Была тут и магическая – или та, что считается магической, – обувь: пара сплетенных Гипносом тапочек, которая даровала хозяину отличный сон и приятные сновидения; туфли для танцев, изготовленные моей доброй подругой Терпсихорой – музой танца. Я видел такие всего пару разу в жизни: у Астера и Роджерс[55]. И у Барышникова[56]. А еще там были старые лоферы Посейдона, которые гарантировали владельцу чудесную погоду на пляже, отличный клёв, большие волны и ровный загар. Я бы и сам от таких не отказался.

Все-таки неправильно устроен наш мир, если капля какой-то отравы, поточным образом сваренной какими-то работягами под трепотню о кабаках и тетках, способна вот так неотвратимо и, возможно, необратимо аннулировать в умном, мягком, добром человеке его неповторимую душу. Со всеми её сложностями, мучениями, прозрениями. Падениями и взлетами. Вдохновением и раскаянием. Возможно, богоданную. И, по слухам, бессмертную.

Можете представить, какое безмерное отчаяние мы пережили. Оно едва не сломило нас.

– Смотри. – Пайпер указала на пару старых кожаных сандалий, которые будто по случайности закинули в угол. – Может так быть, что самая ненужная на вид обувь и есть та, что нам нужна?

Смешно.

«Наконец-то», – подумала Брайс. Ей казалось, что она вышла из тела и теперь издали слушала завершающие главы этой мерзкой истории.

Мне совсем не понравилась эта мысль. Я люблю, когда самые на вид популярные, или замечательные, или талантливые на поверку действительно оказываются самыми популярными, замечательными и талантливыми, потому что обычно так происходит со мной. Но сейчас Пайпер, возможно, была права.

– Ну, вот, – сказала Кира. – Вот теперь можно разговаривать. Да погоди, не мой посуду, потом.

– Но мы все-таки убедили людей поверить нам. Мать вела переговоры с фэйцами, которые вместе с нами прибыли на Мидгард и которым, как она надеялась, можно доверять.

Я присел рядом с сандалиями:

– Не могу, – ответил я, вставая.

В результате матери удалось набрать войско из десяти тысяч фэйцев, готовых сражаться. Большинство из них были уроженцами наших сумеречных земель. А когда она полностью открыла портал на Хел, Аидас и его братья привели с собой пятидесятитысячную армию.

– Это калиги. Обувь легионеров.

Посуда – это была моя постоянная нагрузка. Я её перехватил ещё на заре нашей совместной с Кирой жизни – и Киру тогда это крайне порадовало. Квалификации тут не требовалось ни малейшей, а процесс мне нравился. Не то что наука или, скажем, психотерапия наша. Результат сразу виден, и результат прекрасный, вдохновляющий: было грязное, и вот через минуту, стоило чуть поскрести – уже чистое. В жизни бы так.

Я подцепил сандалии за ремни пальцем и поднял их. Ничего особенного в них не было: просто кожаные подошвы и ремни, истершиеся и потемневшие от времени. Похоже, они исходили много дорог за долгие века, но обращались с ними бережно и щедро смазывали кожу маслом.

У меня нет слов, чтобы рассказать о жестокости разразившейся войны. О том, сколько погибло, о мучениях и страхе. Но наша мать не дрогнула.

– Калиги, – повторила Пайпер. – Похоже на «Калигула».

Но в жизни это настолько же сложнее, насколько человек сложнее тарелки.

Астерии быстро и умело собрали свою армию, после чего отдали ее под командование Пелиаса. Еще бы, ведь он хорошо знал нашу мать и ее тактику.

– Так и есть, – подтвердил я. – Это взрослая версия сапожек, из-за которых Гай Юлий Цезарь Германик получил свое детское прозвище.

Я с маниакальным, почти истерическим наслаждением умывал керамику и расставлял в ячейки просторной, роскошной сушилки. Впрочем, по моим критериям в этом доме все было просторным и роскошным – и, когда я вошел сюда мужем, мне никак не удавалось приучить себя к мысли, что оно, в определенной степени, теперь мое. Во всяком случае, и мое тоже.

Пайпер сморщила нос:

И хотя воины Хела доблестно сражались, равно как и силы нашей стороны, но этого не хватало.

Как оказалось на поверку – правильно не удавалось.

– Чувствуешь какую-нибудь магию?

– Значит, так, – деловито сказала Кира, когда я завертел блистательный кран, вытер руки и вернулся к столу. – Теперь у нас в программе рапорт и желание посоветоваться. Сначала рапорт, – на столе перед нею, пока я брызгался над раковиной, появились лист бумаги и аккуратно отточенный карандаш. – Вторую горловину мы с Кашинским прошли наконец. С трудом, но прошли. Психоэнергетический градиент составил, – она начала неторопливо, но быстро и четко, как все, что она вообще делала, чертить график, – по моим прикидкам, ноль тридцать шесть, а то и ноль сорок…

– Что ж, энергией они не пропитаны, – сказал я. – Ничьи вонючие ноги при виде их у меня в памяти не всплывают, я не чувствую непреодолимого желания надеть их. Но это именно то, что мы ищем. Они носят его имя. И хранят его силу.

Я так и не узнала, когда и при каких обстоятельствах наша мать и принц Аидас стали любовниками. Могу лишь сказать: даже притом что шла война, я никогда не видела ее в состоянии такого покоя и умиротворения. Однажды, когда я заговорила о том, насколько нам повезло, что портал открылся во владения Аидаса, а не куда-то еще, мать назвала мне иную причину. Они с Аидасом были истинной парой. Их души нашли друг друга в далях Вселенной, а в тот судьбоносный день эти узы обрели вещественную форму. Вот такая глубокая была у них любовь. Мать пообещала мне: когда война закончится, мы вместе с Аидасом отправимся на Хел. Не ради правления, а чтобы просто жить. И еще мать пообещала остаток своих дней посвятить искуплению за содеянное.

Некоторое время мы работали, как в старые добрые времена, и постепенно и отчуждение, и грусть, и боль, и обида куда-то отступили. Все-таки общее дело сближает. И хотя я ни на миг не забывал о том главном, ради чего поручил Кире именно эту операцию и именно этого пациента, профессиональный навык взял свое; мы принялись, как ни в чем не бывало, уточнять её предварительные расчеты нынешних значений базовых параметров, потом взялись за преобразование каждого из них поэтапными коэффициентами и так набросали вполне пристойный цифровой каркас следующей горловины… Я отмечал краем сознания: она отлично поработала. Точно и профессионально. При минимуме ситуационных касаний, при минимуме контактного времени; высший пилотаж. Умница моя…

Исполнить свое обещание ей было не суждено.

– Хм. Похоже, ты умеешь не только общаться со стрелами, но и угадывать судьбу сандалий.

Не моя.

– Вам же хуже, – без всякого сочувствия сказала Неста.

Своя. Сама по себе.

Но у Брайс слов не осталось. Все ее существо заполнили лишь отчаяние и ужас.

– Это мой талант, – согласился я.

– Но вот что я хотела, – нерешительно произнесла она потом, когда мы отложили листки с расчетами. – Понимаешь… Как ни мало мы общались напрямую, мне кажется, он начал… как бы это выразиться попроще. По мне сохнуть.

– Враги атаковали нас глубокой ночью, предварительно отправив послание. Если сдадимся – нас пощадят. Если вступим в бой – нас перебьют.

Она присела рядом и взяла одну из сандалий:

Наш лагерь находился высоко в горах. Мы думали, что глубокие зимние снега защитят нас от наступающих врагов. Вместо этого мы познали холод и голод, едва успев подготовить свои силы. Аидас отправился на Хел – набирать новых воинов. Нам выпала редкая ночь, которую мы провели с матерью.

– Мне не подойдут. Слишком большие. Кажется, это твой размер.

Давно пора, подумал я и едва не спросил вслух: а ты? Но я и без вопросов чувствовал, что сегодня она ЖАЛЕЕТ его куда глубже и сердечней, чем каких-то две недели назад. Куда глубже, чем полагалось бы в нормальной связке типа «врач-пациент».

– Намекаешь, что у меня большие ноги?!

У Хела не было шанса прийти нам на помощь. Мать даже не попыталась открыть портал в их мир. Наши силы на Мидгарде заметно истощились. На сбор новобранцев понадобится не один день. Мы с сестрой умоляли мать открыть портал, чтобы принцы смогли хоть чем-то нам помочь, но она считала, что польза будет невелика. И потому случившееся в ту ночь было неизбежным.

Она начала относиться к нему НЕ КАК К ПОСТОРОННЕМУ.

Она едва заметно улыбнулась:

– Дура, – повторила Неста, и Брайс машинально кивнула.

– Судя по всему, они такие же неудобные, как и туфли позора – жуткие белые ортопедические туфли, которые были у нас в домике Афродиты. Их заставляли носить тех, кто провинился.

– Но мать не просила нас примкнуть к сражению.

Вадим Кашинский обратился в «Сеятель» пять недель назад. Назвался биофизиком, сказал, что прочел о нас в рекламном проспекте, попросил помочь. Я беседовал с ним часа два. История вроде бы обычная: полтора десятка лет интересной и любимой работы псу под хвост, никому ничего не надо, денег не платили, лаборатория распалась-рассыпалась, все в конце концов от бескормицы брызнули кто куда в погоне уж не за длинным, а хоть за каким-нибудь рублем. Тоска, ничего не хочется, мыслей нет… Даже в той прикладной фирмашке, куда он попал теперь, работать с пустой головой становится все труднее. Новая генерация, молодые дрессированные ремесленники, которым плевать, интересно им или неинтересно, творчество у них или конвейер, лишь бы вовремя бабки капали, – дышат в затылок и вот-вот сожрут.

– Очень в духе Афродиты.

Окровавленная Тейя вручила Хелене Рог и потребовала, чтобы Силена взяла Арфу и кинжал. Звездный меч она оставила себе.

Не понравился мне Кашинский. Не ощущал я в нем угасших творческих способностей – не было их у него, пожалуй, никогда. Разве лишь вот такусенькая искорка, давным-давно задавленная и затравленная им самим по неким не вполне для меня отчетливым, но отнюдь не возвышенным – в этом я мог поручиться – мотивам.

– Я от них избавилась, – сказала она. – Но эти… Слушай, если ты не против надеть обувь, в которой побывали ноги Калигулы…

– Место, где мы впервые ступили на землю Мидгарда, находилось поблизости от нашего лагеря. Этим отчасти и объяснялось, почему она разбила лагерь на вершине горы. Она рассчитывала, что сможет открыть портал на нашу родину и позовет оттуда фэйцев, готовых сражаться. Она все еще плохо понимала особенности путешествия между мирами. Она опасалась, что открытие портала где-то в другом месте Мидгарда приведет ее не на наш остров, а куда-то еще. Мать была уверена: открыв портал в прежнем месте, она попадет в наш прежний дворец. Далее она собиралась воспользоваться туннелями, соединявшими разные уголки нашего родного мира, и таким образом вербовать новобранцев. Она знала о том, что оставшиеся на родине фэйцы противились ее замыслам, что они могли наотрез отказаться и даже убить ее, но иного выбора не было.

– ОПАСНОСТЬ! – раздался крик позади нас.

Да и не в этом даже дело, честно говоря. Что я, Свят Дух, чтобы штангенциркулем мерить диаметры искр. У этого, дескать, диаметр достойный, будем лечить, а у этого не дотянул полутора миллиметров, так что пусть пойдет и умоется. Нет. Он мне как человек категорически не понравился. Ощущалась в нем некая сладострастная разжиженность. Он был сломан, да – но он был с его же собственным удовольствием сломан. Настоящий сеятель всегда тоскует о свободе, ему её всегда мало; и чем сильнее в нем творческий посыл, этот жизненный стержень, вокруг которого, как небосвод вокруг Полярной звезды, неважно и подчиненно мотается все остальное – тем ему радостнее, когда этого остального делается поменьше. И тем возрастает опасность слома, если остального становится побольше. А Кашинскому, казалось, в радость именно когда жизнь, будто лошадь в яслях, хрумкает этим его стержнем, хилым и хрупким, как хвощ; именно когда его ломают, он ощущает себя наиболее свободным – от способности и необходимости думать, предвидеть, понимать… Какое уж тут творчество.

Но времени на это уже не осталось.

Подкрасться к кому-то из-за спины и завопить «Опасность!» – отличный способ заставить своих жертв одновременно подпрыгнуть, развернуться и хлопнуться на зад – именно это произошло со мной и Пайпер.

И ещё – он был не вполне искренен, я это чувствовал. Конечно, это не криминал, не обязан же он был совсем раздеваться передо мной. Но все же что-то он скрывал существенное, и это было неприятно.

Мать извлекла из кармана вселенской пустоты Рог и Арфу, приказав нам с их помощью покинуть Мидгард. Портал должен был открыться всего на мгновение, настолько быстро, что Ригелус не успеет нанести удар. Мы откроем дверь и уйдем, пока он ничего не заподозрил. Вернувшись на родину, мы закроем дверь между мирами навсегда.

В дверях стоял Крест. С белой взъерошенной шерсти капала вода, будто ему пришлось переплыть бассейн Калигулы. Восьмипалые руки вцепились в косяки. Грудь пандоса вздымалась. Черный костюм был разодран в клочья.

– Стриксы, – выдохнул он.

Долгая мука, долгая пытка унижением в этом человеке, во всяком случае, ощущалась отчетливо. Но и мириады мелких предательств висели на нем, и горестная смесь вины и гордости за них разъедала ему душу, словно кислота – как и у всех, кто убедил себя, будто предает вынужденно, от необходимости и безвыходности…

Тейя поцеловала дочерей в лоб.

Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди:

– Она предупредила меня и Хелену: Пелиас не оставит нас в покое. Ригелус сделал его фэйским принцем, и Пелиас рассматривал нас как средство узаконить свое правление. Иными словами, он намеревался заставить нас родить ему детей.

Он был очень слабым человеком – но, в конце концов, и Сошников был очень слабым человеком; однако иначе. И Сошников мне нравился, я готов был защищать его от всего света, как птенца своего. А вот Кашинского – нет.

– Они летят за тобой?

Невзирая на содеянное, на преступления, совершенные ими против людей, у Брайс сдавило грудь от страха за сестер.

Он помотал головой, и его уши задрожали, как испуганные кальмары:

И я взъярился на себя. Что за снобизм, в конце концов! Этот мне нравится, а этот нет – с какой стати вообще брать подобные соображения в расчет! Подумаешь, неприятны слабые. А не фашист ли вы, Антон Антонович? Белокурая бестия нашлась, фу ты ну ты! Да мама тебя бы попросту отшлепала, доведись ей это узнать. А па Симагин так бы посмотрел…

Прижав дочерей к себе, Тейя озарилась звездным светом. Тела матери и дочерей тесно соприкасались. Оставалась маленькая щелочка, позволившая Брайс увидеть, как Тейя коснулась нижней струны Арфы. В ответ на груди Тейи появилась такая же звезда, как у Брайс. Звезда разделилась на три ярких шара света. Один проник в грудь Силены, второй – в грудь Хелены, и наконец последний, словно это он породил два других, вернулся в тело Тейи.

Словом, за то, что он мне не понравился, я себя же и виноватым почувствовал надолго. И поклялся, что из кожи вон вылезу, а сделаю из него конфетку. Эйнштейна хотя бы дворового масштаба.

На мгновение тела всех трех осветились. Даже Правдорубец в руке Силены запульсировал темным пламенем в противовес ярко сверкавшему Гвидиону, который держала Тейя. Пульсации были сродни биению сердца.

– Вроде я от них оторвался, но…

Он же, при всей своей внутренней трухлявости, сидел передо мною печальный и вальяжный, с интересной бледностью на челе, жестикулировал скупо и отточенно, говорил негромко и неторопливо, интеллигентно, складно… такой благородно несчастный, такой невинно поруганный – что у меня возникла ещё одна мысль.

– С помощью Арфы мать дала нам магическую защиту, поделившись с нами своей магией, которой наполнила наши тела. Это была еще одна тайна, выведанная ею у прежних хозяев. Оказалось, Арфа способна не только переносить между мирами того, у кого она в руках, но также перемещать предметы и даже магическую силу. Мать поделилась с нами магической силой из своей души.

– Зачем ты пришел? – грозно спросила Пайпер, потянувшись за кинжалом.

А надо иметь в виду, что на тот момент прошло каких-то два дня с тех пор, как Кира отъехала. Писать диссертацию. Я лез на стену со скрежетом зубовным и понимал, что надо что-то решать, иначе мы так всю жизнь и промучаемся, нетрезво вихляясь то поближе друг к другу, то подальше, и оба с ума сойдем. И Глеба сведем.

В глазах Креста промелькнули страх и неодолимая жажда чего-то. Он указал на мое укулеле:

Взяв Гвидион, Тейя покинула шатер. С фэйской уверенностью и изяществом она вскочила на великолепного крылатого коня и за считаные секунды поднялась в воздух, готовая к ночному сражению.

И ещё надо иметь в виду одну очень интересную деталь.

– Покажешь, как на нем играть?

– Я… ну хорошо, – ответил я. – Хотя с такими большими руками гитара подошла бы тебе лучше.

Решаюсь говорить об этом лишь потому, что для истории моей это весьма существенно. Коротенько. Когда я привел её в первый раз к нам в гости и познакомил с родителями, я не мог всеми своими фибрами не почувствовать, что ей… как бы это…

Брайс судорожно вдохнула. Силена не показывала этих созданий ни в своих ранних воспоминаниях, ни сразу после перехода на Мидгард. Но они существовали. Пегасы на рельефах в туннелях не были выдумкой, относящейся к культу какого-то божества. На Мидгарде они жили достаточно долго, раз их изображения встречались в произведениях раннего искусства. Например, фриз в городском театре оперы и балета. Судя по всему, потом они вымерли, оставшись лишь в мифах и виде ярких детских игрушек.

– Тот аккорд, – проговорил он, – из-за которого завопил Вау-Вау. Хочу научиться его играть.

Я медленно поднялся на ноги, чтобы не пугать его еще больше:

Словом, так.

Еще одно чудо природы, уничтоженное Тейей и ее дочерьми.

– С умением играть до-минорный секстаккорд с интервалом в три тона приходит и большая ответственность. Но да, я могу тебе его показать.

Если бы не наши с Кирой безоблачные, на самом подъеме находившиеся отношения, она влюбилась бы в па Симагина, как я в неё полгода назад – с первого взгляда и наповал. В лепешку бы для него расшибалась. Баюкала и нянчила. Вот такие пироги.

А на голограмме Хелена с глазами, полными страха, повернулась к сестре.

– А ты… – он посмотрел на Пайпер. – Ты так пела. Научишь меня?

– Возвращение на родину было сопряжено с риском. Там нас вполне могли убить за то, что мы по глупости поверили астериям и связались с ними. Но ради спасения стоило рискнуть.

Что я почувствовал в па – не могу рассказать. Я совершенно не понял того, что почувствовал. Редко со мной такое бывало – а тут на уровне бреда. Будто он уже знал её в какой-то иной жизни… Чистой воды, извините за выражение, метемпсихоз. Но во всяком случае, с меня хватило ощущения того, что сейчас она ему приятна скорее как дочка, нежели как юная красивая женщина; и на том спасибо. Ни к ней, ни к нему я, разумеется, не стал от всего этого хуже относиться – но постарался некоторое время приглашать её в гости пореже. А через месяц мы сняли крохотную однокомнатную квартирку на Голодае – и было нам с Кирой так хорошо, что от всех посторонних влияний мы отгородились надолго. И разваливаться стали изнутри, а не под воздействием какой-либо внешней силы.

Пайпер отпустила рукоять кинжала:

Схватив Силену за руку, Хелена потащила сестру на край лагеря. К заснеженной вершине – естественной каменной арке. К воротам.

– Я… думаю, можно попробовать, но…

Но я отметил тогда для себя, что Кира, как и подобает благополучной, утонченной и одаренной красавице – правда, не нашей эпохи, не рыночной – питает явную слабость к поверженным титанам и к пожилым обессилевшим гениям. Строго говоря, это характеризовало её с самой лучшей стороны. Просто я в эту категорию никак не входил.

– Мы мчались изо всех сил, но этого было недостаточно.

– Тогда бежим сейчас же! – воскликнул Крест. – Они уже схватили ваших друзей!

А сидящий передо мною Кашинский, сколько я в этом вообще смыслил, был просто вылитый лысый Прометей без зажигалки.

По склону горы поднимались фэйцы. Это были не передовые части врага, а придворные Тейи. Догадавшись о том, куда собрались Хелена и Силена, они устремились к принцессам. Сестры стояли на вершине склона, как два маяка в ночной темноте, изливая серебристый свет, переданный им материнской магией. Фэйцы толпами торопились к ним, неся на руках маленьких детей, которых наспех завернули в то, что попалось под руку, чтобы защитить от зимнего холода.

– Что?! – Пайпер вскочила. – Ты уверен?

Сколько душераздирающей, надрывной и сопливой лирики я по молодости исчитал! А лучше всех то, что я чувствовал тогда, сформулировал в свое время, как ни странно, Суворов, человековед далеко не блестящий – сформулировал с четкостью и лаконизмом добротной разведсводки: «И ещё есть выражение любви. Высшее. Уйти от существа любимого. Навсегда. Бросить. Порвать. Чтобы всю жизнь потом вспоминать. С горечью и болью».

– Жуткая девочка. Громовой парень. Да.

Брайс было невыносимо смотреть на еще одно проявление жестокости. Но она заставила себя это сделать. Ради памяти тех детей.

Я проглотил подступивший к горлу комок разочарования. Крест удивительно точно описал Мэг и Джейсона.

– Где? – спросил я. – Кто их схватил?

Так и хочется эти отрывистые, как из шифровки, фразы дополнить шапкой типа «Юстас – Алексу»…

– Мы не собирались останавливаться даже во имя наших соплеменников.

– Он, – ответил Крест. – Император. Его люди скоро будут здесь. Нужно улетать! Стать музыкантами и показать миру, на что мы способны!

Одного недочувствовал и недоговорил изменник – потому, вероятно, что, вживаясь в характер своей героини, волей-неволей сделал её эгоистичной себе под стать. Если это и впрямь любовь, а не наспех замаскированное красиво парадоксальными словами трусливое бегство за выгодой – нипочем не уйдешь, покуда хоть как-то не позаботишься, чтобы существо любимое поскорее оклемалось после этакого, с позволения сказать, высшего и, во всяком случае, нетривиального выражения любви. Самое простое – это не произносить гарных, но явно припозднившихся речей о чувствах, а наоборот, полной сволочью себя напоследок поставить, чтобы не тосковали о тебе, а возненавидели… Но можно и получше придумать.

От этих слов Силены в душе Брайс забурлила ненависть. Вспыхнувший гнев угрожал поглотить ее не хуже пламени.

В других обстоятельствах я бы, может, и последовал этому отличному совету – но не сейчас, когда наши друзья в плену. Я схватил сандалии императора и затолкал их на дно колчана:

И я, прописав Кашинскому несколько вполне обычных сеансов на кабинете, в рекордные сроки набросал план-график восстановления его трухлявой искры, лет по меньшей мере двадцать назад затоптанной им же самим, потом тщательнейшим образом рассчитал первую горловину, прикидочным – вторую, и, позвонив Кире, поручил их реализацию ей.

Хелена поднесла к губам Рог, Силена тронула струну на Арфе. В арке вспыхнул и запульсировал ослепительно-яркий свет. Перед сестрами появилось каменное помещение, сумрачное и пустое.

– Можешь отнести нас к друзьям?

Положа руку на сердце: я колебался. Презрев занятость, я отправился за решением в паломничество по святым местам – к той квартирке на первом этаже, которую мы снимали с Кирой в начале совместной жизни… потом умерла мамина мама, мама осталась с па Симагиным, а нам с Кирой достались бабушкины апартаменты – тогда мы оставили изначальную обитель.

– В этот момент нас обнаружили волки.

– Нет! – взвыл Крест. – Вы умрете! Колдунья…

Глупо было это делать, и совсем уж глупо рассказывать об этом – но я туда изредка ездил. Приникал, так сказать, к истокам.

Почему Крест не услышал, как кто-то подкрался к нему сзади? Не знаю. Может, от разряда Джейсона у него все еще звенело в ушах. А может, он был слишком расстроен, слишком сосредоточен на нас и забыл о собственной безопасности.

По другому склону горы к сестрам приближались фэйцы-оборотни, пробираясь сквозь снег.

Лучше бы я этого в тот раз не делал. Ничего там не изменилось, только сильно разрослись кусты, высаженные между приземистой серой пятиэтажкой и тротуаром, так что первого этажа и не видно было почти. Я лишь по коричневым раздвижным решеткам, ещё до нас навешенным внутри кем-то из предыдущих жильцов для вящей безопасности, узнал наши окна. Но даже не замедлил шага. Миновал засиженного юношеством бронзового юнгу на КИМа. Продефилировал мимо магазинов – куда во времена оны я радостно бегал за снедью, где мы с упоением покупали наши первые общие вещи, ерунду всякую вроде ситечка для кофе или комнатной антенны… И пошел обратно.

Как бы то ни было, Крест вылетел вперед и ударился лицом прямо о ящик с крылатыми сандалиями. Пандос рухнул на ковер, а освобожденные сандалии принялись колотить его по голове. На спине у него сияли два отпечатка конских копыт.

– Это были самые свирепые воины астериев, которых те отправили ловить нас.

В дверях стоял великолепный белый жеребец, который отлично вписался в дверной проем, несмотря на внушительные размеры. И тут я понял, почему на кораблях императора такие высокие потолки, широкие коридоры и дверные проемы: чтобы здесь мог свободно ходить этот конь.

Паломничество, против ожиданий, на этот раз лишь ожесточило меня. Раньше подобные свидания – вот этот кирпичик! вот эта щербинка в асфальте! вот эта ветка! вот эта дверь, ну вот же! – сладко подчеркивали нерасторжимую связь с былым, намекали на возможность возвращения, возобновления – и на сердце возгоралась светлая тихая печаль с изрядной толикой надежды. Вся – сродни надежде. Теперь омертвевшие декорации исчерпанного, сработавшегося счастья лишь подчеркивали окончательную и бесповоротную оторванность тех дней от дня сего, полную невозможность их возврата ни под каким видом, ни в какой доле – и вызвали одно только раздражение, даже злость, как надругательство над самым святым, как всякий явный и наглый обман: по видимости все то же, а по сути другое.

Брайс невольно удивилась. Значит, волки-оборотни когда-то были… фэйцами. Очень похожими на тех, к которым принадлежала она сама, и одновременно очень непохожими.

– Инцитат, – проговорил я.

– Я снова подняла Арфу, – продолжала Силена, в чьем голосе наконец-то появились эмоции, – но моя сестра не протрубила в Рог. А когда я обернулась…

Это ощущение и было решением. Невозможность так невозможность. Стало быть, если не назад, то вперед.

Он посмотрел мне прямо в глаза – что было бы невозможным для другой лошади, – и в его больших коричневых зрачках блестнул недобрый огонек.

Силена обернулась и увидела Хелену в нескольких футах. Силена смотрела на врагов, одолевавших снежные заносы, и на небо. Отчаявшиеся фэйцы тоже спешили наверх, умоляя спасти хотя бы детей.

Спецоперация, таким образом, пошла в три уровня. На первом проводился нормальный курс терапии с обычной целью повысить динамичность психики. На втором – был начат ряд психотерапевтических спектаклей с целью вернуть Кашинскому уверенность в себе и в своих силах. А на третьем, предназначенном уже не столько для него, сколько для Киры, я ожидал, что она, своими собственными стараниями залечив Прометею печенку и вложив утерянную зажигалку в его персты, СВОИМИ РУКАМИ ЕГО СДЕЛАВ, с ним и останется. Будет пестовать и баюкать. Материнский инстинкт. И станет ей не до меня. И перестанет она мучиться из-за меня. Не мог я больше терпеть, что она из-за меня мучается. Не мог.

– Аполлон.

Хелена смотрела на оба приближающихся потока. Потом подошла к Силене, тронула самую короткую струну Арфы и толкнула сестру вместе с Арфой к порталу.

Он в её стиле, да и, видимо, человек действительно пристойный.

Пайпер остолбенела, как и всякий, кто встретился бы с говорящим конем на корабле.

А он… Ну, Киру просто нельзя не полюбить.

– Тронув струну, сестра тем самым помогла мне одолеть остаток пути до входа в портал.

– Что за… – начала она.

А я… я, если буду мучиться один, уж как-нибудь сдюжу. Это легче.

Силена приземлилась на снег. Теперь ее и сестру разделяли сотни футов. Волки неумолимо приближались к Хелене.

Инцитат бросился в атаку. Он вскочил прямо на кофейный столик и ударил Пайпер головой с такой силой, что она отлетела в сторону, с пугающим хрустом врезалась в стену и упала на ковер.

И вот лед тронулся.

Я бросился к ней, но конь отшвырнул меня в сторону, и я приземлился на ближайший диван.

– Не оглядываясь, Хелена бросилась вниз по склону. Она держалась в стороне от прохода. Выигрывала время для меня. Но я все-таки ненадолго задержалась, чтобы посмотреть на нее, на волков, бросившихся в погоню. И на нашу мать. На нижней части склона она схлестнулась в поединке с Пелиасом. Поблизости валялся мертвый крылатый конь.

– А ты не ошиблась? – спросил я недоверчиво.

– Итак, – Инцитат окинул взглядом поле боя: перевернутые пьедесталы, разломанный кофейный столик, разбитые бутылки; мокрый от воды ковер; стонущий на полу Крест, которого все еще колошматили летающие сандалии; неподвижная Пайпер, у которой из носа тонкой струйкой текла кровь; и я, сидящий на диване и держащийся за побитые ребра.

Из тела Пелиаса вырвался столб магической силы. Я и не подозревала, что он обладает таким могуществом.

– Прости, что сорвал ваши планы, – сказал он. – Девчонку мне пришлось быстро вырубить – ты же и сам понимаешь. Мне не нравится, когда меня пытаются заворожить.

Столб ударил в тело Тейи. Пелиас не промахнулся.

Она чуть качнула головой.

Это был голос, который я слышал, сидя в мусорном баке возле «Военного безумия Макро», – низкий, утомленный, с нотками раздражения, будто конь за свою жизнь успел насмотреться на всевозможные глупости двуногих.

Даже бегущие фэйцы остановились и обернулись, глядя на фигуру, распростертую в луже крови. На Пелиаса, нагнувшегося за Звездным мечом.

– Я бы не стала тебе говорить, если бы не была уверена.

Я с ужасом смотрел на Пайпер Маклин. Мне показалось, что она не дышит. Я вспомнил слова Сивиллы… особенно то страшное слово, которое начинается с буквы «с».

Легким, почти грациозным взмахом руки он вонзил меч в голову Тейи.

– Ой, тщеславие бабье! – засмеялся я. – Иду это я, красивая, а мужики кругом так и падают, так и падают, и сами собой в штабеля укладываются!

– Ты… ты убил ее, – пробормотал я.

У Киры замкнулось лицо.

– У меня был выбор: остаться и отомстить за мать, сражаясь бок о бок с сестрой… или позаботиться о собственном выживании и закрыть портал.

– Разве? – Инцитат ткнулся мордой в грудь Пайпер. – Не-а. Пока нет, но скоро убью. А теперь пошли. Тебя желает видеть император.

– У меня возникло такое подозрение, – сухо произнесла она. – Это не планировалось. Это сбой. Я сочла своим долгом тебя предупредить.

Тронув струну Арфы, Силена прыгнула через портал в полутемное помещение.

– Пренебрежем, – сказал я легкомысленно. – Во всяком случае, пока. Даже если ты и права, легкая влюбленность делу не помешает, наоборот. Мужчинам, а в особенности творцам, это полезно. Музы там, все такое прочее…

– И когда я находилась между мирами… прозвучал Рог.

30

– Антон, – взволнованно сказала она. – Я тебя не понимаю. Ты никогда не был ни жестоким, ни даже недальновидным. Всегда максимум лечебного эффекта при максимуме безболезненности. А теперь… Я никогда не сталкивалась с таким поворотом, и теперь мне не по себе. Я не знаю, как быть.

Силена падала. Ее несло вниз и вбок. Завывание Рога резко оборвалось, и она в неуклюжей позе распласталась на полу, окруженная темнотой.

Она вернулась на родину.

– Кира, – сказал я, напустив серьезность, – я, прости, тоже не понимаю. Из-за чего сыр-бор? Тебе что, неприятно, что тобой, скажем, восхищаются или неровно дышат?

Мы всегда будем вместе Любовь нас удержит[57] Или клей. Тоже вариант
Всхлипывая, Силена встала. Снег опадал с ее одежд. Глядя на плачущую Силену, Брайс не испытывала к ней ни малейшего сострадания.

Она с силой провела ребром ладони по скатерти. На меня она уже не смотрела. У неё вдруг стали пунцовыми щеки, лоб, даже шея.

Среди моих хороших друзей есть лошади.

– Я, видишь ли, к этому чувству… которое любовью называется… отношусь, Антон, с чрезвычайным пиететом. С чрезвычайным. Он неплохой человек, по-моему. Замотанный, измученный, очень кем-то когда-то униженный. Наверное, наделавший ошибок – как всякий хороший человек. Это парадоксально, да? Подонки творят свои подлости нарочно и ни секундочки не мучаются потом, и все как бы в порядке вещей. А хорошие, стремясь к каким-то идеальным кренделям, такого, бывает, наворотят – потом всю жизнь не расхлебать… Он очень хороший и очень несчастный. Добрый, веселый, умный.

Особенно когда сквозь каменные стены доносились крики фэйцев, оставшихся по ту сторону портала. Они достигли арки и теперь стучали по камню, умоляя их впустить.

Арион, самый быстроногий конь на свете, – мой двоюродный брат, хотя он редко бывает на семейных ужинах. Всем известный крылатый Пегас – еще один брат, по-моему, троюродный – мать его была горгоной. Точно не уверен, кем он мне приходится. И конечно, не стоит забывать о моих любимых солнечных конях, хотя, к счастью, они не разговаривают.

О ла-ла, с предсмертной веселостью подумал я.

Силена заткнула уши и вновь опустилась на пол, прижимая к груди Арфу.

– Знаешь, он даже на твоего отца чем-то похож, по-моему.

Что насчет Инцитата…

Почему-то она никогда не называла па Симагина моим отчимом, только отцом. Что, в общем-то, и правильно.

– Матерь в небесах, разверзни нам портал! – кричал какой-то мужчина. – С нами дети! Пусть она возьмет хотя бы детей!

Он мне не слишком понравился.

– Я не хочу, чтобы он из-за меня вдруг начал страдать. В конце концов, посмотри на это с точки зрения нашей задачи. Он только глубже в депрессию свалится.

Брайс в немом ужасе качала головой. Крики и мольбы звучали все глуше, потом окончательно стихли. Казалось, камни родного мира Силены поглотили их. От Мидгарда остались лишь лужицы растаявшего снега вокруг нее.

Он, конечно, был прекрасен: крупный мускулистый жеребец, сияющий словно подсвеченное солнцем облако. Шелковистый белый хвост мотался из стороны в сторону, как бы дразня любого, кто осмелился бы приблизиться к нему со спины: мух, полубогов и других насекомых. На Инцитате не было ни сбруи, ни седла, но на копытах сверкали золотые подковы.

– Полагаю, нет, – ответил я.

– Презренная трусиха, – прошептала Брайс.

Его величественный вид действовал мне на нервы. Когда он говорил своим томным усталым голосом, я чувствовал себя жалким и ничтожным. Но больше всего раздражали его глаза. У коней не должно быть таких холодных и умных глаз.

– Ну, тебе виднее, – нехотя сказала она. – Как знаешь. Но у меня в связи с вышесказанным вопрос более мировоззренческий. Прежде я как-то не очень задумывалась на эту тему, но теперь, при перспективе доставить кому-то боль… Вот что, – она глубоко вздохнула, словно собиралась нырять. – Насколько порядочно то, что мы делаем?

На втором слове ее голос дрогнул. И все это было ее наследием.

– Садись на меня, – велел он. – Мой мальчик ждет.

Гнетущая тишина прерывалась лишь сбивчивым дыханием Силены. Она стояла на коленях, все так же прижимая к себе Арфу.

– Твой мальчик?!

Это был вопрос.

– В тот момент, – продолжала Силена, – мной владела только одна мысль. Все, что я знала о Мидгарде, умрет вместе со мной. А этот мир будет жить дальше, словно фэйцев, отправившихся на Мидгард, никогда не существовало. Они превратятся в одну из легенд, какие рассказывают у походных костров, в повествование о тех, кто в незапамятные времена куда-то пропал, а куда – неизвестно. Это единственное, что я могла сделать для родины во искупление своей вины.

Слишком мало и слишком поздно. И конечно, Силена только выигрывала от сокрытия собственного прошлого. Если она никому не расскажет ни о себе, ни о том, что она и ее семья натворили на Мидгарде, она избегнет наказания. Как удобно. И как благородно.

Он показал мраморно-белые зубы:

Я и сам уродовался над ним не одну бессонную ночь в ту пору, когда нащупывал путь. Выкручивал совесть так и этак, ставил на ребро и плющил на наковальне – и вслушивался в её писк, пытаясь понять, что она там пищит, и имеет ли она право пищать, когда речь идет о материях столь серьезных.

Силена внимательно рассматривала место, куда попала. Она стояла на восьмиконечной звезде – единственном украшении помещения.

– Ты знаешь, о ком я. Большой К. Калигула. Новое Солнце, которое съест тебя на завтрак.

Она поставила Арфу на вершину звезды. Снег еще таял в ее волосах. Силена встала вытерла слезы и призвала свою магическую силу, до предела сгустив свой свет. Он проходил сквозь камень, как нож сквозь теплое масло, действуя подобно лазеру.

Почему интрига и обман, с неимоверной легкостью прощаемые тем, кто напропалую пользуется ими в личных и своекорыстных целях, вызывают такое негодование, если к ним прибегают во имя целей благих? Потому ли, что всякий нормальный человек вполне знаком с первым вариантом – сколько раз сам подличал и врал по мелочам, это в порядке вещей, без этого не проживешь… Но к тому, кто толкует о благе, всегда относятся с подозрительностью, как к заведомому лицемеру, и рады-радешеньки уличить его, ниспровергнуть, стащить с пьедестала в грязь.

Свет, который был не только светом. Этот свет служил астериям источником их силы и власти.

Я вжался в диванные подушки. Сердце бухало в груди. Я видел, каким быстрым может быть Инцитат. В бою один на один против него у меня не было никаких шансов на победу. Он врежет мне копытом по лицу прежде, чем я успею выпустить стрелу или наиграть мелодию.

Уподобив свет резцу, Силена вырезала изображения планет, звезд и богов. Карту космоса. Мир, покинутый ею. Закончив, она улеглась рядом с Арфой, свернувшись клубочком. Ножны с кинжалом оставались у нее на поясе.

А ещё потому, что к тебе относятся так, как ты к себе относишься. И ты, верно уж, человек-то хороший, коли к благу устремился, именно потому, что хороший, жестоко и мучительно совестишься оттого, что подчас вынужден пускаться во все тяжкие. Тут-то тебя и ловят за руку. Тебе совестно – стало быть, ты и впрямь виноват. Вот, скажем, ради жилплощади нормальному человеку никогда ничего не совестно – он никогда и не виноват поэтому!

Было бы здорово, если бы в этот миг ко мне вернулась божественная сила, чтобы я смог вышвырнуть коня в иллюминатор. Но увы, такой мощи я в себе не чувствовал.

Силена водила пальцами по камню, словно могла дотянуться до сестры сквозь межзвездное пространство. На кончиках пальцев появилась капелька звездного света.

А главным образом потому, что твое благо отнюдь не обязательно будет признано благом теми, кто тебя обсуждает и выставляет оценки. Вот в чем дело. Буханка хлеба, или тетка посисястей, или навороченный «чероки» – это всем понятное, очевидное, бесспорное благо. А вот твои измышления и грезы – манят далеко не всех. И, стало быть, для очень многих из формулы уходит множитель «благо» – и остается одна голая неприглядность.

Помощи тоже было ждать неоткуда. Пайпер стонала, ее пальцы сводило судорогой. Судя по всему, окончательно в сознание она не пришла. Крест скулил, пытаясь свернуться в клубок и спастись от атак крылатых сандалий.

Голограмма потемнела. Затем лицо Силены появилось снова: сильно постаревшее, морщинистое. Но взгляд синих глаз оставался ясным и сосредоточенным.

Ладно, Бог с ним, с благом. Не надо громких слов. Я совершаю нечто не ради благих целей, а просто ради своих целей. Я не стану обсуждать, хороши эти цели или нет, являются они благом или не являются. Я следую им и буду им следовать. И, как любой иной человек, пойду ради них на… многое. Кто-то идет на многое ради жилплощади, а я – ради того, чтобы сеятели сеяли. Все.

Встав с дивана, я сжал кулаки и заставил себя посмотреть Инцитату прямо в глаза.

Для того, чтобы сделать что-либо, нужно соблюдать всего лишь три условия. Во-первых, нужно начать это делать, во-вторых, нужно продолжать это делать, и, в-третьих, нужно завершить это делать.

– Мои силы иссякают, – сказала она. – Надеюсь, что я достаточно мудро прожила свою жизнь, стараясь искупить вину за преступления моей матери, ее глупость и превратно понимаемую любовь. Я пыталась исправить то, что могла. Я покрыла рисунками туннели, ведущие сюда, чтобы осталась какая-то память о том, кем мы были, и наших деяниях. Но вначале я должна была все это стереть из нынешней памяти.

– Я все еще бог Аполлон, – предупредил я. – Я уже сразился с двумя императорами. И обоих победил. Не испытывай мое терпение, конь!

Ее лицо потускнело, сменившись чередой изображений. В мире, откуда пришла Брайс, это назвали бы видеонарезкой.

Инцитат фыркнул:

В такие минуты мне до тоски отчетливо, как совсем недавний, вспоминался последний день детства. Как мы с па Симагиным бодро топаем в химчистку, – знать не зная и ведать не ведая, что через несколько часов мама так страшно и необъяснимо заболеет, и потом рухнет мир. И он рассказывает что-то про неразрешимые вопросы и необратимые действия. Как страшно их совершать. Как не с кем посоветоваться. Что это за кошмар – когда ответственность ни с кем нельзя разделить. На каком-то созвучном той эпохе примере – про революцию. И я тогда даже понял кое-что…

Силена, уходящая от Арфы, оставленной на полу… Силена, бродящая по залам дворца, высеченного в горе. В этой самой горе.

– Мне плевать, Лестер! Ты слабеешь. Мы за тобой наблюдали. У тебя почти не осталось сил. Хватит тянуть резину.

– Наш родной дом пустовал с самого момента нашего исчезновения, словно оставшиеся фэйцы считали это место про́клятым. И тогда я решила сделать так, чтобы оно стало по-настоящему про́клятым.

– Хочешь меня заставить пойти с тобой? Интересно как? – спросил я. – Ты же не можешь схватить меня и забросить себе на спину. У тебя и рук-то нет! Нет противопоставленных больших пальцев! И в этом твоя роковая ошибка!

Мудрый па Симагин.

– Ага, зато я могу лягнуть тебя в голову. Или…

Она шла по пустым залам и комнатам дворца, где родилась и выросла, иногда останавливалась, словно погрузившись в воспоминания. Потом взмахивала рукой, и богато украшенные залы скрывались под толщей камня. Оставались лишь коридоры, но и там исчезали все следы былого великолепия. Силена не пощадила даже тронный зал. Наконец не осталось ничего, кроме самых нижних проходов, подземных застенков и этого круглого зала.

Вот что я подумал сейчас. Наверняка найдутся трудящиеся, которые заподозрят меня, как в свое время принца датского Гамлета заподозрили, в гомосексуальной влюбленности в отца. Ну, в отчима. Уж слишком часто я его поминаю. И слишком, дескать, в превосходных степенях по отношению ко всему остальному, которое, дескать, как колос, пораженный спорыньей, в сравнении с чистым… Отдаю себе в этой опасности отчет.

Инцитат издал звук, каким обычно подзывают собак.

– Невзирая на мои усилия уничтожить все воспоминания о том, каким это место было когда-то, я не могла изгнать некую зловещую древнюю силу. Она незримо висела в воздухе. Я знала: это зло, о котором мать с самого детства предостерегала нас с сестрой. Недремлющее зло, обитавшее внизу и ждавшее случая вонзить в нас клыки.

И плюю на нее.

Вау-Вау и два других стражника нерешительно вошли в комнату:

И я отправилась на поиски чудовища, собственная злобность которого замаскировало бы то зло.

– Кира, – сказал я проникновенно. – Это мы когда-то очень подробно обсуждали. И, как мне казалось, пришли к полному единодушию. И работали вместе пять лет. Не было у меня в этом деле человека ближе по духу. Неужели ты тогда так горячо соглашалась со мной единственно потому, что ЛУЧШЕ КО МНЕ ОТНОСИЛАСЬ?

– Вы звали, господин Жеребец?

В недрах другой горы, находящейся далеко на юге, я нашла такое существо – кровожадное воплощение кошмаров. Некогда оно было чем-то вроде домашнего питомца астериев, а после их уничтожения пряталось под землей, питаясь теми, кто по собственной беспечности и неразумности туда забредал. С помощью кинжала и магии я поставила на него ловушку. И когда чудовище в нее попалось, я переместила его сюда, заперла в одной из камер и наложила на дверь ограждающие заклинания.

Это был запрещенный удар, и я прекрасно это знал. Но мне нужно было, чтобы она, во-первых, некоторое время ещё работала с Кашинским, и, во-вторых, в очередной раз убедилась, что я гораздо хуже, чем ей мнилось прежде.

Конь улыбнулся мне:

У неё задрожали губы. Какое-то мгновение мне казалось: она заплачет. Но она сдержала себя.

– Зачем мне противопоставленные большие пальцы, если есть слуги? Согласен: от слуг, которых пришлось своими зубами освобождать от стяжек, не очень много толку…

– Я к тебе, – вздрагивающим голосом сказала она, – и теперь очень хорошо отношусь, Антон. И если ты мне не веришь, это беда.

– Господин Жеребец, – возразил Вау-Вау, – это все укулеле! Мы не могли…

Таких «зверюшек» у дагланов было много. Я вылавливала их одного за другим, пока большинство камер подземной тюрьмы не заполнилось ими и пока мой некогда прекрасный дом сам не превратился в тюрьму. Земля, на которой я собрала такое количество зла, потеряла свой прежний облик и стала бесплодной. Окрестные острова ушли под воду. Мать забрала с собой на Мидгард не всех крылатых лошадей. Часть осталась здесь. Я помнила, как они парили в небесах или резвились на приливной волне. Они покинули остров и почти исчезли в этом мире. На острове не осталось ни одной живой души. Только исчадия зла, запертые в горных недрах.

Я ей верил. Но беда была в том, что никакое, даже самое замечательное отношение друг к другу уже не могло нам помочь.

– Грузи их, – приказал Инцитат, – пока я не разозлился.

Последняя фраза, пожалуй, как раз и исчерпала до донца ресурс её преданности, и она, сама того не ощутив, стала значительно от меня свободнее, чем минуту назад. Мой отвратительный выпад буквально отшвырнул её прочь – как легкую щепочку грубо отшвыривает буруном от проревевшего рядом катера.

Вау-Вау и его помощники взвалили Пайпер на спину коня и заставили меня сесть позади нее, а затем снова связали мне руки – на этот раз хотя бы не за спиной, иначе я бы просто свалился с Инцитата.

И снова Брайс не ощутила ни жалости, ни сострадания. Она не купилась на утверждения Силены, что все это делалось «ради общего блага». Нет, древняя принцесса прикрывала собственную задницу. Ее деяния были направлены на то, чтобы фэйцы ее родного мира никогда не узнали о гнусных играх ее самой, а также ее сестры и матери, где здешним фэйцам была отведена роль пешек. Чтобы тайной осталось последнее злодеяние Силены и Хелены на Мидгарде, когда младшая сестра закрыла портал, отказавшись взять с собой мидгардских фэйцев. А ведь оставь она портал открытым хотя бы на минуту, это спасло бы десятки жизней. Но она предпочла уйти одна.

Какое-то мгновение она ещё всматривалась в меня прежним взглядом. Ждала обратной волны. Потом её лицо замкнулось, как бы захлопнулось.

После этого они подняли Креста на ноги, загнали драчливые сандалии обратно в ящик, связали Кресту руки и поставили его во главе нашей мрачной процессии. Сначала мне приходилось пригибаться в каждом дверном проеме, но затем мы выбрались на палубу и отправились в обратный путь по мосту из суперъяхт.

– Да, – сказала она. – Похоже, нельзя долго играть людьми безнаказанно. Пусть даже и в благих целях. Привычка смотреть на людей, как на шахматы, до добра тебя не доведет, Антон. Не доведет, – встряхнула головой. – Наверное, ты уже спешишь… как всегда. Иди, не трать время. Мы обо всем поговорили, я все поняла. Глебу передать привет?

Так что пусть катится во вселенскую пустоту вместе со своим искуплением.

– Разумеется, – сказал я.

– Я странствовала по разным местам, смотрела, как все изменилось после того, как Тейя перебралась на Мидгард. Некогда единое королевство разделилось на несколько Дворов, и, хотя они не воевали между собой, интересы у всех были разными. Каждый Двор преследовал свои цели.

Двигался Инцитат неторопливо. Когда нам на пути попадались наемники или члены команды, они падали на колени и склоняли головы. Мне хотелось верить, что так они выражают мне свое почтение, но, скорее всего, они выражали почтение коню, который запросто мог проломить им головы, не выкажи они ему должного уважения.

– Я так и думала, – ответила она.

Не стану утомлять вас подробностями того, как я вышла замуж за сына одного из верховных правителей. О нашей жизни до и после того, как он стал верховным правителем Двора ночи. Он хотел и меня сделать верховной правительницей – такое было распространено у верховных правителей других Дворов, но я отказалась. Я видела, в кого власть превратила мою мать, и не хотела никакой причастности к правлению.

Лифт неторопливо спускал меня с эмпиреев, когда сотовик снова запищал.

Крест споткнулся. Один из пандов рывком поднял его на ноги и подтолкнул вперед. Пайпер постоянно сползала со спины жеребца, но я изо всех сил старался ее удержать.

– Значит, такие дела, – произнес азартный голос Коли мне в ухо. – Я покамест вокруг да около хожу. С соседями поговорил, с участковым с их… Действительно, есть такой сосед двумя этажами ниже. Вениамин Петрович Каюров, двадцать восемь лет. Работает в статистическом отделе горбюро по трудоустройству. Запомнил?

У меня родился первенец. Его младенческий крик был полон звуков ночи. И тогда я принесла его на остров, который теперь называли не иначе как Тюрьмой, и впечатала заклинания в его кровь. Никто не знал, что младенец, иногда озарявшийся звездным светом, унаследовал это от меня. Что это был свет вечерней звезды, звезды сумерек.

В какой-то момент она пробормотала:

– Да.

– Уфф-фух…