– А еще ответ может быть на греческом, – добавил Гроувер. – Вопрос ведь на греческом. Сколько тогда потребуется клеток?

Еще одна до противного разумная мысль. На греческом мое имя – Απολλων.

– Семь, – признал я.

– Может, спросишь у Стрелы Додоны? – предложил Гроувер.

Шрам у меня на груди защипало, будто вместо него там была неисправная розетка.

– Наверное, это против правил.

Мэг фыркнула:

– Ты просто не хочешь разговаривать со Стрелой. Почему бы не попробовать?

Я подумал, что, если стану упорствовать, она мне просто прикажет, и поэтому достал Стрелу Додоны.

– ПРОЧЬ, ЗЛОДЕЙ! – испуганно зажужжала она. – НИКОГДА БОЛЕ НЕ СУЙ МЕНЯ В СВОЮ ПОГАНУЮ ГРУДЬ! И ВО ВРАЖЬИ ОЧИ ТОЖЕ!

– Успокойся, – сказал я. – Мне просто нужен совет.

– СЕЙЧАС ТАК РЕЧЕШЬ, НО ЗНАЙ… – Стрела вдруг замерла. – УЖЕЛЬ? СИЕ КРОССВОРД Я ЗРЮ? ВОИСТИНУ ЛЮБО МНЕ КРОССВОРДЫ РАЗГАДЫВАТЬ.

– О радость. О счастье. – Я посмотрел на друзей. – Стрела любит разгадывать кроссворды.

Я рассказал Стреле о наших трудностях, и она велела показать ей светящиеся квадраты поближе. Показать поближе… но где у нее глаза? Я понятия не имел.

Стрела задумчиво загудела:

– СДАЕТСЯ МНЕ, ЧТО ОТВЕТ БЫТЬ ДОЛЖЕН НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ. СИЕ БУДЕТ ИМЯ, ПОД КОТОРЫМ ТЫ НЫНЕ БОЛЕ ВСЕГО ИЗВЕСТЕН.

– Она рекла… – я вздохнул. – Она сказала, что ответ должен быть на английском. Надеюсь, что хотя бы на современном, а не на странном шекспировском наречии, на котором она изъясняется…

– ОТНЮДЬ НЕ СТРАННО ОНО! – возмутилась Стрела.

– …потому что у нас недостаточно клеток, чтобы написать «Сие значит «Аполлониус».

– О, ХА-ХА. ШУТИТЬ УМЕЕШЬ НЕ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ДРАТЬСЯ.

– Спасибо за участие. – Я отправил Стрелу обратно в колчан. – Ну что ж, друзья, идем в туннель с шестью клетками. Ответ – «Аполло», то есть «Аполлон» по-английски. Готовы?

– А если мы ошиблись? – спросил Гроувер.

– Ну, – я пожал плечами, – возможно, нам помогут волшебные сандалии. А может, сандалии помогают лишь начать игру, и если мы сойдем с верного пути, то, несмотря на все старания Сивиллы, испытаем на себе гнев Лабиринта…

– …и сгорим заживо, – закончила Мэг.

– Обожаю игры, – сказал Гроувер. – Веди.

– Ответ – «Аполло»! – на всякий случай громко проговорил я.

Стоило мне наступить на следующий квадрат, как у меня под ногами загорелась большая заглавная буква «А».

Я решил, что это хороший знак, и шагнул снова. Загорелась буква «П». Друзья неотступно следовали за мной.

Наконец мы сошли с шестого квадрата и оказались в маленькой комнате, как две капли воды похожей на предыдущую. Позади нас сияло слово «АПОЛЛО». Перед нами оказались еще три коридора с золотыми квадратами: один уходил налево, другой направо, а третий вперед.

– Вот новая подсказка, – Мэг указала на стену. – А почему эта на английском?

– Не знаю, – ответил я и прочел светящуюся надпись: – «Открывает новые пути и тихо скользящий год начинает Янус в обе стороны»[59].

– А, этот. Римский бог дверей, – вздрогнул Гроувер. – Мы с ним как-то встречались. – Он боязливо оглянулся по сторонам. – Надеюсь, он тут не появится. Ему бы здесь точно понравилось.

Мэг провела пальцами по золотым буквам:

– Вроде всё просто? Его имя уже в подсказке. «ЯНУС», четыре буквы – значит, нам туда, – она указала на правый коридор, в котором светились четыре клетки.

Я посмотрел на подсказку, а потом на квадраты. Что-то тревожило меня куда больше, чем жара, но я никак не мог понять, что именно.

– «Янус» не может быть ответом, – понял я. – Вам не кажется, что тут нужно дописать недостающее слово? «Янус в обе стороны» что?

– Зрит, – сказал Гроувер. – У него два лица, смотрящие в две стороны, – и ни одно из них я не желаю больше никогда видеть!

Я крикнул в пустой коридор:

– Нужное слово – «зрит»!

Мне никто не ответил, но, когда мы прошли по правому коридору, у нас под ногами вспыхнуло слово «ЗРИТ». И, к счастью, пламя титана нас не испепелило.

В следующей комнате снова оказалось три коридора. На этот раз подсказка на стене была опять написана на древнегреческом.

Когда я прочел слова, у меня по спине побежали мурашки:

– Я знаю, что это! Это строчки из стихотворения Вакхилида. – И я перевел друзьям надпись: – «Царь богов, громовержец, с вершины Олимпа Гипноса с братом к Сарпедону послал».

Мэг и Гроувер смотрели на меня с недоумением. Нет, серьезно: если на мне обувь Калигулы, это значит, что я должен делать всю работу?!

– Что-то не так в этой строчке, – сказал я. – Я помню сюжет. Сарпедон пал в битве. Зевс велел унести его тело с поля брани. Но вот слова…

– Гипнос – это бог сна, – сказал Гроувер. – В его домике, кстати, отличное молоко и печенье. Но кто его брат?

Сердце бабахнуло у меня в груди.

– Вот что не так. На самом деле в стихотворении нет слов «с братом». Там названо его имя – Танатос, что по-английски значит «Смерть».

Я присмотрелся к туннелям. Ни в одном коридоре не было семи квадратов, в которые поместилось бы слово «Танатос». В одном было десять клеток, в другом четыре, а в третьем шесть – именно столько букв в слове «СМЕРТЬ».

– О нет… – Я прислонился к стене.

Мне показалось, будто влажный лист Алоэ Вера скользнул у меня по спине.

– Ты чего испугался? – удивилась Мэг. – Пока что у тебя все получается отлично.

– Дело в том, Мэг, – ответил я, – что мы не просто решаем кроссворды – мы разгадываем пророчество. И пока в нем говорится: «АПОЛЛОН ЗРИТ СМЕРТЬ».

38

Себя я пою![60] Аполлон, кстати, круче В сто раз круче
Как ни прискорбно, я оказался прав.

Когда мы прошли туннель до конца, на полу позади нас сияло слово «СМЕРТЬ». Следующая комната оказалась круглой и была больше предыдущих. Из нее выходило пять туннелей, похожих на пальцы гигантского автоматона.

Я ждал новой подсказки на стене. И мне отчаянно хотелось, чтобы ответом на новую загадку оказались слова «ЭТО ЕРУНДА». Или, скажем, «И ЛЕГКО ЕЕ ОБМАНЫВАЕТ!».

– Почему ничего не происходит? – спросил Гроувер.

Мэг склонила голову набок:

– Слушайте.

В ушах у меня шумела кровь, но мне все-таки удалось услышать то, о чем говорила Мэг: вдалеке кто-то кричал от боли. Это был низкий гортанный звук, больше похожий на звериный крик. А еще до нас доносилось приглушенное потрескивание пламени, будто… о боги. Будто кого-то обдало пламенем титана и теперь он где-то медленно и мучительно умирал.

– Как будто монстр кричит, – сказал Гроувер. – Поможем ему?

– Как? – спросила Мэг.

Мэг была права. Эхо подхватывало звук и разносило его по Лабиринту, и даже если бы нам не нужно было прокладывать себе путь, разгадывая загадки, мы бы никогда не нашли место, откуда он доносился.

– Нужно идти дальше, – решил я. – Скорее всего, Медея расставила внизу монстров-стражников. Наверное, это один из них. Вряд ли она позаботилась о том, чтобы никто из них случайно не оказался на пути у пламени.

Гроувер поморщился:

– Как-то неправильно оставлять на произвол судьбы того, кто страдает.

– А что, если, – добавила Мэг, – какой-нибудь монстр привлечет к себе пламя, а потом оно понесется на нас?

Я посмотрел на свою юную повелительницу:

– Ты сегодня просто кладезь мрачных вопросов. Нам нужно верить.

– В Сивиллу? – спросила она. – В силу злодейской обуви?

Мне нечего было ей ответить. К счастью, меня спасло запоздалое появление следующей подсказки. На этот раз на стене возникли три золотые строчки на латыни.

– Ух ты, латынь! – воскликнул Гроувер. – Погоди-ка. Я могу прочитать. – Он, прищурившись, вгляделся в слова, а потом вздохнул: – Нет. Не могу.

– Что, правда? Ни греческого, ни латинского не знаешь? – спросил я. – Да что вы вообще изучаете в школе сатиров?!

– В основном важные вещи, знаешь ли. Вроде растений.

– Спасибо, – пробормотала Мэг.

Я перевел подсказку своим менее образованным друзьям:

Надо теперь рассказать об изгнанье царя.
Был последним царем над римским народом,
Несправедливым царем, мощным, однако, в бою[61].


Я кивнул:

– Думаю, это цитата из Овидия.

Эти слова не произвели на моих товарищей особого впечатления.

– Ну и что нужно назвать? – спросила Мэг. – Имя последнего римского императора?

– Нет, не императора, – ответил я. – На заре существования Рима им правили цари. Последнего, седьмого, свергли, и Рим стал республикой.

Я постарался мысленно вернуться в Римское царство. Воспоминания об этом времени у меня были смутными. Мы, боги, в те времена все еще были привязаны к Греции. Рим был чем-то вроде провинции. Но вот последний римский царь… память подсказывала мне, что с ним связано что-то не слишком хорошее.

Мои размышления прервала Мэг:

– Что такое «мощный»?

– Это значит сильный, – объяснил я.

– Звучит не очень. Если бы кто-то назвал меня мощной, я бы его стукнула.

– Но вообще-то ты весьма мощная в бою.

Она меня стукнула.

– Ай.

– Ребята, – вмешался Гроувер. – А как звали последнего римского царя?

Я задумался:

– Та… хм. Вертится на языке. «Та» что-то там.

– Тако? – подсказал Гроувер.

– С чего бы римскому царю носить имя Тако?!

– Не знаю, – Гроувер погладил себя по животу. – Может, потому, что я проголодался?

Проклятый сатир. Теперь я не мог думать ни о чем, кроме тако. И вдруг я вспомнил:

– Тарквиний! А на латыни – Тарквиниус.

– Значит, куда? – спросила Мэг.

Я присмотрелся к коридорам. В крайнем слева туннеле, большом пальце гигантской руки, было десять клеток, как раз для слова «Тарквиниус». В туннеле посередине – девять: сюда подходило слово «Тарквиний».

– Туда, – я указал на туннель в середине.

– Откуда ты знаешь? – спросил Гроувер. – Всё потому, что Стрела велела давать ответ на современном языке?

– Да, – признался я, – а еще потому, что коридоры похожи на пять пальцев. И я думаю, Лабиринт показывает мне средний палец, – я заговорил громче. – Так ведь? Ответ «Тарквиний», то есть средний палец? Я тоже тебя люблю, Лабиринт.

Мы прошли по коридору, оставив за собой сияющее слово «ТАРКВИНИЙ».

Коридор привел нас в квадратное помещение – самое большое из всех. Стены и пол здесь были покрыты потускневшими римскими мозаиками, которые выглядели как настоящие, хотя я был совершенно уверен, что римляне никогда не колонизировали Лос-Анджелес.

Воздух стал еще жарче и суше. Пол так нагрелся, что я чувствовал жар даже сквозь подошвы сандалий. Но было и хорошее: из этой комнаты вели всего три коридора.

Гроувер втянул носом воздух:

– Мне здесь не нравится. Пахнет чем-то… монстровым.

Мэг сжала рукояти скимитар:

– Из какого коридора?

– Ну… из всех.

– Глядите, – проговорил я как можно оптимистичнее, – новая подсказка.

Мы подошли к мозаичной стене, где сияли золотом две строчки на английском языке:

Листья, плоти листья, растущие надо мной, над смертью,
Вечные корни, листья в вышине, о не застудит зима вас, нежные листья.


Наверное, мой разум был все еще настроен на латынь и греческий, потому что эти слова на чистом английском были для меня сущей белибердой.

– Мне нравится, – сказала Мэг. – Тут про листья.

– Да уж, сплошные листья, – согласился я. – Но это какая-то чепуха.

Гроувер поперхнулся:

– Чепуха?! Ты что, не знаешь, откуда это?

– Э-э, а что, должен?

– Ты же бог поэзии!

Я почувствовал, что у меня горят щеки:

– Да, я был богом поэзии, но это еще не значит, что я ходячая энциклопедия и знаю каждую нелепую строчку, которую кто-то когда-то написал…

– Нелепую?! – взвизгнул Гроувер, и его голос эхом прокатился по коридорам. – Это же Уолт Уитмен! «Листья травы»! Не помню точно, из какого это стихотворения, но…

– Ты читаешь стихи? – спросила Мэг.

Гроувер облизнул губы:

– Ну, знаешь… в основном стихи о природе. Для человека Уитмен умел довольно красиво говорить о деревьях.

– И о листьях, – добавила Мэг. – И о корнях.

– Именно.

Мне хотелось прочесть им лекцию о том, насколько Уолта Уитмена переоценивают. Вместо того чтобы прославлять других, скажем меня, он всегда воспевал себя. Но я решил, что с критикой можно подождать.

– Тогда ты знаешь ответ? – спросил я Гроувера. – Нужно вставить недостающее слово? Выбрать верный из предложенных вариантов? Сказать, верно или неверно утверждение?

Гроувер вгляделся в строки:

– Думаю… да. В самом начале не хватает слова. Должно быть «Могилы листья, плоти листья» и так далее.

– «Могилы листья»? – переспросила Мэг. – Бред какой-то. Да и «плоти листья» тоже. Если, конечно, речь не о дриаде.

– Это образы, – сказал я. – Понятно же, что он пишет о месте смерти, поросшем травой и деревьями…

– А, так теперь ты у нас знаток Уолта Уитмена! – фыркнул Гроувер.

– Сатир, не испытывай мое терпение. Когда я вновь стану богом…

– Так, прекратите, оба, – приказала Мэг. – Аполлон, назови ответ.

– Ладно, – вздохнул я. – Лабиринт, ответ «могила».

Мы вновь успешно прошли по среднему пальцу… То есть по центральному коридору. Шесть квадратов позади нас заполнили буквы, сложившиеся в слово «МОГИЛА».

Мы попали в круглый зал, еще больше и красивее предыдущего. У нас над головами изгибался купол, украшенный мозаикой: серебряные знаки зодиака на синем фоне. Отсюда вели шесть коридоров. В центре зала был старый фонтан, который, увы, совсем высох. (А глоток воды был бы весьма кстати. Когда занимаешься толкованием стихов и разгадыванием загадок, очень хочется пить.)

– Комнаты становятся все больше, – отметил Гроувер. – И все изысканней.

– Возможно, это хороший знак, – предположил я. – Вдруг это значит, что мы приближаемся к цели?

Мэг посмотрела на зодиакальный потолок:

– Ты уверен, что мы идем правильно? Пока пророчество какое-то непонятное. Аполлон зрит смерть Тарквиний могила.

– Нужно самим додумать служебные слова и нужные формы, – ответил я. – Думаю, смысл такой: Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле. – Я нервно сглотнул. – Но вообще такое пророчество мне не нравится. Может, нужно достроить его по-другому: Аполлон НЕ зрит смерть. Тарквиния могила… что-то там. И возможно, следующие слова дадут понять, что его ждет великая награда.

– Ага, – Мэг указала на край фонтана, где появилась новая подсказка.

Это были три строчки на английском:

Этот цветок, названный в честь погибшего возлюбленного Аполлона, сажают осенью.
Поместите луковицу в землю острым концом вверх. Присыпьте землей.
Обильно не поливать… нужно пересадить.


У меня из горла вырвался всхлип.

Сперва Лабиринт заставил меня читать Уолта Уитмена. А теперь тыкал мне в лицо прошлым. Вспомнить о моем погибшем возлюбленном Гиацинте и его трагической смерти, сделать из него строчку кроссворда!.. Нет. Это было уже слишком.

Я сел на край фонтана и закрыл лицо ладонями.

– Что случилось? – встревоженно спросил Гроувер.

Мэг ответила:

– В подсказке говорится о его парне из прошлого. О Гиацинте.

– По-гречески его звали Хиакинтос, – поправил я.

Моя печаль вдруг сменилась гневом, и я вскочил на ноги. Мэг и Гроувер отпрыгнули в сторону. Наверное, я выглядел как безумец – именно им я себя и чувствовал.

– Герофила! – крикнул я в темноту. – Я думал, мы друзья!

– Э-э, Аполлон, – позвала Мэг. – Вряд ли она решила тебя подразнить. И ответ связан именно с цветком – гиацинтом. Я уверена, что это отрывок из «Альманаха фермера».

– Да хоть из телефонного справочника! – взревел я. – С меня довольно! ГИАЦИНТ! – завопил я в туннели. – Ответ «ГИАЦИНТ»! Ну что, довольна?!

Мэг завопила:

– НЕТ!

Сейчас я думаю, что в тот момент ей нужно было крикнуть «Аполлон, стой!». Я был бы вынужден повиноваться ее приказу. И значит, в том, что случилось, виновата Мэг.

Я прошагал по коридору, где на полу сияли семь квадратов.

Гроувер и Мэг бросились за мной, но было поздно.

Я оглянулся, ожидая увидеть позади слово «ГИАЦИНТ». Вместо этого заполнены были только четыре клетки, подсвеченные красным, как учительские чернила, цветом:

Е

С

Л

И

Пол у нас под ногами исчез, и мы провалились в огненный колодец.

39

Благородная жертва Я спасу вас от пламени Ух ты, а я молодец
В других обстоятельствах я бы несказанно обрадовался этому «ЕСЛИ».

Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле, если…

О, милый союз! Он свидетельствовал, что есть способ избежать грозящей мне гибели – а мне только этого и хотелось.

Увы, огонь, пылающий в колодце, испепелил только что обретенную надежду на благополучный исход.

Вдруг ни с того ни с сего я застыл в воздухе, ремень от колчана впился мне в грудь, а левая ступня едва не оторвалась от щиколотки.

Я повис рядом с отвесной стеной. В двадцати футах подо мной плескалось огненное озеро. Мэг отчаянно хваталась за мою ногу. Наверху Гроувер одной рукой вцепился в мой колчан, а другой – в крохотный каменный выступ. Он сбросил обувь и пытался копытами нащупать опору в стене.

– Браво, храбрый сатир! – крикнул я. – Тяни нас наверх!

Гроувер выпучил глаза. Его лицо было покрыто капельками пота. Он заскулил, и это, видимо, означало, что у него не хватит сил, чтобы вытянуть всех нас из колодца.

Если выживу и снова стану богом, нужно попросить Совет козлоногих старейшин, чтобы в школе сатиров увеличили количество уроков физкультуры.

Я впился пальцами в стену, пытаясь нащупать удобный поручень или аварийный выход. Но ничего не нашел.

Мэг завопила снизу:

– Аполлон, ты СЕРЬЕЗНО?! Гиацинты обильно не поливать, ЕСЛИ их нужно пересадить!

– Откуда мне было знать?! – возмутился я.

– Ты СОЗДАЛ гиацинты!

Пфф. Логика смертных. Если бог что-то создает, это еще не значит, что он много об этом знает. Иначе Прометей все бы знал о людях, а это, уж поверьте, совсем не так. Разве я должен знать, как сажать и поливать гиацинты, если я их создатель?

– Помогите! – пискнул Гроувер.

Его копыта скользили по едва заметным выступам, пальцы дрожали, руки тряслись, будто он держал на себе вес двух человек… ой, погодите, ведь так оно и было.

Из-за поднимающегося снизу жара думать было сложно. Если вам приходилось стоять рядом с мангалом или близко наклоняться к духовке, вспомните это ощущение и умножьте его на сто. Глаза мне будто засыпали песком. Во рту пересохло. Еще пара вдохов раскаленного воздуха – и я, наверное, потеряю сознание.

Под огнем, кажется, был каменный пол. Само по себе падение не стало бы смертельным. Найти бы способ потушить огонь…

И тут мне в голову пришла мысль – жуткая мысль, какая могла родиться только в кипящем мозгу. Это пламя питал дух Гелиоса. Если в нем осталась хотя бы частица его сознания… теоретически я мог бы поговорить с ним. Может быть, если я коснусь пламени, мне удастся убедить его, что мы не враги и не нужно нас убивать. Скорее всего, у меня будет целая вечность в размере трех наносекунд, чтобы уговорить его, прежде чем я погибну в муках. К тому же, если я упаду, мои друзья, возможно, сумеют выбраться из колодца. В конце концов, из-за того, что Зевс наградил меня жирком, я был самым тяжелым человеком в отряде.

Ужасная, ужасная мысль. Я бы никогда на такое не решился, если бы не вспомнил о Джейсоне Грейсе и о том, что он сделал ради моего спасения.

– Мэг, – сказал я, – можешь зацепиться за стену?

– Я что, похожа на Человека-паука? – крикнула она.

Мало кому удается выглядеть в трико так же круто, как Человеку-пауку. Мэг бы точно не удалось.

– Используй мечи!

Держась за мою ногу одной рукой, она вонзила скимитар, возникший в другой руке, прямо в стену – один раз, другой. Изогнутое лезвие было не так-то просто приспособить к этой задаче. На третий раз, однако, острие глубоко вошло в камень. Вцепившись в рукоять, она отпустила мою ногу и повисла над огнем на мече.

– Что теперь?

– Оставайся на месте!

– Это я могу!

– Гроувер! – крикнул я наверх. – Можешь меня отпустить. Только не волнуйся. У меня есть…

Гроувер меня отпустил.

Нет, правда: какой защитник бросит тебя в огонь, если ты его об этом попросишь? Я думал, что мы будем долго препираться и я заверю его, что у меня есть идея, как спасти и себя, и их. Я ждал возражений от Гроувера и от Мэг (хотя от Мэг не ждал), ждал, что они начнут уговаривать меня не жертвовать собой ради них. Ждал, что они скажут: мол, тебе ни за что не выжить в этом пламени и все такое. Но нет. Он бросил меня без колебаний.

Ну, у меня хотя бы не было времени передумать.

Мне не пришлось мучиться сомнениями, рассуждая: а что, если мой план не сработает? Что, если я не выживу в солнечном пламени, которое когда-то было таким родным? Или если чудное пророчество, которое мы собирали по кусочкам и которое обещает мне смерть в могиле Тарквиния, еще НЕ значит, что я не могу умереть сегодня, в этом кошмарном Горящем Лабиринте?

Я не помню, как упал.

Мне показалось, что душа вылетела из тела. Меня вдруг отбросило на тысячи лет назад, в то самое утро, когда я стал богом солнца.

Однажды ночью Гелиос словно испарился. Я не знал, какая молитва мне как богу солнца стала последней каплей, из-за которой старый титан был предан забвению, а я получил его место. Я просто оказался в Солнечном дворце.

Не помня себя от страха и волнения, я распахнул двери в тронный зал. Воздух здесь пылал. Свет слепил глаза.

Огромный золотой трон Гелиоса был пуст, на подлокотнике лежал его плащ. На пьедестале ждали хозяина шлем, кнут и позолоченные сандалии. Но сам титан просто исчез.

«Я бог, – сказал я себе. – Я справлюсь».

Я направился к трону, боясь, как бы мне не загореться. Если я в первый же день с криками выбегу из дворца в пылающей тоге, мне будут припоминать это целую вечность.

Медленно, но верно огонь расступался передо мной. Усилием воли я увеличился в размерах, чтобы шлем и плащ предшественника стали мне впору.

Правда, на трон я садиться не стал. Нужно было приниматься за работу, а время поджимало.

Я взглянул на кнут. Некоторые дрессировщики считают, что нельзя проявлять мягкость, когда начинаешь работать с новыми лошадьми. Но я решил не брать кнут. Не хотелось на новой работе сразу становиться суровым начальником.

Войдя в конюшню и увидев солнечную колесницу, я почувствовал, как на глазах у меня выступили слезы – так она была прекрасна. В нее уже были запряжены четыре солнечных коня с золотыми сверкающими копытами, пламенными гривами и глазами, цветом подобными расплавленному золоту.

Они с опаской взглянули на меня: кто ты?

– Я Аполлон, – сказал я, стараясь говорить как можно уверенней. – И нас ждет отличный день!

Я запрыгнул в колесницу, и мы помчались.

Признаюсь, путь к успеху не был скорым и прямым. Если точнее – он изогнулся дугой в сорок пять градусов. Может, я даже случайно сделал несколько петель в небе. Может, прежде чем мне удалось найти нужную высоту, возникла пара новых ледников и пустынь. Но к концу дня я был полноправным хозяином колесницы. Кони по моему желанию изменили облик на более соответствующий моей натуре. Я был Аполлоном, богом солнца.

Я попытался внушить себе ту же уверенность, то же воодушевление, которое испытал, успешно исполнив свою задачу в тот день.

Придя в себя, я понял, что лежу, сжавшись в комок, на дне колодца, а вокруг бушует пламя.

– Гелиос, – позвал я. – Это я.

Огонь закружился вокруг меня, пытаясь испепелить мое тело и душу. Я чувствовал присутствие титана – его обиду, недоумение, злость. Мне казалось, что каждое мгновение на меня обрушивается тысяча ударов его кнута.

– Тебе меня не сжечь, – сказал я. – Я Аполлон. Твой законный преемник.

Пламя стало еще жарче. Гелиос был зол на меня… но постойте. Это еще не все. Ему было невыносимо заточение здесь! Он ненавидел Лабиринт, тюрьму, в которой ему – не живому, но и не мертвому – приходилось томиться.

– Я освобожу тебя, – пообещал я.

В ушах у меня затрещало и зашипело. Может, это просто загорелась моя голова, но мне показалось, что в огне я услышал «УБЕЙ ЕЕ».

Ее…

Медею.

Чувства Гелиоса раскаленной головней вонзились мне в разум. Я ощутил, как сильно он презирает внучку-колдунью. Медея ведь говорила, что ей приходится сдерживать гнев Гелиоса, и это вполне могло быть правдой. Но в основном она сдерживала его, чтобы он ее не убил. Она сковала его, привязала его волю к своей собственной, окутала себя заклинаниями, защищающими от божественного огня. Меня Гелиос, конечно, не любил. Но дерзкое колдовство Медеи было ему куда более отвратительно. И чтобы прекратить свои мучения, ему нужно было убить собственную внучку.

Впервые я задумался, почему мы, греческие боги, не создали богиню семейной терапии. Нам бы она точно пригодилась. А может, такая и была, да уволилась еще до моего рождения. Или Кронос проглотил ее целиком.

Как бы то ни было, я обратился к пламени:

– Я сделаю это. Я тебя освобожу. Но ты должен пропустить нас.

Огонь тут же унесся прочь, будто его затянуло в разрыв, открывшийся во Вселенной.

Я жадно втянул воздух. От меня валил пар. Зимний камуфляж превратился в обугленный серый. Но я был жив. Все вокруг меня быстро остывало. Я понял, что огонь ушел через единственный туннель, который выходил из этой комнаты.

– Мэг! Гроувер! – позвал я. – Можете спуститься…

Мэг упала на меня, расплющив по полу.

– Ай! – взвизгнул я. – Ну не так же!

Гроувер поступил куда учтивей. Он спустился по стене и спрыгнул на пол с поистине козлиной ловкостью. От него пахло прожженным шерстяным одеялом. Лицо сатира обгорело, шапка упала в огонь, выставив на всеобщее обозрение кончики рогов, которые дымились, как крохотные вулканы. Мэг отделалась совсем легко. Ей даже удалось вытащить меч из стены перед тем, как спрыгнуть. Она достала из поясной сумки фляжку, выпила все почти до дна, а остатки протянула Гроуверу.

– Спасибо, – пробурчал я.

– Ты победил пламя, – отметила она. – Молодец. Наконец-то божественная сила вернулась?

– Э-э… думаю, все дело в том, что Гелиос решил нас пропустить. Он хочет выбраться из Лабиринта так же сильно, как мы хотим его отсюда выгнать. Он хочет убить Медею.

Гроувер сглотнул:

– Значит… она здесь? Она не погибла на той яхте?

– Кто бы сомневался, – Мэг, прищурившись, вгляделась в дымящийся коридор. – Так Гелиос пообещал не сжигать нас, если ты снова напортачишь с ответами?

– Это… Я не виноват!

– Ну конечно, – усмехнулась Мэг.

– Вообще-то виноват, – поддакнул Гроувер.

Нет, только подумайте. Я спрыгнул в горящий колодец, провел мирные переговоры с титаном, смыл пламя в каменную трубу, освободив эту комнату, чтобы спасти друзей, – а они все припоминают, что я не помню указаний из «Альманаха фермера»!

– Не стоит рассчитывать на то, что Гелиос решит нас пощадить, – ответил я, – так же как не стоит рассчитывать, что Герофила прекратит говорить загадками. Такова их природа. Карту выберись-из-огня можно было разыграть лишь один раз.

Гроувер потушил дымящиеся кончики рогов:

– Что ж, нельзя допустить, чтобы эта карта пропала впустую.

– Точно. – Я подтянул слегка обгоревшие камуфляжные штаны и попытался вернуть себе тот уверенный тон, которым впервые говорил с солнечными конями. – За мной. Не сомневайтесь, все будет хорошо!

40

Браво, умник Решил ты загадку Твой приз… враги
«Хорошо» в данном случае означало «хорошо, если вы любите лаву, цепи и злодейскую магию».

Коридор привел нас прямиком в зал оракула, что, с одной стороны, значило… ура! С другой – радоваться было рано. Это было прямоугольное помещение размером с баскетбольную площадку. В его стенах было штук шесть входов: каждый представлял собой вырубленный в камне проем с небольшой площадкой, нависающей над озером лавы, которое я видел во снах. Правда, теперь я понял, что это кипящее мерцающее вещество вовсе не лава. Это был божественный ихор Гелиоса, и он был куда горячее лавы, мощнее ракетного топлива, такой едкий, что вывести с одежды даже его каплю было невозможно (убедился на собственном опыте). Мы были в самом сердце Лабиринта – в хранилище силы Гелиоса.

На поверхности ихора плавали большие каменные плиты, каждая площадью пять футов. Расположены они были в странном порядке, какими-то рядами.

– Это же кроссворд, – сказал Гроувер.

Естесственно, он был прав. К несчастью, ни один из каменных мостиков не доходил до нашего балкончика. Ни один из них не доходил и до противоположного конца зала, где на каменной площадке одиноко сидела Эритрейская Сивилла. Ее пристанище было не многим лучше одиночной камеры. Тюремщики дали ей лишь раскладушку, стол и унитаз. (Да, представьте себе, даже бессмертные сивиллы ходят в туалет. Многие из мудрейших пророчеств приходили к ним, когда они… Впрочем, не важно.)

Мне было больно смотреть на Герофилу, принужденную находиться в таких условиях. Она была такой же, как я ее запомнил: молодая женщина с темно-рыжей косой, бледной кожей и мускулистым телом, унаследованным от родителей – выносливой наяды и крепкого пастуха. Белые одежды Сивиллы были перепачканы сажей, кое-где виднелись прожженные углями дыры. Она не сводила глаз со входа, расположенного слева от нее, и, похоже, нас не замечала.

– Это она? – прошептала Мэг.

– А ты видишь тут другого оракула? – спросил я.