- Кстати о будущем не вредно бы и тебе подумать, заметила она. - Пока поступают предложения во всяком случае.
- Выбираю лучшее, - ответил он.
- Володя дорогой, ты посмотри на свою жизнь... - Она говорила вскользь мягко как хороший друг, она всегда впрочем так говорила - на воркующей какой-то ноте участия и совета, не назидательности. - Спишь до полудня сплошные мотания заработки непонятные вообще неизвестно кто таков.
- И все же полагаю высокая зарплата министерского чиновника устроила бы тебя менее, - возразил Ярославцев улыбнувшись.
- Ошибаешься. Устроила бы. Я скоро буду доктором, диссертация на подходе... У нас все есть деньги нужны лишь на текущие расходы...
Разговор велся без накала как бы между прочим покуда закипал чай и Вероника выставляла на стол печенье, конфеты и орешки. Ярославцев же безразлично размышлял что же его связывает с женой? Взрослеющая дочь? Квартира и мебель? Постель? Или попросту привычка каждодневных встреч друг с другом за чаем и такие вот разговоры?
- Сегодня, надеюсь, пить не будешь? - спросила она с очаровательным юмором в интонации.
- Как изволите приказать, - ответил Ярославцев сухо и подумал: \"А выпил бы. Повестка эта. Завтра к десяти утра тащиться - вот черт... испытание Физическое и моральное. Кстати. В тюрьме встают рано. И ложатся рано. Привыкай. И затей там никаких... Нет не пережить тюрьмы. Лучше из окна вниз головой\'\"
- Слушай мне надо все-таки сделать подарок шефу ворвался в сознание голос жены - Мое назначение исключительно его заслуга.
- И сделай - пожал плечами Ярославцев.
- Не так просто. Не дай бог сочтет за взятку! Он знаешь какой!
- Не берет? - спросил Ярославцев с иронией.
- Да о чем ты!
- Ну положим дать взятку можно любому. Другое дело как дать? - Он испытующе поднял на жену глаза. - Может в чем-то нуждается твой шеф? Услуги, связи?
- Кто знает? - Она озабоченно всерьез размышляла. Слышала дабл-кассетник он сыну ищет.
- Возьми наш, - сказал Ярославцев. - Тот новенький.
- Да ты что он же. Я повторяю.
- А ты скажи знакомые привезли. Цену посмотри по каталогу там долларов сто. И поясни ему знакомые эти - люди сродни вам кристальной честности хотят за кассетник строго по курсу так что гоните сколько там ныне доллар в пересчет на рубли? Ну девяносто скажем рублей. Вот и клюнул твой шеф. Все чинно-благородно до безобразия даже противно.
- Мысль! - согласилась Вероника, наливая чай мудрому мужу. - Шеф конечно не дурак но.
- Милая жена а теперь вопрос к тебе, - неотрывно глядя на ловкие ухоженные руки ее сказал Ярославцев. - Как ты считаешь что в принципе нас с тобой связывает на день сегодняшний? Уверяю вопрос без прицела праздный.
- То же что и всегда любовь, дорогой. - Она поцеловала его в макушку. И засмеялась легко и беззаботно.
- Точно, - усмехнулся он. - Очень ты правильно подметила. И главное - я рад что наши мнения совпадают.
СЛЕДСТВИЕ
- Вынужден писать жалобу прокурору, - задумчиво сказал Лямзин, когда меня извлекли из-под серванта-постели. - Это неслыханно: разбить посуду исторической ценности причем в таком количестве при неквалифицированном проведении обыска.
На его реплику я всеми силами постарался не реагировать. По возможности бесстрастно распорядился продолжать обыск и отправился на оперативной машине в ближайший травмопункт накладывать швы на гудящем от ошеломляющего удара черепе.
Участковый инспектор сопровождавший меня, решительно двинулся к дежурному врачу - уговорить ввиду чрезвычайных обстоятельств принять мою персону вне очереди, а я сидя на стульчике и прикладывая к ранам скомканные бинты из автоаптечки, оглядывал томившийся в приемном отделении народ - человек восемь. В какой-то момент показалось что падение кровати серьезно повлияло на мое восприятие действительности и причиной тому был странный факт люди в очереди переговаривались друг с другом как старые знакомые будто всю жизнь свою просидели на стульях в этом коридоре. Ни малейшей стесненности отчуждения. Прислушавшись к их разговорам я убедился нет со мной все в относительном порядке а собравшиеся здесь - соседи по подъезду жертвы общей неприятности. Нетрезвый гражданин ведущий рассеянный образ жизни в их подъезде проживающий привел к себе из самых гуманных побуждений бродячего пса и после совместной с псом трапезы уснул глубоким сном забыв запереть входную дверь. Благодарный пес оказавшийся здоровенной кавказской овчаркой принялся чутко нести сторожевую службу и заслышав на лестнице шаги выскочил из квартиры на площадку тяпнув за ногу возвращавшуюся с работы соседку. Подъезд огласил дикий вопль на который сбежались жильцы, а их надо полагать пес кусал уже с перепугу. Так или иначе я в окружении пострадавших обещавших именно соседу, а не собаке страшную месть, ощущал себя полным дураком! И о гражданине Лямзине думал крайне негативно хотя и без видов на сведение с ним счетов. Но каков подлец! Так искусно изобразить замешательство явно тем спровоцировав меня самоуверенного кретина нажать на злосчастную кнопку.
- Кто там с порезами? - выглянула из-за двери кабинета медсестра.
Через полчаса забинтованный в нашлепках пластыря невесело размышляя что стану объяснять начальству и знакомым девушкам о своей изменившейся внешности я прибыл обратно в квартиру Лямзина. Результаты обыска к тому моменту завершенного Обнадеживали. На кухне нашли самогонный аппарат пять литров настоянного на апельсиновых корках \"продукта\" и еще кое-какую аппаратуру, назначения очень специфического. Иван, судя по всему усердно подслушивал все что творилось в комнате \"жильца\", а кроме того вел магнитофонную запись его переговоров. Пленок увы мы не обнаружили. Оставалась слабая надежда на информацию заложенную в персональный компьютер, но в продуктивность ее анализа мне не верилось.
- Так зачем все таки вам подслушивающая система? лениво спросил я листая записную книжку Вани.
- Законом не карается - последовал ответ. - Природное любопытство Оказавшееся неудовлетворенным кстати.
- Лямзин - сказал я - Призываю вас к откровенности. Вы сели в лужу по крайней мере. Патроны, самогон, сомнительные чековые операции.
- Лажа все - перебил Ваня - С чеками - оно да сомнительно чтобы доказать. Самогон? Впервые вляпался значит штраф. Заплатим, не обеднеем. Насчет патронов - подкинули. Во соседи! - Он указал на понятых остолбеневших от возмущения.
Внимая этим оптимистическим заверениям я продолжал листать записную книжку. Ба! Номер Ярославцева! Не ему ли понадобилось обеспечение прослушивания Ваниного соседа? Такая неожиданная мысль здорово меня увлекла!
- Ярославцева знаете? - спросил я.
- У меня много народа шапки покупает. Всех не упомнишь.
- Александр Васильевич, - тронул меня за плечо участковый, - открыли замки в соседней комнате.
Ваня всем своим видом выразил мол это уж меня вовсе не касается да и неинтересно.
Интересного и в самом деле было мало: старенькая мебель с засохшими от голода клопами, кое-какая импортная радиоаппаратура, неношеная фирменная Одежда, упакованная в большие картонные коробки. Все это напоминало некий склад, перевалочную базу, вернее остатки ее после капитального вывоза.
Десять спортивных костюмов \"Адидас\" возвратили мои мысли к железнодорожным погромам - там было что то связанное именно с такими костюмами.
Мы аккуратно сложили вещи обратно в коробки. Специалист из отдела криминалистики тщательно запер замки.
- Ну поехали теперь к нам в гости Лямзин, - сказал я. Посмотрите что изменилось там с поры вашей юности.
- Ненавижу вас, - бесцветно, очень устало произнес Иван фразу, которую я слышал десятки раз.
Но по тому, как поднялся он со стула, как пошел к выходу, понял я: будет Лямзин молчать. Упорно и тупо. Ошибся я. Первое его дело с толку сбило, воспоминания тех, кто знал этого Ваню младым и зеленым. Закалился трусоватый шалопай Ваня в превратностях судьбы своей, изменился, выработал, что ни говори, а позицию, утвердился в ней и сдавать ее не желал. Я же на психологию его рассчитывал как на психологию мелкого лавочника, боявшегося потерять приобретенное: хлам свой, жизнь затхлую, но на теплом диване... и просчитался. Наверное, потому, что такой лавочник перед лицом своего идейного врага превращается в рассвирепевшего быка. И никакие уж тут бандерильи его не устрашат. А может, всерьез воспитали Ваню крутые дяди, привив ему философию неизбежного риска и неизбежных потерь: дескать, жизнь - копейка, судьба - индейка, и вообще: раньше сядешь, раньше выйдешь, а деньги - мусор, и наметет его всегда негаданным ветром...
Выходя из подъезда, Лямзин внезапно попытался оттолкнуть оперативников... Возникла какая-то смятенная сутолока, мгновенно, впрочем, пресеченная.
- Ты мне... фокусы брось! - сурово предупредил Ваню участковый, цепко ухвативший его за плечо.
- Все, начальник, фокус был последним, - с глумливой улыбочкой, необычайно чем- то довольный, согласился Ваня.
Я оглядел улицу: никого... Что это? Сигнал кому-то, предупреждение? - очевидно же, неспроста это...
- Ну, я свободен? - спросил меня участковый, когда Ваню с почетом усадили в наш автомобиль. - Инструкции ваши уяснил, не беспокойтесь...
- Чего он дергался-то? - спросил я озадаченно. - А?
- Психует... - недоуменно вздернул бровь милиционер. Характер ведь выказать надо...
- Давайте все же покумекайте, - попросил я. - Может... выбросил он чего-нибудь у подъезда?..
- Улики? Мы же смотрели.
- Не нравится мне... Кукольник все же, шулер... Я в прокуратуре сегодня допоздна. Так что, будет повод, звоните.
- Ну... покумекаю, - согласился он, покосившись на дверь подъезда.
МАТЕРЫЙ
Чувство опасности не подводило его никогда. Вот и сейчас противным холодком цепенело все тело, в которое будто бы целились невидимые штыки, и как ни убеждал себя: чушь, нервы, - убедить не мог. Слежки он не заметил, да и как заметишь: занимаются им, Матерым, гвардейцы, а у них и техническая база, и гибкая, без пошлых \"хвостов\" тактика с секретами и вывертами неведомыми...
Интуиции он верил слепо. Начал вычислять: если прицепились, то когда? Много он успел проколоть адресов? С ужасом понял: невероятно много... И вдруг решил для себя: все, надо резать концы. Одним махом.
Притормозил у дома Прогонова. Подхватив кейс, прошел в подъезд, гадая - \"засветил\" ли он адрес Виктора Вольдемаровича, или покуда нет? Как бы там ни было - лишь бы не взяли тут, сейчас...
Он расстегнул пиджак, сдвинув легким движением пальца предохранитель \"парабеллума\", засунутого за пояс. Будут играть милицейские оркестры на похоронах, если затеяли в данную минуту что-либо граждане сыщики...
Нет, осадил себя, давай без излишней уверенности... Вспомни одного большого мастера каратэ, коего на уголовщину потянуло... Предчувствовал мастер арест, но хвастался, кичась силой: мол, поглядим, как они меня брать будут... Я их... в кисель... в компот... А они защемили пустозвона дверью в метро и повязали, как бобика, - тявкнуть не успел. Так что скромнее, Матерый, утихомирься, ты не ухарь-пижон.
Позвонил в дверь. Желто-горящий \"глазок\" на секунду потемнел. Затем звонко щелкнул замок и показалось настороженное лицо Прогонова.
- Один? - спросил Матерый, холодно впиваясь в лживые глаза Виктора Вольдемаровича.
- Пока... один.
Матерый прошел в комнату, положив на обеденный стол кейс, раскрыл его, вытащил несколько пухлых пачек денег, перетянутых резинками.
- Документы, - потребовал кратко.
Прогонов, вкрадчиво улыбаясь, провел ладонью над деньгами, и те исчезли, словно растворились.
- Минуточку! - попросил учтиво и скрылся в смежной комнате. Вернулся с небольшим свертком. - Прошу, протянув сверток, сообщил сокрушенно: - Как понимаю, твой последний заказ. Выполнен он на совесть, сомнениями не обижай. М-да. Что-то мы все о делах... Может, чаю? Или... хорошее бренди? Отдохнем..:
Матерый, не слушая его, сунул сверток в карман пиджака, подошел к окну, вгляделся в темноту. Покачал головой глубокомысленно, прикидывая...
- Слышь, Вольдемарыч, - сказал, не оборачиваясь. Надеюсь, хвост я за собой не привел, но рисковать не стану. Чую: паленым несет... Гаси свет, открывай окно - тут пожарная лестница вроде рядом...
- У меня же там гортензия! - озабоченно всплеснул руками хозяин. - На подоконнике... Ради всего святого осторожнее... Да, учти - здесь пятый этаж...
- К черту гортензию, - на выдохе процедил Матерый. Свет гаси, сказал же! Отрываться надо. И портфель... а, себе оставь!
Под завывающие причитания Прогонова он стал на подоконник. Стараясь не смотреть вниз, легко прыгнул в темную пустоту, тут же ухватившись руками за перекладину из ржавой арматуры. Повис, нащупывая занывшей от удара о железо ногой опору...
Улица освещалась слабо, стена дома терялась в темноте, и это его порадовало.
Стараясь не шуметь, спустился вниз. Отер ладонь о ладонь, стряхнув ржавчину и прах старой, облезлой краски.
Затем, скрываясь в кустах шиповника и жасмина, буйно разросшихся на широком газоне, двинулся параллельно улице прочь.
Ну и все. \"Волгу\" пришлось бросить - плевать! \"Волга\" ворованная, техпаспорт фальшивый; три года, к тому же, машине - пусть пойдет на запчасти нуждающимся. Через месяц-два от нее остов останется - народ наблюдателен, точно угадывает бесхозное... А может, и выплывет эта \"Волга\", как довесок к деяниям Анатолия... Но да от него теперь не убудет, как бы ни прибывало...
Он перевел дыхание, глубоко и радостно ощутив внезапное чувство свободы. В воздухе были разлиты запахи молодой травы, первых цветов мая; росистая, бодрящая свежесть...
И вспомнилось: когда-то, точно так же, кустами, таясь, он пробирался закоулками портового города к сладостной неизвестности романтического будущего...
Бедный, нескладный волчонок... Обнять бы тебя, утешить... да только кому?
Это сейчас бросаю всякие \"волги\", как рухлядь, а тогда мечтал о велосипеде как о чем-то недостижимо-волшебном.
Он зажмурил глаза, с силой тряхнув головой, - как бы отгонял наваждение.
Не расслабляйся, рано. Думай. Ясно, целенаправленно, исключительно по существу. Итак. Куда теперь? Ваню навестить? А если засада там? Тогда... хотя бы возле подъезда пройти - вдруг, да есть на двери знак какой? Допрыгался! Зачем вертелся, зачем петлял, следы путая? Чего добивался? Указание Хозяина выполнял? Ну, кое-кого напугал, приструнил, но толку? Отринуть налаженное дело никто не захотел - даже те, кто клятвенно обещал с испугом в глазах. И понятно - вольготный стиль жизни у людей выработался, достаток и... иллюзорное ощущение безнаказанности. Каждый полагает, будто тайное у него надежно скрыто... А производство лишь до поры упрячешь... Жадность, лень, инертность сгубит всех этих предпринимателей. Ведь дай им даже официальную инициативу, дескать, плати налоги и выпускай продукцию, вряд ли устроит их такое предложение. Кто они ныне? Государственные люди, начальники. План у них, фонды, бумажная привычная волокита и возможность бумажный план выдавать. Отсюда - неучтенные ресурсы, дающие чистоган... Вот и выходит: и общественный статус есть, и зарплата, и льготы за так, за бумажные выкрутасы, и - гонорары \"из воздуха\", за счет бесплатного сырья и госстанков. А законная инициатива - шалишь! - тут ты в воздухе подвешен, с нуля начинаешь, сам за себя и вообще кто такой? Тут большая смелость нужна, энтузиазм, ум, ответственность...
О чем ты? - вновь остановил он себя. Тебе-то какое дело до всего? Ты свое отыграл... на конкретном отрезке времени. Какие возможности отрезок тебе предоставил, такие и реализованы. Половил в мутной водице рыбешку и вместе с осевшим илом - на дно золотое. Сиди там и пузыри не пускай. Отгородись от мира, спешащего по новым путям к своему будущему, стеной из денег и наблюдай из-за нее осторожненько за дальнейшей свистопляской, обмениваясь репликами с Машей на огороде... Сочинения философов приобрети, позволь такую роскошь, дабы и духовно вырасти... Только бы смыться, только бы!.. В Харькове остановиться недельки на три у Хирурга, преобразовать морду лица до неузнаваемости, наклеить фотографии в документы и - прости-прощай Прогонов, Хозяин, прошлая жизнь и набравший опасные обороты подпольный механизм, остановить который предоставь попытку уже органам...
Он перебрался через железнодорожную насыпь, поблуждал переулками какого-то незнакомого района, поймав, наконец, \"левака\".
- В центр, - сказал коротко.
- Центр большой, - ответили справедливо.
- Москва, Кремль, - сказал Матерый. - Двигай. У Манежа действительно стояли \"дежурные\" \"Жигули\" - одна из самых первых халтур Толи; машинка старенькая, но надежная. Вот на ней он и уедет на дачу. А дачу он не провалил: очень правильно себя вел, не терял головы. И снова мелькнуло: заехать к Ивану? Нанести последний визит? Вещички кое-какие добрать, но вещички ладно, чепуха, основное - то, что так безвинно, так на виду стоит на подоконнике...
СЛЕДСТВИЕ
Под вечер, одолжив у коллеги Алмазова электрический чайник, заварку и кружки, мы с Лузгиным засели у экспертов-криминалистов, просматривая видеоинформацию, изъятую у Лямзина, и неспешно обсуждая сложившуюся обстановку.
Участковый инспектор, служака дисциплинированный и дотошный, повторно обследовав местность в районе подъезда, ничего не обнаружил, кроме разве некоей отрывистой короткой меловой черты-росчерка на входной двери...
Мелок мы нашли в оперативной машине, на полу. Ваня, упрятавший его поначалу в рукав, согласно отработанной методике, затем бросил мелок под ноги. Таким образом, фокус не удался. Однако ни предъявленный мелок, ни следы его на обшлаге рукава, ни разговоры вокруг Монина и Ярославцева ничего по-прежнему не изменили - Лямзин замкнулся наглухо.
- Молчит, - говорил Лузгин, поглядывая на экран одного из конфискованных телевизоров и дуя на горячий чай. - Пусть молчит! Его право избрать такой метод защиты. А мне лично все ясно без пояснений. Подселил Ярославцев подручного своего к нему с прицелом: мол, когда придут люди в серых шинелях к Матерому, естественно, тут-то Ваня - стук-стук: люди, будьте бдительны. Или мелком по двери - азы конспирации... Аппаратура для подслушивания - тому подтверждение. Матерый, конечно же, не марионетка, к самодеятельности тяготел, как такого помощничка не контролировать? Ну, а Ванюша получал свой агентурный гонорарчик и попивал самогончик, хорошо очищенный, - чем не жизнь?
- Ваню, конечно, есть за что подержать в угрюмых стенах, - сказал я. - И подержим. Соседи насчет каких-либо расспросов о нем проинструктированы, но, боюсь, провалили мы квартиру...
- Едва не провалили, - уточнил Лузгин. - Но Матерый, помяни мое слово, там объявится. И там, думаю, будем его брать. Выносящего коробки. Жаль, основного его лежбища не знаем, за городом оно у него где-то, а отрывается он туда грамотно... Хотел я пустить хвостик - не вышло: по-особенному он туда уходит, к логову, - через объезды лесные, со сменой номеров...
- И техпаспортов, значит, - заметил я. - В чем вижу приложение высокохудожественного таланта маэстро Прогонова.
- Не без того. - Лузгин посмотрел на часы. - У него он, кстати, сейчас... Второй час пошел, как беседу ведут, засиделись. Так вот, - вернулся он к теме, - а узрел бы Матерый знак меловой и - как пуганный пескарь - ф-фить в темную заводь... Объявляй тогда розыск. Почему и не хотел я Ваню тревожить.
- Начальство, - поплакался я, - давит. Народа по делу полк работает, а кто в камере? Воронов? Коржиков? Указание в письменном виде пришло. Сам Сорокин подписал!
- Ха... - отозвался Лузгин. - Ты еще скажи - начальник Сорокина.
- А что... начальник?
- А ничего. Им подписать - как за ухом почесать, а там сами разбирайтесь. Начальник же... тот еще, когда у нас командовал, лепил подпись, не глядя. Он себе постановление об аресте однажды завизировал. Ребята схохмили. Так что, подписал или нет, у тебя у самого башка на плечах. Не согласен - иди к руководству, объясняй лично, В частности про необходимость крайне деликатной следственной тактики в данном вопросе. Мелок сегодняшний - тому пример наглядный. Это дело сперва как бы в общем раскрутить надо, а не от одного к другому брести. Глянь на Матерого: вон как заметался и сколько точек указал, и каких! На каждую следственную бригаду высылать надо. Дачи, отделка квартир, производства всякие: алкоголя, пакетов, часов \"под фирму\"... да это еще мелочь! А благодаря чему все выявлено? Терпеливость и... тактичные мероприятия, безо всяких \"руки вверх\". А свинти мы объект с горизонта, сколько бы за кадром осталось?
- То есть будем искать себе работы? - подытожил я, наливая себе очередную кружку.
- А у меня, кроме нее... и нет ничего, - отрезал Лузгин. - Да выключи ты ящик! - Он махнул рукой в сторону телевизора. - Вкусы Лямзина не выяснил? Секс и полицейские похождения.
- Ну, насчет похождений - интересно, - возразил я. - И познавательно с профессиональной точки зрения.
- Все, как у нас, - сказал Лузгин. - В основном уголовные сказочки. А методы... чего познавательного? Агентурная работа, вербовка \"на горячем\", шантаж... Нагрузки у них, судя по всему, больше, отсюда приемы жестче.
- Юриспруденция у них потоньше, - вставил я, выключая магнитофон.
- Зато сроки больше, - сказал Лузгин. - Юриспруденция!
- Кстати... А как вам... Ярославцев? - спросил я.
- Как... Жулик.
- И всего-то? А я, между прочим, с людьми встречался, беседовал и... не давал бы столь категоричных характеристик. Он ведь тоже... горел работой. И ничего никогда за ним такого...
- Ты, Сашка, давай... без мистики, - оборвал меня Лузгин неожиданно резко. - Горел-то горел, да прогорел. Почему? Шел против установленного. И точка. Ну... хорошо. Прогорел. А ты бы, к примеру, прогорел, ему бы уподобился? Той же стежкой пошел? Молчишь? Вот! А когда на пепелище он свои замки стал возводить, кого в подручные взял? Воров. Или, может, он среди них просветительно- воспитательную работу вел?
- К авантюрам: железнодорожным, рыбным; к убийствам нет, наверняка непричастен он! - сказал я. - Не верю!
- Все равно, - заявил Лузгин. - Все равно он всех опаснее. Он зло насадил и взрастил. И в белые рясы ты его не ряди! Для таких, как он, и статьи соответственные, и сроки до упора. Подонок что? Нахулиганил, набузил, все на виду, и пошел в зону тихо-мирно на годик-два. Отсидел, затем погулял месячишко, снова или кому-то тарелку с супом в ресторане на голову одел, или три рубля в троллейбусе спер и после отпуска обратно в зону. А такие... Он один страшнее всей шпаны. Он государственные принципы искажает, понял? И что же выходит по этим его принципам? Ты вот вкалываешь, с бандюгами каждый день, сон для тебя - высшее благо. Сплошные допросы, решетки, бумаги, а в месяц столько зарабатываешь, сколько он - за день.
- Да и пусть. Не жалею, не плачу, - сказал я. - Мне хватает. Зависть не гложет. Пусть зарабатывает, лишь бы с пользой для других и законно. Все равно деньги в какое-то дело пустит; социально активные миллионы в чулках не хранят.
- Ты, Сашка, переутомился, - рек Иван Семенович сурово. - Чушь несешь. Мой тебе совет: делай дело, а анализ другим оставь. Идет человек против правил - бери его и применяй меры... Изменятся правила - значит, такова общественная закономерность, признанная законодателями. А покуда не признана - никакого ты права на люфты не имеешь. Иначе... до Ярославцева скатишься.
- Но правила меняет именно частота нарушений...
- Опять глупость сказал! Она их ужесточать обязана. Слушай меня: я всю жизнь прожил слугой закона. Слушай. Не нужна тебе вся эта беллетристика, а только кодекс, комментарии к нему и прочая сопутствующая литература. Потому как ты себе сам такое дело выбрал - жесткое. И еще добавлю... В плане теории. Не надстройка базис меняет, а наоборот. Закончили! Теперь о Ярославцеве. Трогать его сейчас никак нельзя. В ОБХСС на полную мощь заработали, факты потоком прут, а он их нам добровольно, можно сказать, подбрасывает. Только бы в бега не подался! Ни он, ни Матерый. А подадутся - припомнит нам начальство всю деликатность и выдержку... Вот о чем думать следует! Привет! - Лузгин встал. - По домам. Завтра опять... попытки объять необъятное. Где людей брать? А насчет принципиального жука Лямзина не переживай. Пусть посидит, поскучает на топчане. Многого он не выложит, разве детали какие... В общем, у нас он, никуда не денется. В жерновах.
Когда я заглянул в свой кабинет - проверить, заперт ли сейф, у меня невроз по данному поводу! - звонил телефон. Сообщение оперативной группы обескуражило - Матерый скрылся. Ушел красиво, оставив приманкой \"Волгу\"; по пожарной, очевидно, лестнице...
ЯРОСЛАВЦЕВ
В комнате за номером шесть, куда, руководствуясь повесткой из отделения, Ярославцев зашел, сидел молодой человек в спортивной куртке и джинсах и оживленно разговаривал по телефону. Узрев посетителя, человек столь же оживленно и спешно разговор завершил и представился оперативным уполномоченным Курылевым.
- Тэк-с, - начал он, скорбно изучив протянутую повестку. - Ярославцев... Неприятности у вас, товарищ... - И устремил скучающий взгляд куда-то в окно. Продолжил: Навещали ли вы три дня назад известного вам гражданина Докукина?
- То есть? - не понял Ярославцев.
- Заходили ли вы три дня назад к гражданину Докукину домой? - внятно и медленно, будто диктант диктовал, произнес Курылев.
Ярославцев вспомнил... Действительно существовал среди его окружения работник мясокомбината Докукин, с ним связывали деловые отношения по мелочам, в основном быта. И три дня назад действительно заехал он к этому Докукину за своим компьютерным дисководом, одолженным тем на время. Дверь в квартире оказалась незапертой, Ярославцев вошел кликнул хозяина, но тот не отозвался. Дисковод между тем стоял на виду, в нише \"стенки\". Поскучав минут пять, Ярославцев написал записку хозяину: мол, все в порядке, технику я забрал, а дверь зря открытой держишь, и отправился восвояси.
- Ваша записочка? - Курылев вытащил из папки, лежавшей на столе, клочок бумаги.
- Моя.
- Когда, при каких обстоятельствах...
Ярославцев рассказал.
- Значит, об ограблении вам ничего неизвестно? выслушав, спросил Курылев. - Квартирку-то потрясли, сообщил он грустно. - Вот так вот. Потому и дверь открыта была. А украли ценную картину. Целенаправленно, значит...
- Но при чем здесь... - начал Ярославцев.
- А при том, - с нажимом перебил Курылев. - Странно вы как-то все объясняете, товарищ. Чудно... Я, конечно, не следователь - тот болен, я по его поручению тут с вами... беседую; но чудно... Входите в чужую квартиру, не удивляясь отсутствию хозяина, тому, что дверь настежь... Берете аппаратуру.
- Так свою же аппаратуру!
- Правильно. Насчет нее состава нет...
- Спешил я, поймите!
- И доспешились. - Курылев насупился. Помолчал, крутя в пальцах авторучку. - А гражданин Докукин, между прочим, утверждает, будто на картину вы неоднократно и напряженно заглядывались и купить картину предлагали так же неоднократно... Есть свидетели...
- Ну... крепостной художник, помню... Портрет девушки; милое лицо, живые глаза... Да, предлагал... и что же?
- А то, что гражданин Докукин на вас очень серьезную бочку катит, - сообщил Курылев. - Полную... резко негативных о вас высказываний.
И тут Ярославцев вспомнил: Докукин был должен ему три тысячи. С долгом тянул уже год... Может, посчитал экспроприацию картины как акт погашения долга и оскорбился, накляузничал?
- Но я же не брал, клянусь! - воскликнул Ярославцев с горячностью и замолк, потрясенный нелепостью всего происходящего, унизительностью обстоятельств и неимоверной их глупостью. - Ерунда какая-то, - произнес, озлобляясь.
- Хорошенькая ерунда... - усмехнулся Курылев беззлобно. - Сейчас задержим вас за нее на трое суток, а после посмотрим, о какой такой ерунде вы речь поведете... На работу сообщим...
- Доводы! - признал Ярославцев. - Потому давайте думать. Итак. Картину похитили. Полагаю, и в самом деле с прицелом и с умыслом. Значит, возвратить ее силами вашего отделения будет нелегко, так?
- Интересно излагаете, - произнес Курылев. - С удовольствием послушаю дальше.
- Докукина я знаю весьма поверхностно, - продолжил Ярославцев и замолчал: в памяти всплыла забавная сцена: он и Докукин едут по какому-то пустяковому делу на машине Докукина; заворачивают на заправку гостранспорта, и Докукин, прихватив батон ворованной с мясокомбината колбасы, идет на переговоры с заправщицей, повергая Ярославцева в беспросветную удрученность от своей сопричастности к какому-то жалкому проходимцу...
- ...знаете поверхностно, - напомнил Курылев.
- Да. Но кое-что в характере его для меня очевидно: жаден, расчетлив и, видимо, используя ситуацию, желает из меня что-нибудь да выжать. Так?
- Ну, на такие вопросы мы ответов не даем, - важно отозвался Курылев, выпятив нижнюю губу. - Но бочка катится, учтите.
- А если так я ему компенсирую и с концом дело! взвинчиваясь, предложил Ярославцев. - Не до того мне, чтобы еще в склоку со всякой мразью лезть... Пусть назначает цену.
- Героический вы! - одобрил Курылев с удивлением. Только... дело-то не с концом! В начале дело, в периоде расследования. И закрыть его могут лишь в следственном отделе района при отсутствии, дополню, состава преступления или его события... Что решает исключительно прокурор. Дошло? - Он пристально вгляделся в Ярославцева, как бы постигая сущность собеседника и характер его. - А может, произнес полушепотом, опуская глаза, - у вас с Докукиным договоренность имелась о продаже картины, а? Он вам доверял, а потому и ключи у вас были... там замок чистенько вскрыт, н-да. Ну, а про договоренность Докукин подзабыл или на всякий случай милицию вызвал, поскольку к вам дозвониться не сумел... А после - все утряслось. Поговорите с Докукиным, авось, вспомнит чего... Следователь - женщина благожелательная... В общем, зайдите ко мне сегодня вечерком после разговора с потерпевшим!..
С гудевшей от злости и досады головой Ярославцев прямо от отделения позвонил сволочному потерпевшему домой. Тот оказался на месте.
- Ты что же творишь, пакостник? - начал Ярославцев.
- А ты чего творишь? - донесся грубый ответ. - Чего по квартирам шастаешь?
- Короче, ищешь крайнего, на милицию не надеешься?
- Почему? - раздалось в трубке лениво. - Я заявление подал, пусть разбираются, у них служба такая.
- Но меня-то зачем приплел? Хорошо. - Ярославцев закусил губу. - Возможность договориться есть. Сколько ты хочешь за мазню?
- За старинное полотно я хочу десять тысяч советских рублей, - молвили рассудительно и чеканно.
- Подумаю.
Он повесил трубку. А потом словно очнулся. Да о чем он заботится, в конце концов! О сохранении престижа - как бы на работе не прознали, в какое дело ненароком вляпался? Или следствия испугался? Да эти же волнения - из прошлого, из другой, навсегда другой жизни. Да, можно и на своем стоять, можно и договариваться как-то... И опер Курылев, и женщина-следователь, конечно же, поймут его, не поверят, что способен на такую дешевку, да оно и видно: сразу, вполглаза, и играть не надо в честного и благородного; образ убедителен сам по себе, а масштаб образа тоже виден издалека... Остановись в суете, Володя. Прояви хотя бы немного уважения... к собственной личности. И договариваться с хищненькой крыской Докукиным, равно как и с милицией, вынужденной охранять интересы потерпевшего, не стоит, когда-то стоило, теперь - нет. Только бы потянуть время. Вообще, конечно, некстати, ох, как некстати все!
И еще о суете... Куда теперь-то ты собрался, мил человек! В министерство! А зачем? Инерция, да! Общественное ты все же животное, Вова, и даже, когда все законы общества для себя сломал, все-таки пытаешься им следовать, смешной человек... Другой вопрос - неудобно, ждут тебя там...
Он опустил еще одну \"двушку\".
- Привет, старина, - произнес механически. - Как вы там без меня, не скучаете?
- Ты где? - донеслось испуганно.
- Пока - на свободе, - сказал Ярославцев грустно.
- Слушай, брось дурака валять! У нас неприятности... Тебя, что, вызывали уже?
- О чем ты! - насторожился Ярославцев.
- Ну, приезжай, не по проводам же...
Разговор в министерстве подтвердил старую истину беда не приходит одна. Сигналы были тревожны: вся документация по \"перспективным\" производствам изучалась ОБХСС, кое-кто из знавших механику создания производств приземлился на нары следственного изолятора, но самое главное - им, Ярославцевым, интересовались.
Он вышел из министерства и вдруг заметил ту же машину, что стояла около отделения милиции, - \"Москвич-фургончик с окрашенным черной нитроэмалью бампером. Или совпадение?
Сел в \"Жигули\", тронулся с места. \"Москвич\" следом не поехал. Совпадение, наверняка...
Соберись, подстегнул он себя. Сегодня куча дел Джимми, Прогонов, Анна; вечером к Курылеву наведаться надо - вот же где споткнуться привелось, расскажи, не поверит никто! Или все закономерно? Коли пошел поперек закона, он тебя всюду своим мечом достанет, и если не поразит, то уколет.
И вдруг нахлынуло дремотное безразличие. Предстоящая кутерьма дел представилась настолько тягостной и беспощадно опустошавшей душу, что ввязываться в нее он не мог просто физически. И вместо того, чтобы ехать в центр, круто развернулся и двинулся в сторону кольцевой автодороги, за город.
В конец концов кончался быстротечный, волшебный май. И он хотел видеть, как наливается зеленью трава, ощутить запахи веселого солнечного леса, которого, вероятно, не доведется навестить уже никогда. Тюрьма пахнет цементом, затхлостью и смертью, а сказочная западная жизнь... наверное, тем же самым, что и тюрьма. Для него по крайней мере. Но этого леса там не будет, точно. Да и не до леса там.
С шоссе свернул на бетонку, проложенную через сосновый бор; въехал на пригорок, и оттуда вольготно и радостно открылась знакомая картина: излучина реки, скопление домиков за одинаково крашенным в зеленый цвет штакетником он завез сюда и штакетник, и краску. Для всех.
Дачи у него не было. Считал, не стоит вклада нервов и сил в пустое. Матерый - тот да, обстоятельно сооружал себе загородные хоромы - с бильярдной, винным погребком, облицованными мрамором каминами и бархатной мебелью - зачем только, спрашивается? И для кого? Он же, Ярославцев, купил дом в деревне - просторный, крепкий, с русской печью; перевез туда старую мебель, холодильник, утварь и тем ограничился.
Население деревни - старики, кое-как подрабатывающие в совхозе, и единственная молодая пара, выращивающая на ферме бычков. Вот, собственно, все жители. Зависело же от них многое, пусть и по мелочам: у одного в бане попариться можно, другой навоз на огород подвезет, третий в теплице форточки раскроет, когда парит, а хозяина нет дома; четвертый подсобит с дровами... И Ярославцев в долгу не оставался. Доставал нуждающимся лесоматериалы, цемент, возил продукты из города; и заключал кое с кем деликатные трудовые соглашения - весьма выгодные обитателям деревни: кто траву на дворе выкосит, кто грядки прополет... Возиться самому с огородом - времени не находилось, а местных такой труд не обременял. И заработок от него не лишний, особенно у кого лишь пенсия в кармане, а досуг - лавочка перед палисадником...
Ворота он открывать не стал; остановил машину напротив ограды, прошел через калитку во двор.
Дом встретил его стылой затхлостью: вымерз за зиму в шубе снега и льда, отстоял нетопленым...
Он нежно провел ладонью по гладким, словно отполированным, бревнам стены горницы, плотно проложенным мхом.
Открыв закопченные заслонки печи, сложил шалашиком дрова, плеснул керосин из бутылки... Пламя с шипением пыхнуло; пелена дыма, качнувшись, нехотя устремилась в трубу - не ослабла тяга за зиму, не сдала печь. Грустно стало до боли. Чего топить... да и зачем он приехал сюда? Говорят, перед смертью люди обходят дорогие им места... Правильно говорят, наверное, есть в том необходимость... А какая? Чтобы вспомнить и осознать? Пройти от истока к устью? Вновь? Отдать дань прожитому перед собственным судом? Но к чему судиться даже и с самим собой перед обращением в ничто? Или... есть перспектива?
Он как бы осекся на этой мысли. Перспектива. Какая же перспектива у него? Сбежать, предать все, себя предать! подставив под удар женщину, любящую его слепо, - истово... И дальше? Ну, сбежит. А там, в чужедальней жизни? Приспосабливаться, химичить, прозябать паразитом с уворованным капитальцем - так ведь, так! А что остается? С повинной? А он не чувствует себя виноватым! Да, он пошел против каких-то установок, да, не хватило ума вовремя проанализировать ошибки... Теперь же - держи ответ! Ну, можно, конечно, подготовить блистательную речь перед высоким судом - убедительную, проникновенную... Но что сейчас у печки речь произноси, что где-то, разница невелика.
Прогнувшись, скрипнули половицы в сенях.
- Наше почтение! - На пороге, ухватившись натруженными пальцами за выступ притолоки стоял Константин - скотник с фермы, молодой, плечистый парень.
- Привет, - выдавил Ярославцев.
- А я гляжу - пропал. - Константин шагнул в избу. - Ну, думаю, завертелся, значит, в делах...
- Дела, дела, - подтвердил Ярославцев механически.
- Ну, думаю, огород вскопаю, посажу там... ну, как в прошлом году, - огурчики, помидорчики, понимаешь...
- Спасибо, Костя, - сказал Ярославцев. - Если какие расходы..
- Во! - Костя со скрипом почесал крепкий затылок. Рассада, то-се, в общем, вышел из бюджета. Поможешь?
- Сколько? - Столь же механически, как и говорил, Ярославцев достал бумажник.
- Ну, замена полиэтилена на теплице, семена... Огурцы, между прочим, отборный сорт! Потом кинза эта, как заказывал... Чего ради только? Она ж вонючая, дух такой, аж...
- Спасибо, Костя. Сколько?
- На стольник за все про все потянет, верняк! - выпалил Константин с торопливой убежденностью.
- Сто рублей. - Ярославцев положил на стол деньги.
- Премного благодарствуем. - Деньги исчезли в Костиной телогрейке. - Да, бензинчик тут есть по дешевке... - Он смущенно закряхтел. - Смотри, я б договорился... А то туда-сюда, ездишь, как заведенный, а тут вроде за полцены...
- Ворованный?
- А? Ну... естественно, не свой же, ты даешь! Не, ну цены заделали, да? Будто у нас расстояния, как в Монте-Карло каком!
- Не надо, Костя. На бензине не сэкономишь. Мазаться... в канистры переливать... противно. Да канистр нет.
- Ну... - Костя помялся, подыскивая предмет для дальнейшего разговора. - Это... Я тут с бабой-то своей вспоминал... Помнишь, телек ты привозил с приставкой, кино глядели... Так я того, соображаю, может, подсобишь приобрести?
- Костя. Это дорого. И пленки дорогие.
- Да мне б пару всего... позабористее, понимаешь? Костя присел на скамью. - Ты б одолжил мне, а? Ну, не за бесплатно, ясное дело. Я в момент... в общем.
- Окупил бы, да? - кивнул Ярославцев. - Мужичков бы собрал, с каждого по десяточке...
- Да если стоящее чего - и по четвертному бы отвалили!
Ярославцев почувствовал запойную какую-то усталость. О чем говорит этот человечек? О чем?! Ведь был же парень, как парень. Щедрый, работящий, любящий землю и крестьянское дело. А кто сейчас? Хам, рвач, сволочь в самом естестве. Что по замашкам, что по сути. А кто сделал его таким? Ты, Ярославцев, ты! Платил, не считая денег, Косте за мелкие услуги и за восхищение его перед интеллектом твоим, щедростью - и возможностями... Да еще и учил его, дурачка, не как хозяйство вести, а как дензнаки заколачивать. Бросил после такой науки Костя свой трактор, устроился скотником, взвалив на жену-напарницу рабочие обязанности, и, отстроив теплицы, растит теперь тюльпанчики для рынка, ничем не обеспокоенный. Корову продал - на черта корова, когда у соседней бабки молока взять можно, а тюльпанчики куда меньше времени отнимут, чем рогатые да хвостатые. Знай считай барыши... А уж на молочко хватит, чтобы раскошелиться...
- Из бюджета, значит, вышел, - вздохнул Ярославцев.
- Ну да! То-се, баба шубу купила... из норки. Ну, как насчет телека-то?..
- С телеком, Костя, тебя посадят, - ответил Ярославцев. - И выбрось из головы свои... забористые идеи.
- Кхэ. - Костя обиженно крякнул. - Коли отказываешь... другие есть... люди. У лесника у сына тоже имеется... Но дорого просит, черт!
Ярославцев, отдернув занавеску, поглядел в окно. Мыча, вдоль деревни шли на дневную дойку коровы, разбредаясь по дворам. В деревне было тихо, солнечно и как-то по-особенному уютно. Раздражал только деловито бормочущий голос Кости.
- Так что тут с тебя еще пятерочка, - донеслось до Ярославцева.
- Ну, запиши в долг. - Он встал. - Давай. Поехал я. Дом цел, убедился... слава богу. Поливай грядки. Счет оплатим.
- Карбонатику бы... - заскулил Костя. - А? Я б тебе тоже удружил, знаешь меня...
\"Вот бы кого с Докукиным свести...\" - подумал Ярославцев.
- Самому надо карбонатик сочинять, - отрезал он, с силой вгоняя печные заслонки обратно в пазы. - Подумай, кстати. Хорошее дело. Денежное.
Такой идеей Костя не проникся, сказал: \"за падло!\" - то бишь, чересчур трудоемко, но дальнейшие его слова Ярославцев уже не воспринимал. Он был захвачен иным: видом этой деревенской улицы, ее вековой тишью и убогой красотой, таившей в себе некую непознанную тайну... Но почему убога она? Почему покосились дома? Отчего смертной тоской вырождения веет\"? Не так все надо, не так!
И вспомнились предместья Праги и Берлина, Брюсселя и Лондона: просторные коттеджи, где каждый цементный шов в кладке выверен до миллиметра, где, глядя на фасад, ощущался свободный объем интерьера; где наконец вспоминалось о больших городах как о чем-то весьма непривлекательном... Малые страны? Уклад другой? Культура? И в этом дело. Но главное - в инерции страны-гиганта и в торопливости ее скроить что-то и как бы, лишь бы успеть в основных \"показателях\" - подчас голых до схематизма...
Так размышлял он, подъезжая к городу. И снова подумал: ну, уеду. Вольюсь в жующее стадо среднего звена... И приветик? Все?
Решение. Оно полыхнуло зарницей, высветив в кромешной тьме безнадежности единственное для него приемлемое.
Сначала он усомнился, но сомнение растаяло, не успев окрепнуть. И тут же выстроился план - единственно приемлемый...
Из первого же телефона-автомата позвонил Анне. Сказал:
- Слушай внимательно. То, что я говорил, - бред. Полный бред! Не делай глупостей, поняла? И... прости меня. Тогда я был... сумасшедшим.
Она радовалась, пыталась что-то выяснить, уточнить, но он оборвал поток ее слов и возбужденных эмоций.
- Я спешу. Извини. Звонков в ближайшее время не ожидай. - И - повесил трубку.
Задумался. \"Москвич-фургончик. Неужели... Началось, продолжается или мерещится? Будем считать - началось. И продолжается.
Он нанес три визита. Три бесполезных, пустых визита к серьезным людям. Выпил пять чашек кофе и поболтал о пустяках. Так было надо.
Вечером, как условливался с Курылевым, заехал к нему.
- А-а, вы... - поднял тот на него равнодушные, но в глубине чем-то обеспокоенные глаза. - Ну, как? Говорили с Докукиным?
- Пробовал, - сказал Ярославцев. - В принципе он не против... - Замолчал, выжидая, что ответит оперуполномоченный.
Покрутив вокруг да около, оперуполномоченный заявил, что в невиновность Ярославцева верит, с Докукиным более никаких переговоров вести не стоит, вора они найдут, и, когда возникнет необходимость, его, Ярославцева, вызовут. Живите спокойно.
Выйдя из отделения, Ярославцев сказал себе:
- Кажется, продолжается... А когда началось?
МАТЕРЫЙ
Дачу новым ее владельцам передавали вдвоем с колченогим Акимычем, старым бывшим вором, служившим на даче ныне в сторожах. Законный уже хозяин - известный композитор, стеснительно предлагал отобедать, затем, спохватываясь, выспрашивал упущенные подробности относительно эксплуатации отопительной системы и водопровода, после снова возвращался к предложению перекусить в честь, так сказать... Композиторская жена вела себя иначе: подчеркнуто отчужденно, обеда не предлагала и к общению не стремилась.
- Достал ты ее ценой, - глядя на нее, шепнул Акимыч Матерому.
Тот снисходительно усмехнулся.
Наскоро попрощавшись с покупателями, сели в машину, и вот в последний раз мелькнула за ветвями яблонь знакомая крыша...
- На квартиру-то меня подбросишь? - спросил Акимыч, жавшийся на заднем сиденье к своему скарбу - двум потертым чемоданам и холщовому мешку с одеждой.
- Акимыч... друг! - сказал с чувством. - Есть просьба. Не хочу тебя подставлять.. сам еле вроде ушел от ментозавров, чтоб они повымерли, от челюстей их ненасытных... Но кой-чего в городе осталось. На одной квартиренции. Просто жаль терять, Акимыч.
- А квартиренция простреливается? - ожесточенно проскрипел старик.
- Вот не знаю... Телефон у соседа молчит, а почему?.. Вдруг уехал, вдруг запой... Ваней его кличут, соседа. А задача, Акимыч, такая. Дам я тебе ключики, войдешь в квартирку; если Ваню застанешь, скажи, просил тебе Матерый передать: все барахло, что в комнате, в коробках, твое, Ваня, в подарок. А если нет там Вани, а другие люди околачиваются, скажешь, человек на улице за троячок намылил меня вернуть ключи хозяину...
- Как лысого причесывать, не учи, - огрызнулся Акимыч.
- Прости, родной, - Матерый засмеялся. Ему в самом деле было весело и отдохновенно. Будто всю предыдущую жизнь выделывал он какую-то затейливую, изматывающую работу, а теперь - конец работе, ну, разве часок еще последний остался, а там, дальше, - долгий век беспечности, свободы и солнца. - Войдешь в комнатку. На подоконнике - кактус. А возле кактуса - леечка. Маленькая пластмассовая... Худая по шву разошлась. Моя фирма делала, - цокнул языком, припомнив. - Возьмешь ты леечку, бросишь ее в пакетик, а после поблуждаешь по городу, отрываясь от возможного.
- Камушки в леечке? - спросил старик. - В пластмассу заварил? Ясно... Боюсь: стар я стал...
- Акимыч... Сделай, родной. Я бы тебе леечку на сохранение оставил, но чего уж - давай откровенно: не двадцать тебе годиков... А я в этот город теперь ни ногой, сукой буду. На риск, думаешь, толкаю? Есть такой момент, да. Но так он всегда есть - вон на машинке сейчас катим, а колесико вдруг да отскочи...
- Тьфу, дьявол, типун тебе... - заерзал старик. Матерый вновь рассмеялся. Громко и чистосердечно, аж в легких захолонуло - отдохнуть надо, к морю надо, ветрами солеными отдышаться... Море. Вспомнил, как еще мальчишкой, после колоний, барачных ночей, заборов в колючей проволоке с бастионами вышек, вернулся к морю. В каком-то давнем июле. Спокойно оно было тогда, прозрачно и тихо. И он вошел в искрящуюся золотом лазурь воды - в одежде, в ботинках. И погладил море... Как старого, верного пса у дома, к которому вернулся из скитаний, боли, тьмы. Море! Сколько же веков он не видел его... Вот на Каспии был недавно, а не видел. Сутолока вокруг мешала, людишки, дела, разговоры-беседы. А где-то вдалеке, декорацией, синь... из которой денежки качались в виде балыков и икорки.
- Ну, а коли засыплюсь? - спросил старик осторожно.
- Да тебе-то что? - отмахнулся Матерый. - Криминала на тебе никакого. И, по- моему, - посерьезнел он, - чисто там. Вчера проезжал - чисто. Знак на подъезде в случае провала должен быть меловая черта. Ан нет черты.
- Э-э, где наша не пропадала! - согласился Акимыч. Только домой сначала давай, барахло сброшу.
Матерый кивнул, сосредоточенно насвистывая разухабистый мотивчик.
Через три часа на условленном месте Акимыч вручил ему заветную леечку.
- Квартира пустая, никого, - доложился старик - Ну, взял вот... А после по городу... до седьмого пота петлял, аки лис от гончей стаи. Но вроде от страху петлял, не от нужды.
- Спасибо, Акимыч. - Матерый стиснул его плечо. - Не поминай лихом. Будет судьба - свидимся.
- Да уж... простились, Лешка! - Старик толкнул дверь машины - Чего там... Осторожно езжай только, спеши в меру... Далеко ведь собрался, знаю...
Матерый проводил его взглядом - старого, хромого, такого одинокого в оживленно спешащей, обтекающей его толпе
Прощай, Акимыч!
А теперь - уходи прочь, пролетай за стеклом, проклятый город-ловушка, город страха и тягостных будней, город-убийца, город-кошмар - да, ты вернешься еще во снах и не раз заставишь вскочить среди ночи с постели с испуганно бьющимся, как птица в силках, сердцем...
На выезде из города у поста ГАИ стояло пять машин видимо, шла какая-то проверка. Двое инспекторов на обочине пристально высматривали в потоке машин одним им только ведомые цели.
Пронесет\"? Нет... Лейтенант указал жезлом - приять вправо! Матерый отстегнул ремень безопасности, палец под куртку, привычным движением спустил предохранитель с \"парабеллума\". Некстати вспомнился перевод названия пистолета: \"готовься к войне\".
- Ваши документы... - козырнул лейтенант. Принял водительское удостоверение и техпаспорт, бегло просмотрел их. Вернул. - Идите на пост, отметьтесь, - буркнул, отворачиваясь.
- Зачем? Не ночь же.
- Идите на пост, отметьтесь, - раздраженно повторил инспектор. - Ночь, день, какая разница? - И вновь отвел в сторону жезл, останавливая теперь уже \"Волгу\".
Ну, гады! Матерый прошел в стеклянный куб помещения, осмотрелся - коротко и чутко: двое, очевидно, водители, стояли за спиной капитана, сидевшего возле пульта и переписывающего их данные из документов в журнал. Трое сержантов толклись посередине, обсуждая со смешками и прибаутками какой-то эпизод из служебной практики. Еще один - пожилой, в штатском, но по всему чувствовалось - не гаишник, опер - опытный, битый, сидел на стуле в углу, невнимательно листая брошюрку.
Больно, невыносимо больно кольнуло в груди... Что-то горячее медленно обволокло сердце, прошибло потом. Но не это занимало Матерого, другое в том, как стояли и сидели здесь люди, в том, как беседовали, возились с бумажками, листали брошюрку, увидел он голую, беспощадную схему.
- Вы тоже с документами? Давайте - едва обернувшись в его сторону, протянул капитан, оторвавшись от журнала.
Вот пальцы капитана, вот касается их серая книжечка техпаспорта, а вот его, Матерого, кисть, а к ней стремительно приближается ловко выпорхнувшая из рукава одного из \"водителей\" клешня наручника...
Он видел все происходящее в каком-то замедленном темпе, и точно так же неторопливо и густо окутывала сердце жгучая, скручивающаяся волна...
Щелк - наручник плотно охватил запястье. Милиционеры разом бросились на Матерого сзади, \"водители\" повисли на руках...
- Черта с два - прохрипел он, наливая все мышцы не силой, уходящей уже, сломленной, - ненавистью.
Обвиснув на \"водителях\", ударил ногами сержантов, целя каблуками в переносицы. Двое рухнули. Лейтенант за столом выхватил пистолет из кобуры, потянул затвор, но он Матерого не пугал, пока еще успеет пальнуть... Локтями отбился от сержантов, настырно устремленных к нему, не то угрожавших, не то увещевавших. Или увещевал тот, пожилой, главный? Мир потерял все звуки. Матерый бил - резко, беспощадно и точно. Бил этих коварных врагов, а они неотвязно цеплялись и цеплялись, а ненависть уходила и уходила, лишая его всех шансов, в груди уже была какая-то холодная, погасшая пустота, будто вырвали оттуда все начисто и теперь ничего, кроме зиявшей пустоты, там не существовало.
И вдруг в сумятице лиц, рук, милицейских погон он отчетливо, как в фокусе, различил лицо пожилого - жесткое, неумолимое. Он, пожилой, наверняка и рассчитал, как его, Матерого, брать, чтобы все чисто произошло, без зазоринки. Он - главный волкодав. И, последним усилием сбросив с себя тяжкую, пригибающую к полу массу, он перекатился к стене и, изогнувшись, выхватил \"парабеллум\".
Мир окончательно сузился. Ныне в нем было лишь напряженное лицо главного врага, мушка и... неуловимо дрогнувший от выстрела ствол оружия. И мысли вот вам хитрые, организованные овчарки, идущие по следу, истребляющие меня - санитара этого стада, выгоняющие неизменно на флажки закона, не дающего ни двигаться, ни дышать, ни жить. Мне! Да, пусть только мне, но я тоже целый мир, тоже! И стреляю сейчас в ваш мир, всегда меня изгонявший и не приемлющий мой...
А после ничего не стало.
СЛЕДСТВИЕ