомых имен и лиц… Голова гудела от такого множества новых знакомств. Способность адекватно реагировать угасала с каждой минутой. Под конец Патель просто кивал, пока люди рассказывали ему о себе, о тех, кто стоял рядом, и тех, кто не смог сегодня прийти. И все это на диковинном английском, вычурном, витиеватом, сдобренном архаизмами, которые ассоциировались у него с колониальной эпохой.

— Что-что, — проворчал я и тоже наступательно. — Сам знаешь, что. Врежу. Вот что.

Тут он совсем распетушился:

— Ну давай врежь! Давай-давай!

Харихаран успевал поучаствовать одновременно в нескольких беседах, при этом он то и дело задерживал взгляд на Пателе, словно пытался прочесть его. Сержант начал терять терпение. К чему эта светская болтовня с незнакомыми людьми на приеме, в то время как психопат убивает женщин? Понятно, что его присутствие как представителя Скотленд-Ярда должно их обнадежить, но ради всего святого, сколько ж можно…

И встал в стойку.

Дважды меня просить не надо, одного раза вполне достаточно. Сделав ложное движение правой, я свалил Ашгарра ударом левой. Снизу, без замаха и мимо блока в челюсть — на. Раз, и готово. А чтоб истерик впредь не закатывал.

Наконец Харихаран сказал:

Но Ашгарр молодец. Даром, что поэт, рафинированная душа, а тоже не сплоховал. Уже лёжа на спине, умудрился садануть мне каблуком по коленке. Причём, со всей дури. По взрослому. Без дураков. Я охнул от боли и рухнул рядом.

И сцепились в партере.

– Что ж, мистер Патель, думаю, вы пресытились новыми знакомствами. Пройдем куда-нибудь в укромное место, чтобы вы могли прийти в себя.

Мутузили друг друга, вбивали в грязную размазню, душили-грызли, пока не выдохлись, а потом обессиленные повалились рядышком. Плечо к плечу. Ухо к уху.

Хорошая мысль, подумал сержант. Прийти в себя ему не помешает. Он последовал за мэром на веранду. Наступил вечер, но звезд на засвеченном небе видно не было. Они пересекли лужайку – сухую и колкую, хотя было видно, что траву недавно поливали, – и подошли к некоему подобию отдельного домика для отдыха. За раздвижными дверями стоял развернутый к стене диван. Харихаран знаком предложил Пателю сесть.

— Смешно, когда дракон сам с собой дерётся, ибо абсурдно, — тяжело дыша, заметил через время Ашгарр.

– Скотч?

Сплюнув тягучую, горьковатую от крови слюну, я продолжил его мысль:

Не успел сержант кивнуть, как слуга, которого он даже не заметил, подал им стаканы. Они сидели на диване, бок о бок, окутанные причудливой атмосферой уюта, и молча потягивали скотч. Алкоголь сглаживал шероховатости дня. Только теперь Патель обратил внимание на картину. В сущности, диван и был предназначен для ее созерцания. Они словно переместились из Южной Индии в изысканные залы галереи Тейт в Лондоне, где было возможно нечто подобное. Или, вернее, было допустимо. Созерцание живописи в тишине казалось странным, анахроничным действом в хаосе современной Индии. Харихаран совершенно не вписывался в представления Пателя о вульгарности и непостоянстве богатых и влиятельных обитателей Третьего мира. Это был человек старой закалки, человек утонченных вкусов.

— Ещё смешнее, когда сам собой дерётся человек, ибо неописуемо.

— Твоя правда, — согласился поэт и безо всякого перехода спросил: — Курить есть?

Морок от анальгетиков и алкоголя немного рассеялся, и картина обретала четкие очертания. Сплошная синева. Призрачные контуры выплывали из глубин и растворялись, прежде чем достигали объема. На переднем плане грудились округлые живые формы, пробуждая мысли о телах, конечностях, тягучести.

Я нашарил пачку, вытащил сигарету для себя, сигарету для него, полез за жигалкой и не нашёл её.

– Саре это понравилось бы, – невольно озвучил свою мысль Патель.

Говорили в старину: не спавши, да беду наспал.

– Сара – ваша жена?

Это был тот случай.

– Невеста. – Сержант постарался придать голосу уверенности, словно констатировал факт. Вопреки его усилиям, акцент сместился к последнему слогу, придав слову вопросительную интонацию. – Она скульптор.

– Вот как… А я, признаться, не разбираюсь в искусстве и не так уж высоко его ценю. Бо́льшая часть картин досталась мне вместе с домом, от семейства моей жены. Но эта… Она – одна из немногих, что я приобрел лично. Знаете, мистер Патель, эта картина действительно захватывает меня. Столько изящества… Синий цвет, все эти оттенки синего, гипнотические формы… Это и ваш цвет, не так ли? Он ведь присутствует на вашем флаге. Что касается крикета, конечно, мы с вами носим синие цвета. Правда, ваш оттенок несколько благороднее…

Патель кивнул. Скотч легко протекал в глотку.

– Вам это не кажется противоречивым, мистер Патель, – быть человеком утонченного вкуса и притом вовлеченным в политику? Я имею в виду, в таком месте, как Индия.

Сержант улыбнулся.

– Да. В моем представлении складывался совсем иной образ типичного индийского политика.

– Белое дхоти, криминальное прошлое, нулевой английский?

– Провинциальный, пожалуй, – дипломатично ответил Патель.

Глава 9

– С другой стороны, вы, как никто другой, познали эту противоречивость, не так ли? Добиваетесь блестящих успехов в крикете, затем не меньших успехов – в полиции… – Харихаран лучезарно улыбнулся. – Возможно, вы единственный в своем роде.

На обратном пути от карьера до деревни Московщина мы катили под музыку Иоганна Штрауса-младшего. Если быть предельно точным, то под выставленную на бесконечный повтор Караяновскую запись вальса «На прекрасном голубом Дунае». Этот пятиминутный трек Лера вытащила по моей просьбе из «Космической одиссеи» Стэнли Кубрика. И я так скажу: вальс — самое то, когда дождь яростно барабанит по ветровому стеклу. Во всяком случае, для меня. Что касается Ашгарра — не знаю, но выставить что-нибудь иное, он не просил. Так и ехали.

– Это вряд ли, – возразил Патель, смущенный не столько противопоставлением избранных профессий, сколько словами «блестящих» и «успехов». – Я – вполне заурядный человек.

– Но я видел, как вы подаете.

– С крикетом было покончено десять лет назад. Я едва начал… добиваться успехов. Теперь вот это все… И я далеко не Шерлок Холмс.

Мэр добродушно рассмеялся.

– Что обо мне пишут в вечерних газетах? – спросил Патель, немного расслабившись. – Еще не довелось разузнать.

Поэт с насупленным видом пялился в ночную мглу, из сырой глубины которой подступали к большаку то поросшие соснами холмы, то усыпанные стогами поля. А я предавался отвлечённым размышлениям. Среди всякого проходного-мутного думал, разумеется, и о давешней нашей перепалке. Не прав был Ашгарр, ой как не прав. Ни в коем разе не мечтаю стать человеком — этим в массе своей безответственным, злобным, не способным чувствовать чужую боль, лишённым стыда и совести существом. Не хочу быть человеком, нет, ни за какие коврижки. Другое дело что — вот парадокс — завидую ему. Белой завистью завидую. И чёрной, не скрою, тоже завидую. Ей-ей. А как тут не позавидовать, когда обладает бескрылый тем, чего мы, нынешние драконы, лишены по определению, — способности любить.

Я не знаю, почему мы так обделены. Быть может, причина в том, что сердца наши драконьи от ночи трансформации до ночи трансформации киснут в холодных тайниках, может, в том, что существуем украдкой в придуманном не для нас мире, может, ещё в чём-то, а только факт остаётся фактом — не могут драконы любить, позабыли, что это такое. И это крайне обидно, честно говоря. Потому что жизнь без любви это, как ни крути, всего лишь тягостная необходимость. И сколько ни убеждай себя в обратном, сколько ни загружай себя сконструированными на ходу утешающими теориями, а так оно и есть.

Оттягиваемся, конечно, в Ночь Любви, ещё как оттягиваемся, но всё это не то, не то, не то, поскольку присутствует тут связанная с необходимостью продолжать славный крылатый род физиологическая обязаловка. Накрывает дракона и прилетающую к нему на ночь дракониху мощный Зов, выворачивает после совместного полёта обоих наизнанку сладкая истома, кидаются они друг к другу в порыве страсти, получают оба по бочке кайфа и благодарные друг другу расстаются навсегда — вот как это происходит. Именно так происходит, как однажды и навсегда предписано Великим Неизвестным. И всё это правильно, и всё это разумно, однако после каждого раза остаётся в душе нехороший осадок. Почему? Понятно, почему. Не знаю, как кто, а лично я полагаю, что любовь на ночь это никакая на самом деле не любовь. Суррогат это. А суррогат он и есть суррогат. Всё то, что должно было быть высоким таинством, сулящим чувство до гроба, превращено хмурыми обстоятельствами нашего теперешнего бытия в банальную случку. Хотя и обставленную романтическим антуражем, не без этого, но всё-таки случку.

Харихаран улыбнулся.

Можно верить и нужно верить, что рано или поздно Создатель исправит фатальную ошибку. Что настанет тот благословенный день, когда безумный мир людей сойдёт на нет. Что придёт-возродится наше время, время драконов. Что скинем мы тогда маски, перестанем таиться, вернём себе свои пылающие сердца, наполним их музыкой, и вновь обретём способность любить. И будем, обязательно будем — а как иначе? — любить. Верю, даже уверен, что именно так всё когда-нибудь и случится. Только вот, к большому сожалению, доживут до наступления золотого века, увы-увы, не все. Далеко не все. Дракон Вуанг-Ашгарр-Хонгль уж точно не доживёт. Я, нагон Хонгль, знаю об этом, понимаю умом, да вот только никак не могу принять душой. Потому и маюсь. Потому и пытаюсь раз за разом взрастить из своей маеты, из этого изнуряющего своего недовольства светлое чувство к очередной таинственной незнакомке. Дурак, если подумать. Дурак дураком. Сам знаю, что дурак, только ничего с собой поделать не могу, а если быть предельно откровенным — не хочу. И пусть Ашгарр осуждает. Переживу как-нибудь. И ни за какие коврижки не оставлю своих отчаянных попыток полюбить. Пусть тысячу раз ещё обманусь, пусть тысячу раз меня обманут, но однажды добьюсь своего. Я верю в это. Да, я в это верю. Как тот гумилёвский конквистадор в панцире железном, что весело преследует звезду.

– Только хорошее.

Он покачал стаканом, изучая игру света в остатках скотча на донышке. Патель свой давно осушил.

Размышления о всяком таком не мешали мне помнить и о насущном. Сразу за мостом через речку Куду я свернул с трассы на грунтовку, ведущую к заброшенной тренировочной базе Добровольного общества содействия Советской армии и Военно-морскому флоту, проехал метров триста по колдобинам, блин, выбоинам, блин, промоинам, блин, и остановился возле насосной станции — перекошенного чёрного сарая, от которого убегала к реке ржавая труба-«двадцатка». Слова не говоря, вылез из машины, перемахнул через криво сколоченную изгородь загона и направился к вытоптанному и загаженному коровами берегу. Ашгарр поворчал-поворчал, но последовал моему примеру. И где-то, наверное, минут пятнадцать-двадцать мы с ним пугали сонные окрестности диким молодецким уханьем. Вводы была жуть как холодна. Потом ещё минут десять обсыхали в разогретом салоне, потом приводили одежду в божеский вид. Вернее пытались привести. Когда вновь продолжили путь, я сказал поэту в целях наведения мостов:

– Так что вы думаете о картине, мистер Патель?

— Забыл сказать — в следующем номере «Сибирских зорь» опубликуют твои стихи.

Сержант присмотрелся к абстрактным формам на холсте, собрался с мыслями. Преодолев скепсис в отношении всего, что казалось ему слишком заумным, он обнаружил, что полотно целиком завладело его вниманием.

— С чего ты взял? — покосился на меня Ашгарр с недоверием.

– Оттенки обретают очертания, – произнес он, – и формы обретают ясность, словно нечто значительное вот-вот возникнет из творческого мрака?

Мэр снова улыбнулся.

— Я не взял, я договорился.

– А вы чуткий человек, мистер Патель… В сущности, именно так я это и вижу. У меня душа поет от восторга; я трепещу, словно в преддверии некоего грандиозного явления.

— Шутишь или врёшь?

«Спокойно, – подумал Патель. – Мэра явно понесло». Ему вдруг стало не по себе, как будто они сидели слишком близко. Однако он не припоминал, чтобы кто-то из них менял положение.

— Ни то и ни другое. Правду говорю. Переговорил вчера с тамошним главным редактором, он пообещал. Так что — поздравляю от всей нашей общей души.

– Послушайте, – сказал Харихаран. – Я не беспокоился бы на счет Раджкумара. Эта собака больше лает, чем кусает. Просто он, как бы это сказать… – он повел плечами, – чувствует себя несколько униженным оттого, что помощь прибыла без его ведома.

— Премного благодарен.

– Знаю, – Патель вздохнул. – Мне самому не хотелось бы, чтобы в газетах меня называли «рыцарем в сияющих доспехах».

Не услышав в голосе Ашгарра особого энтузиазма, я поинтересовался:

– Но ведь так оно и есть!

— Что, не рад, что ли?

Харихаран по-отечески на краткий миг коснулся его руки. Патель чувствовал его способность к суждению во всех сферах, его стремление к сочувствию, умение контролировать внешнее проявление эмоций. Искусно и утонченно, подобно картине, которую они рассматривали. Мимолетное прикосновение пальцев, указательного и большого, к волоскам на его запястье…

— Да нет, отчего же, — ответил поэт. — Рад, конечно, Только уж больно неожиданно всё это как-то.

— На то он и сюрприз, — заметил я и мельком глянул на растерянное лицо поэта. — Да ты не грузись так. Скинешь по утру что-нибудь из последнего на флэшку, я передам, и всех делов.

Сержант вздохнул.

— Нет, — возразил Ашгарр, — так быстро не получится.

— Почему это не получится? — удивился я.

Поэт пожал плечами, дескать, чего тут объяснять, когда и так всё ясно. И ничего не ответил. Но я на самом деле не понимал, в чём тут трудность, и повторил вопрос:

– Кажется, помощник комиссара не в восторге от такой помощи.

— Так почему, скажи, не получиться? В чём проблема?

– Одна голова – хорошо, мистер Патель, а две – лучше. Чандра хоть и пылкая, но даже она нуждается в критическом взгляде со стороны, или даже, не побоюсь этого слова, в некотором обуздании. Ну а Раджкумару просто нельзя давать расслабляться. Порой он несколько самонадеянно воспринимает способности полиции Бангалора в уголовных расследованиях. Но будем честны: даже москит из Скотленд-Ярда обучен и экипирован лучше в сравнении с неуклюжим индийским констеблем.

Только тогда он удосужился объяснить:

Патель рассмеялся. Во время первой пресс-конференции в Австралии, перед своим громким дебютом, он так нервничал, что через каждое слово вставлялхммиэмм. Австралийский репортер выкрикнул: «Приятель, ты что, москит?» Следующие три дня желтая пресса именовала его «Москитом». Затем он пять раз подряд выбил воротца, заработав семнадцать очков, – и стал, как переименовали его австралийцы, «Бумерангом».

— Потому что нужно отобрать те стихи, которые годятся в печать. Те, за которые не будет стыдно. На это время уйдёт.

Снова появился слуга; наклонился и что-то шепнул мэру на ухо.

Вот такая вот щепетильность из него вдруг полезла. Другой бы рад был радёшенек на халяву прославиться, а этот зачем-то на измену сел. Ну и кто он после этого? Признаться, в этот момент мне очень хотелось сказать ему какую-нибудь отрезвляющую дерзость, еле удержался. Взял паузу и сказал, стараясь не выдать голосом раздражения:

– Ни минуты покоя, мистер Патель… – вздохнул Харихаран, когда слуга удалился. – Похоже, меня разыскивает министр Мадхаван. Если я не поприветствую его, он воспримет это как личное оскорбление. И вам лучше пойти со мной. Не хочу, чтобы вы ходили тут и разнюхивали государственные тайны. – Он рассмеялся.

— Дело твоё. — Потом обдумал накоротке эту созданную на пустом месте проблему и предложил свои услуги: — А хочешь, я сам подборку составлю? Хочешь, лично отберу твоё бест оф бэст?

Они вернулись к гостям.

— Уж ты отберешь, — протянул Ашгарр тоном, в котором не нашлось места для доверия моему поэтическому слуху.

Выпивка развязала языки. Суеты в комнатах стало меньше, но шума – если это вообще возможно – прибавилось. Кресла были сдвинуты группами, между ними лавировали официанты с подносами, забирали у гостей пустые бокалы и заменяли их полными. Патель обнаружил у себя в руке новый стакан с другим, более темным напитком. Ром? Он уже не мог вспомнить, чего просил.

Однако меня это не смутило.

— А чего тут такого? — пожал я плечами. — Я смогу. Я сумею. Из летнего цикла что-нибудь, например, повыдёргиваю. Там у тебя есть несколько мощных вещиц. — Я пощёлкал пальцами, вспоминая, и продекламировал нараспев одну из строф: — Всё главное в примечаниях. День — пунктирная полоса. От отчаянья до отчаянья — двадцать четыре часа. Так?

Ему представили высокого сутулого мужчину. Рядом безмолвно стояла низкорослая сгорбленная женщина. Мужчина принялся подробно рассказывать о своей работе. Сколько народу у него в подчинении, сколько над ним. О своих перспективах к продвижению. И вот Патель уже стоял среди группы людей, глубокомысленно кивая. Взгляд его блуждал по сторонам, скользил по желтым огням в торшерах и подвесах элегантного сочетания европейского и индийского стилей. Вновь задерживался на репродукциях классической живописи, полуобнаженных женщинах на складчатых шторах, на мебели. Полная женщина развалилась на резном кресле. Мягкая мебель была вышита лотосами, слонами и прочими индийскими атрибутами. И всюду Патель замечал огуречный орнамент – на мебели, на многих сари. Своего рода перерождение типично индийского узора. Его обдало холодом. Сари убитых женщин были вышиты по краю огуречным орнаментом.

— Так, — унылым голосом произнёс Ашгарр. Помолчал, взвешивая на каких-то там своих хитро-организованных весах все «за» и «против», а потом вдруг окончательно меня убил: — Знаешь, Хонгль, не буду я ничего публиковать. Спасибо, конечно, за заботу, но нет, не буду.

— Что за ерунда? — удивился я. — Почему?

Высокий мужчина задал вопрос. Патель заметил у входа Чандру. Она разговаривала с кем-то, в профиль очень похожим на Раджкумара. Высокий тип ждал. Его жена ободряюще кивнула Пателю.

— Боюсь, — еле слышно и в сторону произнёс поэт.

Чандра обвела взглядом лица людей. Сержанту хотелось, чтобы она увидела его. Чандра увидела. Что-то сказала собеседнику и двинулась в его сторону. Их разделяло приличное расстояние. Люди волнами обтекали ее маленькую лодку. Патель невольно затаил дыхание.

— Боишься? Чего ты боишься?

Когда он сделал вдох, взгляд Чандры сместился в сторону, к его левому уху; глаза расширились. Кого она увидела? Патель обернулся. Позади него мужчина в хорошем костюме что-то говорил слуге или водителю. Тот резко опустил глаза, повернулся и пошел прочь. Несколько секунд человек в костюме сотрясал воздух, затем замер, повернул голову к Пателю – и внезапно двинулся к выходу. Сержант последовал за ними. Ступая по ногам, принимая в свой адрес возмущенные возгласы, они промчались друг за другом мимо растения в кадке и скрылись за дверью. Патель не успел разглядеть, что там за ней.

— Чего-чего, не важно чего.

Его нагнала Чандра.

— Нет, ты уж колись давай, — потребовал я. — Чего такого ты, чувак, боишься?

– Это?.. – начал Патель.

Ашгарр помялся, не желая признаваться в сокровенном (есть вещи, в которых не хочется признаваться даже самому себе), но потом всё-таки поделился. И как в реку с обрыва:

– Бупатхи. Обрил голову и приоделся. – Она вскинула брови.

— Боюсь узнать, что никакой я ни фига не поэт. Теперь доволён?

Алкоголь мгновенно выветрился. В голове прояснилось.

Я аж подпрыгнул.

– А что за тип с ним говорил?

— Как это не поэт? Как это? Поэт ты. Самый талантливый из всех нагонов-поэтов бывшего Союза.

– Не знаю. Но шагает он шустро… Пошли.

— Жабу тебе в рот.

Под бесконечные «простите» Патель прокладывал себе путь сквозь людскую массу. За дверью располагалось служебное помещение, затем вестибюль, который вел в следующую гостиную, полную гостей. Из окон были видны ряды машин, одна из которых как раз трогалась задним ходом. Когда Патель вырвался наружу, машина уже круто развернулась.

— Не бойся сглаза, я от души. Ты был лучшим, лучшим и останешься. Вот так вот. Вот так. Заруби это себе на носу.

Чандра держалась за ним.

Мой панегирик подействовал на Ашгарра удивительным образом. Он начал вдруг прыскать, сначала тихо, потом громче. Вскоре не выдержал и расхохотался в голос. А когда смог успокоиться, поведал в ответ на мой недоумённый взгляд (уж не сума ли сошёл?) такую историю:

– В сари вы не так проворны, – заметил Патель.

— В своё время в Париж пришло письмо, адресованное «наивеличайшему поэту Франции». Почта направила сие послание Виктору Гюго. Тот в приступе скромности переслал его Альфреду Мюссе. Мюссе, не распечатывая, переправил Альфонсу Ламартину, последний — вновь Гюго. Круг замкнулся. Настал момент истины. Вскрыв конверт, автор «Собора Парижской Богоматери» обнаружил, что на самом деле письмо адресовано стихоплету, чьи полуграмотные рифмованные фельетоны печатались в одной воскресной газетёнке.

– Да что вы…

Едва поэт закончил, я спросил у него с недоумением:

Машина устремилась к воротам и просигналила.

— А к чему ты этот анекдот рассказал?

– Консьержа нет, – сказала Чандра.

Скользнув по мне укоризненным взглядом, Ашгарр отвернулся к окну, вздохнул и помотал головой:

– Что это за машина? – Патель щурился в темноте.

— Нет, точно, не буду ничего публиковать. Нафиг-нафиг. Понимаешь, если бы я прозу писал, рассказы там какие-нибудь, новеллы, тогда бы — куда ещё ни шло. В прозе не так заметно отсутствие у автора таланта. Там на время за сюжет спрятаться можно или актуальностью прикрыться. В поэзии такое не прокатит. Со стихами на широкую публику выходить — всё равно как голым на базарную площадь выскочить. Весь на виду.

– Большая и белая. Вероятно, «Лексус». Я продиктую номер, как смогу разглядеть.

— Да чего ты так менжуешься? Чего так сомневаешься в себе? Откуда такая неуверенность? Поэт ты. Хороший, отличный поэт. Уж поверь мне.

Благодаря вселенную за несколько лишних мгновений, Патель огляделся в поисках транспорта.

— Поверить? Тебе? Глупость какая. Ты — это я, а в таких вопросах себе верить нельзя. Противопоказано.

– Мы его не догоним. Моя машина у другого крыла…

Я аж задохнулся от возмущения:

– Слишком далеко.

— Ну, ты, блин, и даёшь! Между прочим, публикация уже оплачена, так что хочешь ты того или не хочешь, а…

Как назло, ворота начали открываться. Внутрь проехал скутер. Ездок удерживал на коленях объемистый пакет. Еще два висели на руле.

— Не буду, — отрубил Ашгарр.

Патель бросился к нему.

Его отказ прозвучал настолько решительно, что стало понятно: пускаться в уговоры — даром время терять. Но деньги на ветер выбрасывать тоже не хотелось, не печатаю их по ночам на лазерном принтере, достаются тяжело, другой раз с потом, а иной — и с кровью, поэтому подумал я хорошенечко и предложил:

– Стой! Полиция.

Расцарапав крыло, «Лексус» протиснулся сквозь ворота.

— Чёрт с тобой, не хочешь стихами хвалиться, тогда садись и пиши рассказ.

Чандра принялась снимать пакеты, бросая их прямо под ноги. На землю вываливались закуски и бутылки.

— Не писал никогда, — отмахнулся Ашгарр и от этого дельного предложения.

– Прости, – сказал Патель. – Нам нужно догнать преступника.

— Не зли меня ради Силы, — попросил я. Досчитал до трёх, до пяти, до семи и стал убеждать: — Во-первых, всё когда-то бывает впервые. Во-вторых, не боги горшки обжигают. В третьих, хорош выпендриваться.

Мужчина что-то быстро проговорил.

Минула вечность, прежде чем поэт промямлил:

– Говорит, если отпустить газ, мотор заглохнет, – перевела Чандра. – Кнопка запуска не работает, заводится только с толкача.

— Можно, конечно, попробовать. Только сюжет какой-нибудь нужен более-менее интересный.

– И слишком слабый, – сказал Патель, взглянув на двухтактный движок. – Нужно что-то побыстрее.

— Сюжет? Тебе нужен сюжет? — Я расплылся в улыбке и щёлкнул пальцами. — Вы хочете песен, у меня есть их. Получай, поэт, романтический сюжет про девушку и дракона. Представь: город, зима, раннее-раннее утро, в промёрзшем полупустом трамвае едет девушка. Не красавица, не уродина, а такая, знаешь, милая. И вот, значит, она едет, едет, едет. Ей холодно, ей чего-то как-то так грустно, неясные томления её обуревают. От нечего делать, практически бессознательно, она царапает коготком по заледеневшему стеклу, и на стекле остаётся рисунок, в котором всякий может увидеть своё. Потом девушка сходит… На Центральном рынке, допустим, она сходит, а через остановку, у Воздвиженской церкви, в трамвай вползает дракон. Разумеется не в крылатом своём обличье, а в обличье человека. И надо же было такому случиться, садится он на то же самое место у окна. Расплачивается с кондуктором, отворачивается от пристального взгляда какой-то хмурой тётки и глядит в окно. Через время, необходимое для того, чтобы это время прошло, наконец замечает девичьи каляки-маляки и к своему удивлению узнаёт в них написанное на древнем драконьем языке слово «одиночество». И тут он, естественно,…

– Как насчет этого, сэр?

— Подожди, — перебил меня Ашгарр. — Девушка, она что, знала древний язык драконов? Она знала дарс?

– Чего? – не понял Патель.

— Ты чем слушал? — возмутился я. — Сказал же, у неё это вышло совершенно случайно. Понимаешь? Случайно. — Ашгарр мотнул головой и я продолжил: — Ну так вот. Предположив, что в городе живёт сородич, дракон решает его найти.

Затем он увидел. О да! Укрытый чехлом, под деревом стоял «Энфилд».

— Разве он раньше не почувствовал бы наличие в его городе другого дракона?

– Вы сумеете управиться с ним?

— Я же тебе, балда ты такая, не про настоящего дракона рассказываю, а про сказочного.

— А-а, — протянул Ашгарр.

– Справлюсь.

Я скорчил рожу:

Патель вспомнил, что юноша оставил ключ в замке зажигания, прежде чем натянул чехол на мотоцикл. Но его там не оказалось. Может, упал на землю? Не успел Патель наклониться, чтобы поискать, как водитель скутера произнес:

— Вот тебе и «а». Соображать надо.

– Ключ, сэр? – и протянул ему ключ.

— Не груби, рассказывай.

Так он тоже из прислуги, догадался Патель. Хранитель ключей.

Он прыгнул в седло, рванул стартер. Взревел двигатель, и «Энфилд» ожил.

— Рассказываю. На чём я там?… Ну да. Дракон решает разыскать сородича. Первым делом, разумеется, начинает расспрашивать пассажиров. Одного теребит, второго, третьего. Повезло с хмурой тёткой. Оказалась вовсе не злюкой, никакой не горгульей, а доброй советской гражданкой, просто немного замороченной. Выкаблучиваться не стала, охотно пошла на контакт и всё-всё рассказала про давешнюю свою попутчицу. Какая она была из себя, в какую шубку куталась, где сошла и всё такое. А потом выяснилось, что егозливый внук тётки снял девушку на камеру моби…

– Правый поворот в город, – крикнула Чандра, когда он уже стартовал к воротам. – Я организую блокпосты.

— Этот дракон, он что, сыщик по жизни? — ещё раз перебил меня Ашгарр.

Патель разгонялся, а в голове у него крутилась мысль о допустимом уровне алкоголя в крови по индийским законам.

— Да какая разница, — с лёгким раздражением ответил я. — Сыщик, не сыщик, дело не в этом.

Когда-то в прошлом он совсем недолго водил мотоцикл, пока не увидел в туннеле Блэкуэлл останки байкера, намотанные на отбойник. После этого случая ему не хватало мужества сесть на мотоцикл. Как не хватало мужества разубедить Сару в том, что он любит ее и хочет от нее детей…

— Ладно, проехали. Ну и чем всё закончилась?

Но теперь, когда под ним неудержимой мощью рокотал мотор «Энфилда», его ничто не сдерживало. Он в Индии. Его судьба в руках взбалмошных, капризных местных богов.

— Тут возможны варианты. Предлагаю такой. Не сразу, через несколько дней, но дракон находит девушку и…

В конце дороги Патель повернул направо – и в считаные секунды засек машину по свету фар. Когда же притормозил рядом с ней, машина рванула сквозь поток. Патель погнал следом, безрассудно срезая повороты и стараясь держаться на хвосте.

— И понимает, что никакая она не дракониха?