Потом я решила, что книга – это галлюцинация.

Но сейчас у меня нет галлюцинаций.

Я снова открываю книгу и перечитываю надпись. Написано рукой Алекс… Ошибки быть не может. Несмотря на это, я достаю старые письма, которые она мне присылала, и устраиваюсь на полу, сравнивая букву «г» в книге с острыми выступами в почерке Алекс, когда она была жива. Вспоминая то, как она всегда забывала ставить знаки препинания и начинать новое предложение с заглавной буквы.

Эти строчки в книге написала Алекс. Недавний прием таблеток не изгнал ее, она не исчезла перед лицом наших с Эллис отношений. Она здесь. Она всегда была здесь, ее дух взывал к наследию магии, глубоко проникшей в кости этой школы, к темному проклятию, которое заразило меня в ту ночь, когда я пролила свою кровь на череп Марджери.

Хватит.

Я больше не могу так жить.

Пора встретиться с Алекс лицом к лицу.

Пора заплатить за мои преступления.

Симпатическая магия должна отразить проклятие, чтобы отменить его.
Запись, сделанная рукой Фелисити Морроу, найденная в ее материалах для дипломной работы

Марджери была силуэтом на фоне деревьев, но то, как свет огней в толпе отражался в белках ее глаз, придавало ей безумный вид. Демонический.
– Я это сделала, – прошептала она. – И сделаю снова.
Из рукописи Эллис Хейли

Глава 25



Кладбище находится в Кингстоне; слишком далеко, чтобы идти пешком.

Я краду велосипед Каджал, еду в город и беру машину в аренду там же, где в прошлый раз, по фальшивому удостоверению личности, которое моя мать подарила мне в шутку на шестнадцатилетие; последнее, чего мне хотелось бы сейчас, это целый час сидеть на заднем сиденье чужой машины и отвечать на вопросы о том, что я изучаю в школе, почему я так поздно не дома, почему я выгляжу так, словно увидела привидение.

Укутанное снегом, кладбище выглядит совершенно иначе, чем во время нашего с Эллис визита. Надгробия торчат из мрака, как внимательные призраки, черные и молчаливые. Я приезжаю на место в четыре утра, ночь темная как никогда, холод пробирает меня до костей сразу, как только я выхожу из машины и миную железные ворота.

Снег лежит по колено; я буквально ползу мимо мавзолея к молчаливому дубу, охраняющему могилу Алекс. Под этой массой погребены заросли морозника, могила выглядит безымянной. Нетронутой.

Как только я опускаюсь на колени у надгробия Алекс, то понимаю, что снег здесь был сдвинут. Это не безупречное одеяло, покрывающее другие могилы; снег здесь недавно копали, чья-то жалкая попытка скрыть то, что сделал.

Я оглядываюсь, ожидая обнаружить сумрачную фигуру сзади, но на кладбище нет никого, кроме покойников.

Алекс все же не погибла в том озере. Мы не нашли труп, потому что нечего было находить.

Пока я бежала со скалы искать ее тело, Алекс вылезла из черной воды и укрылась в лесу, исчезнув без следа.

Конечно, она это сделала. Она смогла бы. Ее карьера закончилась, репутация уничтожена. Теперь все думали, что она жестокая, слишком эмоциональная, слишком непрофессиональная. Она говорила мне, что выхода нет, что она может убежать хоть на край света, но все равно не перестанет быть Алекс Хейвуд.

Она раскопала свою могилу и прочитала мое письмо. Поэтому снег потревожен. Вот почему в книге появилась эта надпись. Потому что ее написала именно Алекс.

Что же, по ее желанию, я должна найти лежащим в ее могиле?

Внезапно я больше не чувствую холода. Странный жар возникает под кожей и разгорается в моей груди. Я резко поднимаюсь и прокладываю дорогу по извилистой тропинке, ведущей к сараю смотрителя. Незапертый замок болтается на двери, он даже не заиндевел. Я пинком открываю дверь и окунаюсь в душное тепло сарая.

Пыль, сбитая со стропил, заставляет меня закашляться. Я вытаскиваю из кармана телефон и включаю фонарик, луч освещает самые дальние углы помещения. Штыком вниз у дальней стены покоится лопата. Я вытаскиваю ее из сарая. Надо было принести перчатки; кончики моих пальцев побелели и онемели там, где они сгибаются вокруг рукоятки.

Когда лезвие вонзается в снег, раздается звук, похожий на треск ломающегося льда. Я отбрасываю первую лопату снега в сторону. Когда я втыкаю лопату во второй раз, мое сердце бешено колотится.

Я чувствую странное головокружение: голова легкая, в глазах двоится, будто вторая пара рук рядом с моими, чернозем крошится под лезвием. Мои ладони болят от будущих волдырей; на языке ощущается еле заметный привкус соли.

Минут через десять кончик лопаты попадает в землю. Я очистила прямоугольник, длиной и шириной походящий на гроб Алекс. У меня болит грудь, под пальто липкий пот. Но это еще не конец. Еще нет.

Я вонзаю лопату еще раз, вгрызаясь в мороз и землю, копаю снова, и снова, и снова. Солнце выглядывает из-за далекого горизонта, тусклое серое сияние делает тени более резкими. Я смотрю на имя Алекс на надгробии, буквы расплываются от пота, заливающего мои щеки.

– Я найду тебя, – говорю я ей. – Я всё исправлю.

Не знаю, что я исправляю.

Я начинаю терять ощущение времени. Весь мир уплотнился до снега, тающего в носках, и грязи под ногтями. Дыхание облачком срывается с моих губ, мозоли на ладонях набухли, лопнули, а затем начали кровоточить.

Я никогда не задумывалась о том, сколько нужно времени, чтобы выкопать могилу. Я никогда не могла представить, что черенок лопаты станет скользким в моих руках, что буду наступать на штык лопаты, чтобы он лучше входил в землю, что по мере углубления ямы я буду по колено в грязи, пока не окажусь внутри и не начну копать прямо под ногами.

Лопата глухо ударяется обо что-то цельное – и я останавливаюсь. Небо надо мной свинцово-серое, я запрокидываю к нему лицо, задыхаясь и закрыв глаза. Я забыла, что такое страх. Даже туман, который скатывается с гор и окутывает могильные камни, больше не пугает меня. Я скорее тень, чем девушка. Я не более материальна, чем костная пыль.

Я соскребаю грязь с крышки гроба, обнажая дерево, потемневшее от земли, пропитавшей его прожилки.

Теперь мне осталось лишь открыть его.

И вот я стою на коленях в разверстой могиле Алекс, положив руки на крышку ее гроба и крепко зажмурившись, судорожно вздыхая и пытаясь прогнать, даже сейчас, чувство, что за мной следят.

Вот бы ее тело было здесь. Вот бы мне прижаться щекой к холодному дереву и ощутить тень ее присутствия с другой стороны. Я могла бы устроить такой же сеанс связи с умершими, как устроили мы с Алекс в ту ночь, когда разговаривали с Марджери Лемонт, – написать буквы на крышке гроба и позволить духу Алекс двигать планшетку от слова к слову.

Но призрак не раскапывал эту могилу. Это сделали живые руки.

Печать на гробе сломана; я легко просовываю пальцы под крышку и дергаю ее вверх; петли скрипят, когда гроб открывается.

И даже в этом тусклом свете, когда рассвет только занимается над холмами и снегом, накрывшим все тишиной, я узнаю ее.

Алекс.

Глава 26



Алекс курила пятую сигарету – пятую сигарету следом за пятой рюмкой, – ее платье было в беспорядке, щеки раскраснелись, когда она закружила малышку Ханну Стрэтфорд. Горящая сигарета оставляла за собой струйку дыма; я вздрагивала каждый раз, когда она оказывалась возле занавесок.

– Дай ее мне, – я подошла ближе. – Ты сейчас подожжешь дом.

Но Алекс только засмеялась и снова бросилась кружить пьяненькую Ханну, которая хихикала и явно наслаждалась тем, что Алекс обратила на нее внимание.

– Не порти удовольствие, Фелисити. Танцуй с нами.

– Я не танцую. Ты это знаешь. – Стакан стал скользким у меня в руке; я выпила то, что оставалось.

Ханна потянулась ко мне свободной рукой:

– Давай, Фелисити. Это весело!

Все стали таращиться на нас. Зашептались, прикрывшись ладонями, бросали взгляды на меня и Алекс.

Я подошла ближе и понизила голос почти до шипения.

– Ты выставляешь себя дурой, Алекс. Пошли домой.

Алекс остановилась. Центробежная сила закружила Ханну, она пошатывалась, пока ее не поймали заботливые руки старшей девушки, насколько я увидела издалека, из греческого класса.

Волосы Алекс выбились из шиньона, торчали во все стороны, как рыжий ореол вокруг лица. В тот момент она абсолютно соответствовала той роли, которую ей отвели газеты: бешеная, агрессивная. Грубая.

Она придвигалась ближе, еще ближе, и мое сердце стало стучать уже не от алкоголя, а от уверенности, что она собирается поцеловать меня и заставить совершить каминг-аут прямо здесь и прямо сейчас…

Но рот Алекс лишь злобно скривился, и она сказала:

– Ну да, ты все знаешь о том, как выставить себя дурой. Не так ли, Фелисити?

Меня накрыло ощущением, будто из зала выкачали весь воздух. Вечеринка затихла; от взглядов присутствующих у меня зачесалась кожа.

– Мы идем домой. Сейчас. – Я направилась к дверям, но далеко не ушла.

Голос Алекс, подобно раскаленной стали, рассек пространство между нами.

– Все знают, что ты сумасшедшая, – кричала она. Она была пьяная, слова вылетали невнятно и неровно. Она была пьяная; она так не думала. Но она все равно это сказала. – Все это дерьмо про ведьм, магию и мертвых девушек. Мы все знаем правду.

Я развернулась на каблуках и зашагала обратно туда, где, покачиваясь, стояла Алекс. Я учуяла запах ликера еще за полметра от нее.

– И что это, Алекс? – спросила я. – Что есть правда?

Алекс резко выдохнула. «Не говори, – мысленно умоляла я. – Не говори этого».

Но она собиралась сказать.

Я видела это по глазам, потому что я ее знала – я понимала ее, – а Алекс была не из тех, кто жесток нарочно, она была жестокой по своей сути. Она просто ничего не могла с собой поделать.

– Ты одержима магией, потому что иначе не можешь смириться с собой. Потому что, если у тебя нет ведьм, на которых можно свалить все твое дерьмо, если ты не сможешь притвориться, что тебя выбрала Марджери Лемонт или кто-то там еще, то это значит, что магия не виновата в том, что ты делаешь. Это все ты.

Я смеюсь. Получается холодно и бесстрастно, как у злодея в детском фильме.

– Ты хочешь поговорить о том, как брать на себя ответственность за собственные поступки, Алекс? В самом деле? Или ты просто хочешь, чтобы я в очередной раз уверяла тебя, что ты безупречна, и что Эсме первая начала, и если ты сломала ей нос, то она, черт возьми, сама виновата?

Я перегнула палку.

Я поняла это прежде, чем закончила говорить, но все равно сказала, и мой удар достиг цели. Алекс отшатнулась, краска отхлынула от ее лица. Она резко перестала выглядеть сердитой или злобной – агрессивной – жестокой – безумной.

Просто напуганная девчонка.

– Алекс… – начала я, но было слишком поздно.

Она швырнула стакан на мраморный пол, где он разлетелся на тысячу осколков. Я взвизгнула и отпрянула, а ей именно это и было нужно. Алекс пробивалась сквозь собравшуюся толпу к выходу, а я была позади – так далеко от нее, – так что даже когда я вырвалась из Болейна во двор, она уже казалась отдаленным бледным пятнышком, бегущим к озеру.

– Алекс!

Я рванула за ней. Это не могло закончиться вот так; я не могла бросить ее одну после… после своих ужасных слов. Она была неуравновешенной. Я это знала. Она была не в себе с тех пор, как случилась история с той альпинисткой; и если я оставлю ее на произвол судьбы, то она может…

Даже не знаю, что она может сделать.

Алекс была спортсменкой мирового уровня; она бежала слишком быстро. Я же, добравшись до скал, хватала ртом воздух, прижав руку к своему боку.

Алекс стояла на гребне холма, неподвижным силуэтом на фоне белого лунного света. Я подходила медленно, почти уверенная, что любое резкое движение – и она сделает непоправимое.

– Алекс, – повторила я, восстановив дыхание. – Прости меня. Я не это имела в виду.

– Нет, именно это. – Она стояла спиной ко мне, сжав кулаки, руки по швам. – Ты сказала именно то, что имела в виду, точно так же, как и я.

Я стиснула зубы и покачала головой.

– Пожалуйста. Давай просто поговорим об этом. Хорошо? Давай вернемся в Годвин-хаус. Мы можем… Я сделаю чай, и мы сможем поговорить.

Алекс наконец-то повернулась ко мне лицом, ветер трепал ее волосы. Она была похожа на дикое создание из легенды.

– Ты была права, – сказала она. – Я не несла ответственность за то, что делала. Но я тоже была права, и ты это знаешь. Вся эта история с ведьмами доконала тебя. Например, мне иногда кажется, что ты себя даже толком не слышишь. Чертовы эти… спиритические сеансы, Фелисити! Мертвые девушки, проклятия и одержимость демонами!

Я отшатнулась. Демонического не было – я никогда не говорила об одержимости демонами. Но я призналась Алекс однажды ночью, когда мы лежали вместе в ее постели, что, по-моему, дух Марджери Лемонт был заперт в нашем мире после той хеллоуинской ночи. Из-за того, что мы не завершили ритуал правильно, Марджери не смогла покинуть наш мир. Я сказала, что намерения Марджери были недобрыми. Что через нас она может творить зло.

Тогда Алекс была очень осторожна со мной. Но в эту ночь ее глаза были темными и холодными, рот сжался в тонкую линию.

– Тебе нужна помощь. Тебе нужно взять себя в руки, черт возьми.

– Иди к черту, – мне удалось сдержать самообладание, но голос дрожал. Это была слабость, а слабость для нее – как красная тряпка для быка. Алекс подошла ближе, но я не позволила ей прижать меня к деревьям как труса. Я чувствовала, что Марджери наблюдает за нами. Ее взгляд прожигал мне затылок.

Я шагнула к Алекс и покачала головой.

– Нет. Я не позволю тебе сделать это. Ты… Ты же понимаешь, Алекс. Прекрати.

– Понимала, – повторила она и издала хриплый смешок. – Иди к черту, Фелисити. Меня тошнит от всего этого. Тошнит от того, что ты все время ведешь себя как мученица. Будто ты так чертовски терпелива, такая понимающая, а если я не такая, то что поделать, Алекс есть Алекс, ведь так? Злая, подлая Алекс, которая огрызается, ругается и защищает себя сама. Думаю, постоять за себя – это не совсем в духе Дэллоуэя, так? Понимаю, что я просто показываю свою неотесанность, ведь я не ходила в чертов пансион для благородных девиц и не научилась все время вести себя как безупречная маленькая принцесса…

– Ты…

– Но тебя скоро выведут на чистую воду, мисс Морроу. И ты больше не сможешь скрывать свою сущность! Ты чертовски искалечена. Ты чокнутая, как твоя мать.

И тут я толкнула ее.

Я не хотела, чтобы она упала. Она даже не стояла на краю. Но Алекс была пьяна, и когда она потеряла равновесие, то споткнулась. На долю секунды мне показалось, что она выровняется и бросится на меня…

Вместо этого она покачнулась и упала. Она кричала все время, пока падала.

Алекс умерла. Алекс была мертва. Я сама убила ее.

Глава 27



Шок от увиденного в гробу тела отбрасывает меня на осыпающуюся стенку вырытой мною ямы. Только идти некуда, места слишком мало, и я могу сделать только это: наклонившись над открытым гробом, я смотрю на спутанные прекрасные рыжие волосы Алекс на сатиновой подушке, на ее бледные щеки и безвольные руки, алый цветок крови, заливший ее белую рубашку.

Нет. Нет, нет…

Это рот не Алекс, нос не Алекс. На щеках слишком много веснушек, тело не разложилось.

Это труп не Алекс.

Это тело Клары.

Я отползаю назад вдоль узкого пространства, которое вырыла, прижимаюсь к стенке могилы и смотрю на мертвое тело моей подруги.

Может быть, я ужасный человек с мрачной душой, чего всегда и боялась, потому что моя первая реакция – это не скорбь. Это холодная и беспристрастная оценка: «Она умерла недавно».

Я поворачиваюсь и прижимаю лоб к земле, крепко зажмурившись. Я не могу притворяться невинной. Я знала это. Я это знала.

У тела в могиле Алекс пуля в животе. Горло разрезано. В волосы вплетены стебли полыни, а вместо глаз – цветки морозника.

Она – совершенная копия трупа Флоры Грейфрайар.

Все это время… где-то в глубине души я подозревала. Какая-то часть меня знала, чем это закончится, но я все равно продолжала. Пусть мои глаза зажмурены, от правды не скроешься.

Для Эллис это никогда не было игрой.

Я закрываю глаза и ощущаю, будто я падаю – на тысячу миль сквозь бесконечную яму, в воду, холодную, черную, смыкающуюся над головой, заполняющую легкие и проникающую в вены.

Ее убила Эллис.

Она действительно убила ее.

Все, что я слышу, когда заставляю себя смотреть на гроб, на девушку в гробу, на труп, – это биение моего сердца. Меня мутит; эта тошнота уничтожает. Я захлопываю крышку гроба ногой, и мой разум внезапно проносится сквозь череду осознаний – рефлексивных осознаний после многих месяцев изучения убийств.

На гробе есть мои отпечатки. Я двигаюсь вперед, ползу по крышке, зажав в кулаках манжеты и надавливая всем весом, чтобы вытереть места, которых касалась. Надеюсь, я касалась только этих мест. Могу ли я быть уверена? Знаю ли я наверняка? Мне следует протереть весь гроб, следует…

Только уже светает, солнце начинает подниматься из-за деревьев. Холодный свет сочится даже в эту адскую яму. Меня могут здесь найти. Кто-нибудь скорбящий, пришедший расчистить снег или убрать увядшие цветы, или смотритель кладбища.

Я вытаскиваю телефон из кармана куртки и стираю уведомления. Уже семь часов. У меня больше нет времени.

Я выбираюсь наверх, упираясь локтями в грязь. Я обнаруживаю, что паника – это живое существо: она извивается и дрожит у меня в груди. Она затрудняет дыхание. Забыв про лопату, я загребаю грязь в открытую могилу обеими руками, на моих щеках замерзают слезы. Я уже не чувствую рук, мои пальцы сродни резине.

Не знаю, сколько времени уходит на то, чтобы закопать могилу. Сколько, чтобы набросать на место снег, унести лопату в сарай смотрителя или отскрести пальцы от грязи. Я не могу починить сломанный замок. Все равно узнают, что здесь кто-то был. Сколько минут потребуется, чтобы сопоставить взломанную дверь с потревоженным снегом на могиле Алекс? Сколько, чтобы извлечь тело? И сколько пройдет времени, прежде чем начнут охотиться на убийцу?

На Эллис.

Не хочу об этом думать – о том, что сделала Эллис. Но сейчас… здесь, с бледным лицом Клары, поднимающимся, словно невидимый остров, на поверхность моего сознания… Я не могу избежать этого. Эллис это сделала. Эллис убила Клару. Похоронила ее в могиле Алекс, а потом… потом…

Теперь все стало ясно. Я не хочу в это верить; Эллис видела, как я расстроена. Она обласкала меня, она…

Она манипулировала мной все это время.

Нет лучшего объяснения для книги в моей комнате или могильной грязи, падавшей с ее страниц. Даже надпись в книге «Таинственный сад» – это подделка; мы часами копировали почерк друг друга. Эллис принесла туда эту книгу. Она принесла ее туда, чтобы зло подшутить надо мной, чтобы заставить меня думать, что я сумасшедшая. Она…

Эллис убила Клару. Я проговариваю эти слова, пробую их на язык. «Эллис убила Клару». Эллис пыталась внушить мне, что я одержимая, или сумасшедшая, или все вместе. Она использовала магию, чтобы добраться до меня. Сказала, что магия разрушает меня, а потом все равно заставила практиковать ее. Затем она убила Клару и заманила меня сюда, чтобы убедиться, что я знаю.

Я не хочу в это верить. Но нежелание признавать правду не делает ее ложью.

Когда я сажусь в арендованную машину, мои ладони по-прежнему ничего не чувствуют, но я не могу позволить себе замешкаться. Я держу руль запястьями и таким образом веду машину вниз по крутому холму, а затем выезжаю на открытое пространство. Проехав около мили, я останавливаюсь, включаю отопление и сижу, держа пальцы перед панелью вентиляции, пока они, наконец, не отогреваются. Огни проезжающих автомобилей прорезают серебристый рассвет; и я всякий раз вздрагиваю.

Работает радио. Диктор рассказывает о закрытии какого-то магазина в городе. И зачем им закрывать этот магазин? Он работает уже пятьдесят лет. Это семейный бизнес. «Символ времени», – говорит диктор, и я с ним согласна. Никогда в жизни я не интересовалась местечковой политикой так, как сейчас, сидя в автомобиле с грязными ногтями, замерзшим на затылке потом, мокрыми от слез щеками и трясущимися руками.

Что эта семья будет делать дальше? Откроют ли они новый магазин? Как они покажутся в обществе, где все знают, что они банкроты?

Наверное, они уедут. Далеко. Куда-нибудь, где никто из знакомых не сможет найти их вновь. Они могли бы изменить имена и остричь волосы. Приобрести маленький домик в лесу и стать отшельниками. Постепенно все забудут.

Наконец, когда ощущения возвращаются в мои покрасневшие пальцы, я тянусь к пассажирскому сиденью и хватаю мобильник. Включаю экран и таращусь на клавиатуру.

Мне нужно кому-нибудь позвонить. Возможно, в полицию. Нормальная девушка так бы и сделала. Вызвала бы полицию, неотложку, пожарных, чертову национальную гвардию – всех и каждого.

Смерть Клары – это тяжкая ноша. Я хочу передать ее кому-нибудь другому.

Телефон в моей руке звонит.

Я вздрагиваю так сильно, что телефон падает на коврик и мне приходится доставать его, скрести холодными пальцами под ногами. Номер незнакомый, но телефон сообщает, что звонок из Джорджии.

Внезапно я переношусь в главную библиотеку Дэллоуэя: мы с Эллис сидим на полу среди стеллажей, прислонившись к противоположным полкам и прикасаясь коленками. Мы были в разделе криминальной публицистики. Мы прочитали дело об убийстве, раскрытом потому, что виновник сделал звонок с места преступления. Телефонный сигнал зафиксировала ближайшая вышка, и алиби убийцы легко развалилось.

Я выключаю телефон. Кажется, проходят годы, прежде чем экран темнеет, а этот адский неизвестный номер прекращает насмехаться надо мной.

Достаточно ли этого? Я не ответила на вызов; может быть, это меня спасет.

Однако я уже осознаю, что это не так.

Если полиция узнает о трупе Клары – если я стану подозреваемой, – они выяснят, что я там была.

И подумают, что ее убила я.

Глава 28



Возвращение в школу проходит как в тумане. Я останавливаюсь на заправке, чтобы пропылесосить автомобиль, вдруг испугавшись, что грунт с могилы поможет меня опознать. Я как можно тщательнее моюсь в грязной ванной бумажными полотенцами и хозяйственным мылом, в канализацию стекает черная вода. Меня рвет в вонючем общественном туалете. Я сдаю автомобиль и еду в кампус на велосипеде Каджал. Я с трудом держу равновесие. По меньшей мере дважды чуть не улетаю в канаву.

Но я справляюсь.

На часах чуть больше девяти, когда я заползаю в дом, измученная и больная. В груди усталой птичкой трепещет сердце, слабо и прерывисто. Я не думаю о грязи, которую натащила на ковер, я в своей комнате, и больше меня ничто не интересует. Перспектива опуститься на колени и соскребать грязь с ковра кажется непреодолимым испытанием.

Проходя лестничную площадку второго этажа, я даже не смотрю в коридор. Может быть, Эллис сейчас в комнате подо мной. Возможно, она ждет, что я найду ее.

Но я не хочу ее искать. Я даже смотреть на нее не могу.

Вместо этого я включаю душ и сажусь на кафельный пол, а горячая вода хлещет по моей голове. Она смывает доказательства преступления – могильная грязь стекает в канализацию. Вода отмывает меня так же, как год назад.

Этот душ – именно то, что нужно, чтобы открыть раковину, которую я выстроила вокруг себя; мир возвращается на место.

Клара мертва. (Убита. Ее убила Эллис.) Сегодня вторник; она должна была вернуться вечером из своего похода. И значит, есть несколько коротких часов, прежде чем люди начнут выяснять, что с ней случилось. Если мне везет – если мне очень везет, – смотритель кладбища не приходит по вторникам. Может быть, ночью снова пойдет снег; ледяное покрывало просто необходимо мне, оно скроет любой признак того, что могила Алекс вскрывалась.

А какие улики связывают меня с кладбищем?

Лишь отношения Алекс со мной. И всё.

Могильная грязь в арендованной машине. Я вычистила ее пылесосом, но в тот момент не очень хорошо соображала; возможно, я что-то пропустила. Насколько легко криминалистам связать эту грязь с определенным местом? Наверняка вся грязь в Кэтскилле в сущности одинакова.

Телефонный звонок. Вот что меня выдаст. Вот мое слабое место.

Но даже эта улика – косвенная, я могу придумать вескую причину, по которой я была в Кингстоне так рано утром во вторник. Чтобы подтвердить, что я убила Клару, нужны более веские доказательства, чем моя близость к могиле Алекс.

Эллис затеяла очередную игру разума, так? Она хочет, чтобы я почувствовала свою ответственность за Алекс.

Мне нужно поговорить с ней.

От этой мысли мне хочется пуститься в бега и никогда не останавливаться. Эллис убила Клару. Почему я должна думать, что она не убьет и меня?

Только, если бы она захотела моей смерти, то убила бы меня уже раз десять.

Здесь дело в другом. У Эллис должен был быть мотив. Она заставила меня пройти весь путь до могилы, хитростью заставила выкопать Клару… А зачем? Было ли это частью ее игры? Вообще-то, Марджери Лемонт была похоронена живой.

А Клара – нет.

И я – нет.

Я вздрагиваю и крепко обхватываю себя за талию обеими руками. Боже, я даже не подумала, что Эллис могла послать меня туда на смерть. Вообще-то, это она заставила меня выкопать Клару. Она могла прятаться в тени, ожидая, когда я сниму крышку с гроба. А потом могла бы толкнуть меня внутрь него и забить крышку гвоздями.

Она могла убить меня точно так же, как убили Марджери, я сама пришла бы прямиком в ее ловушку.

Но она этого не сделала, тут возникает новый вопрос: зачем ей раскрывать себя передо мной? Я могла бы сдать ее полиции. Я могла точно рассказать, зачем ездила в Кингстон.

Может быть, так мне и сделать? Вообще-то, я не знаю, почему не сделала этого. Это не мелкая кража или незаконное проникновение. Эллис убила человека. Она убила нашу подругу.

Однако почему-то выдать Эллис полиции не кажется реальным вариантом. Я должна ощущать больше, чем чувствую сейчас. Мне следует горевать по Кларе. Мне следует плакать, кричать и бить руками по стенам.

Вместо этого я хожу из одного угла моей комнаты в другой, холодные капли стекают с мокрых волос на голую спину. Я пытаюсь вспомнить Клару при солнечном свете, рубашку Клары, трепетавшую на ветру, когда она шла по двору в библиотеку, Клару со стопкой книг и ручкой во рту, Клару во время «Ночных перелетов», этакую дриаду среди деревьев.

Так Эллис ее и поймала? Запиской с набором координат, ночью подсунутой под дверь перед Клариным походом и подписанной именем Эллис?

Я представляю, как объясняю произошедшее в холодном полицейском участке, признаюсь, что вела машину в Кингстон сама, украла лопату, раскопала могилу Алекс и нашла тело Клары. Я могла бы утверждать, что Эллис ее убила.

Но – нет – но… а если это не она? Если это я убила?

Что, если я убила Клару, потом забыла об этом, так же как забыла о том, что толкнула Алекс, пока Эллис не заставила меня вспомнить?

Что, если это проклятие срабатывает снова и снова, бесконечной чередой смертей для удовлетворения ненасытной жажды крови? Если это в самом деле проклятие, оно, очевидно, укажет на меня.

«Шах и мат», – шепчет Марджери Лемонт из темноты.

Я натягиваю через голову удлиненный свитер и не заморачиваюсь с остальной одеждой. Я несусь по коридору в одном нижнем белье, спотыкаясь о кривые половицы, в ужасе от того, что из своей комнаты появится Каджал и спросит, где я была.

На Кларину дверь я стараюсь не смотреть совсем.

Комната Леони на втором этаже открыта и пуста. А вот дверь Эллис заперта. Я не могу сказать, горит там свет или нет.

Я все равно стучу. Конечно, никто не отзывается. Не знаю, чего я еще ожидала. Если она внутри, то мне не ответит.

Мое сердце бьется быстро – очень быстро. Как-то я читала, что пульс у колибри более тысячи ударов в минуту. Кажется, сейчас и у меня тоже, словно мое сердце – это дрожащий в груди кусок мяса. Я что, боюсь? Или просто… разгневана.

Мне даже приходить не стоило. Это глупо, безрассудно – хороший способ покончить с собой.

Несмотря на это, я зову Эллис и стучу громче. Ответа нет. Я хватаюсь за ручку, но дверь заперта изнутри.

– Я знаю, что ты там, – требую я. – Открой дверь.

Молчание, тишина. Точно так же, как тогда, после вечеринки: Эллис настаивала, что писала, ей было некогда со мной встречаться. Сейчас еще нет и десяти, а я столько раз заставала Эллис полностью одетой и работающей до рассвета, что отказываюсь верить, что она уже проснулась и по уши в работе.

Я прижимаю лоб к дереву в отчаянной попытке услышать что-нибудь, хоть что-нибудь: щелканье клавиш печатной машинки, мягкое шипение виниловой пластинки с классической музыкой и даже тихие звуки дыхания Эллис. Но за этой дверью никого нет. С таким же успехом она могла бы открыться в пустоту космоса, в разрушительную сердцевину черной дыры.

Я крадусь обратно вверх по лестнице в свою комнату и пинком захлопываю дверь. Я ложусь на кровать, прижимаю лицо к подушке и кричу.





К следующему вечеру Клара отсутствует уже целый день. Это слишком долго, она выбилась из расписания. Она заслужила наказание. Я пропускаю занятия, остаюсь в постели, пока солнце прокладывает себе путь по небу, но после наступления сумерек в мою дверь стучат.

Я решаю остаться в постели и сделать вид, что меня нет дома. Но рано или поздно кто-нибудь придет в поисках Клары. И когда придут, я не могу позволить себе выглядеть подозрительно.

Я вылезаю из-под простыней, волочу ноги по ковру и открываю дверь.

Эллис протискивается мимо меня, держа в руках кучу отпечатанных листов, с лихорадочным румянцем на щеках.

– Я это сделала, – говорит она, крепко прижимая книгу к груди, смотрит на меня, но вместе с тем словно не видит. – Я закончила книгу. Я все-таки ее закончила.

Я стою в дверях, мечтая, чтобы у меня в руках что-нибудь было. К примеру, оружие.

– Клара мертва.

Эллис бросает на меня острый взгляд и, неодобрительно поджав губы, захлопывает дверь.

– Я знаю. Не надо так громко.

Она смотрит на меня, словно ожидая какой-то особенной реакции. И я чувствую, что это совсем не та реакция, которая подбирается сейчас снизу к моему горлу, желчная и тошнотворная:

– Ты убила ее. Ты… Ты…

Эллис вздыхает и, наконец, идет к столу, чтобы положить пачку бумаг на его край.

– Пусть так. Я полагаю, если нам приходится вести этот разговор… Да. Я убила ее. И это сработало, Фелисити. Это сработало! Я несколько месяцев билась над этой сценой. Ты даже не представляешь, сколько бессонных ночей я провела впустую, пытаясь выдавить из себя еще хоть одно слово, подобрать подходящую фразу или образ.

Узел в моей груди немного ослабевает. Это была она. Это была Эллис. Не проклятие, не ведьмы, не моя вина.

Она подходит ближе, а я не могу ни сдвинуться с места, ни даже вырваться из ее объятий: она обхватила мои запястья и потянула мои руки, чтобы прижать их к груди. Она достаточно близко, и я могу уловить исходящий от нее запах сигаретного дыма, пропитавший волосы. Я вижу новые оттенки в ее глазах: бледно-серая вода поверх черных камней, скрывающихся под нею.

Эллис улыбается.

– Теперь все кончено. Я сделала это. Благодаря тебе. Я даже не могу сказать, как сильно я тебе… Эта книга. Это лучшее из того, что я вообще писала. Ты понимаешь, правда?

Я даже не знаю, что ответить. Что тут скажешь? В моей памяти отпечатан образ холодного тела Клары. Кровь на ее животе. Ее пустой взгляд.

– Ты убила ее, – повторяю я.

Эллис отпускает мои запястья. Скрестив рук на груди, она переступает с ноги на ногу и вдруг становится циничной:

– Да. Я застрелила ее, правда. Дважды, прямо в кишки. А потом перерезала ей глотку.

Если это признание предназначено для того, чтобы я почувствовала себя больной, оно работает. Я трясу головой, словно могу выбросить ее слова из своего сознания.

– Я использовала охотничье ружье Квинн, – продолжает Эллис. – То самое ружье, которым ты убила койота. Там везде твои отпечатки.

Воздух в комнате замирает.

Не знаю, как я воображала себе случившееся. Но сейчас я отчетливо вижу Эллис с тем ружьем, ее руки в перчатках, она спускает курок.

– Зачем? – прохрипела я. – Ты… Зачем?

– Потому что я должна была быть уверена, – спокойно говорит Эллис. – По этой же причине я сделала так, что ты поехала в Кингстон и раскопала ее могилу: чтобы привязать тебя к месту преступления. Не могла же я позволить тебе побежать в полицию и рассказать им, что я сделала, правда? Прости, Фелисити. Я надеялась, что до этого не дойдет. Я не хочу предавать тебя. Пожалуйста, не заставляй меня это делать.

Я подхожу к окну и выглядываю на улицу. За моей спиной Эллис еще что-то говорит, но я ее уже не слушаю. В моих ушах стоит лишь гул, легкие не дышат. Я прижимаю ладонь к холодному стеклу. Не помогает.

Грязь в арендованном автомобиле не имеет значения. Ничего не значит ни раскопанная могила, ни телефонный звонок в районе вышки в Кингстоне, ни тело Клары в гробу Алекс. Эллис не признает полумер. Что бы она ни сделала, в ее плане не будет ни единого слабого места.

Я чувствую, что она подходит ко мне со спины; все, что я могу сделать, – это не поворачиваться, чтобы не видеть ее. Эллис хватает меня за плечо и сильно сжимает.

– Не прикасайся ко мне.

Она отдергивает руку. Я слышу мягкий звук ее дыхания. По моему затылку пробегают мурашки.

– Я хочу убедиться, что ты видишь всю картину целиком, – говорит Эллис, – поэтому слушай внимательно.

Мне не нужно видеть всю картину целиком. Я не хочу знать, насколько основательно Эллис опутала меня. Но и остановить ее я не могу, поэтому она продолжает:

– Подумай, как это выглядит. Клара и Алекс… они, должно быть, близнецы. Или, возможно, сестры. Не только из-за рыжих волос – у них удивительно похожие черты лица. При госпитализации установили твою психическую неустойчивость. Все в Годвин-хаус убедились в этом: твоя одержимость теми давно умершими девушками, уверенность в том, что ты проклята. Конечно, полиции не будет нужды искать другие версии. Я написала письмо Кларе твоим почерком. Оно очень… правдоподобное. Просто скажем, что для тебя было бы не очень хорошо, если бы письмо нашли в комнате Клары среди ее вещей. Спрятать письмо в записную книжку или под подушку очень просто.

Я оборачиваюсь. Эллис отступает на шаг, большие пальцы рук засунуты в карманы брюк в тонкую полоску. Ее слова отражаются от стенок моего черепа, повторяются вновь и вновь, пока не теряют всякий смысл.

– Письмо, – эхом повторяю я.

– Да. И, конечно, твои отпечатки на ружье. Мои прикреплены к делу после ареста несколько лет назад, ты это знаешь, так что я на учете. Тело Клары будет найдено в могиле Алекс – могиле твоей бывшей подружки, которую, по всеобщему мнению, ты убила. Я уже не говорю о звонке, привязавшем тебя к месту преступления. Мой же телефон был все время в моей комнате.

– У тебя нет мобильного телефона, – хриплю я.

– Разве?

Она сует руку в карман и достает тонкий аппарат. Модель не самая новая, но в новой и нет нужды. Она просто должна работать.

Рот Эллис кривится в подобии улыбки.

– Я предупреждала тебя об опасности технологического прогресса.

И теперь, вспоминая прошлое, я осознаю, что Эллис никогда не говорила мне наверняка, что у нее нет телефона. Я лишь судила по тому, как девушки из Годвина сторонились компьютеров, социальных сетей и текстовых сообщений; я полагала, что они вырвали лист из книги Эллис и следовали ее заветам. Думала, что она положила начало этой тенденции.

Возможно, так она и сделала. Наверное, она спланировала все задолго до того, как я это поняла.

– Но тебе нет нужды беспокоиться об этом, пока ты все делаешь правильно, – говорит Эллис. – Не ходи в полицию, и я не подброшу ту записку. Я не расскажу копам, где искать ружье. Или тело Клары.

Тело Клары. Боже. Мне плохо.

Только я не могу показать Эллис свою уязвимость. Она тотчас разорвет мою плоть, стоит ей обнажиться.

Я, должно быть, выгляжу так же ужасно, как и чувствую себя, потому что Эллис печально улыбается и хватает меня за запястье, кончиками пальцев проверяет мой пульс.

– Как ты думаешь, почему я выбрала для этого тебя? – говорит она. – Не затем, чтобы разрушить твою жизнь. Я хотела помочь тебе. Разве сейчас ты не чувствуешь себя лучше? Ты стоишь здесь и споришь со мной, потому что знаешь, что не убивала Клару Кеннеди. И Алекс ты не убивала. По меньшей мере, не с помощью магии.

– Не имеет значения, выдашь ты меня или нет, – говорю я. Мой голос доносится словно издалека, мечется по просторам времени и пространства, пока не достигает моих ушей. – Ты сама сказала: они в любом случае решат, что это была я. Меня найдут на камерах видеонаблюдения в автопрокате. Мой мобильник… в Кингстоне. В тот момент, когда они поймут, что могила была потревожена…

Эллис качает головой.

– Зачем кому-то вообще может прийти в голову проверять кладбище в нескольких милях отсюда? Клара может быть где угодно.

Только она не находится где угодно. Она в том гробу. Если ее тело найдут, будет похоже, что я хладнокровно убила ее. Или же сделала это в припадке безумия.

К горлу подступает тошнота, я вырываюсь из хватки Эллис, сгорбившись над одним из растений в горшке и прижав руку ко рту. Но ничего не происходит. Я задыхаюсь, но затем Эллис помогает мне выпрямиться.

– Боже, – говорю я. – Если меня заподозрят, если найдут даже малейшую улику…

– Ты могла быть в Кингстоне по множеству причин. Кроме того, для проверки записей сотовой связи требуется решение суда – должны быть другие основания подозревать тебя, чтобы только взглянуть на них. До тех пор, пока ты со мной, у них не будет подобных причин.

– Убирайся!

– Фелисити, я обещаю, что ты не будешь…

– Пошла вон! – Я отталкиваю ее обеими руками на полшага назад.

Эллис отходит от меня, пальцами взъерошив и без того растрепанные волосы.

– Хорошо. Хорошо, я уйду… Будь осторожна, Фелисити. Помни, что я сказала.

Вряд ли я забуду.

Она уходит, забрав свою рукопись, и я вновь остаюсь одна. Не хочу, чтобы она вернулась. Хочу больше никогда не встречаться с Эллис Хейли.

Но в ее отсутствие стены начинают давить на меня. Я сижу здесь в одиночестве, и у меня нет ничего, кроме тикающих на запястье часов и неизбежного осознания того, что рано или поздно мое время закончится.

Я обладаю чудовищной и беспощадной совестью, не позволяющей мне действовать безнаказанно.
Октавия Батлер

Берегитесь, ибо я бесстрашен и, следовательно, силен.
Мэри Шелли, «Франкенштейн»

Глава 29



Две с половиной недели тому назад – за неделю до каникул в честь Дня благодарения, за две недели и примерно два дня до смерти Клары – мы с Эллис были в библиотеке, делали вид, что заканчиваем проект по истории искусства, а в действительности просто тянули резину. Отдел древних изданий тем поздним вечером был необыкновенно тих: той тишиной, которая предполагает не столько отсутствие голосов, сколько молчание, настороженные взгляды, бессловесные рты. Я попросила Эллис придержать несколько книг из собрания оккультной литературы, и мы вдвоем закрылись в самом потаенном уголке среди стеллажей, вдыхая запах пыли и старой бумаги.

– Дай мне руку, – потребовала я.

Эллис подняла глаза от книги, которую читала.

– Знаешь, некоторые люди утверждают, что могут предсказывать будущее по внутренностям животных. Это называется экстиспиция.

– Да. Руку дай.

Она подчинилась. Я повернула ее руку ладонью вверх и положила себе на колени.

– Что ты делаешь? – Эллис наклонилась и через мое плечо посмотрела в открытую книгу, лежавшую у меня на коленке.