Уильям Гарольд МакСвиггин, родившийся 7 февраля 1901 года, был всего лишь одним из шестидесяти девяти помощников прокурора Боба Кроу, но уже в возрасте двадцати пяти лет имел влияние на общественное мнение. Он добился вынесения приговора по семи из одиннадцати дел об убийстве первой степени, попавших в ведомство Кроу в 1925 году.

Разумеется, ни в одном из этих дел не фигурировали алкогольные гангстеры.

МакСвиггин осудил Генри Карлика Дж. Фернекеса и его подельников за грабежи и убийства. Последним триумфом МакСвиггина стало осуждение темнокожего Раймонда Костелло, убившего шестнадцатилетнюю подружку. Газеты называли МакСвиггина Прокурором-палачом и Маленьким Маком. Коллеги называли Очкариком за роговую оправу, делавшую его похожим на сову.

МакСвиггин был холост, жил с родителями и четырьмя обожавшими его сестрами в западной части Чикаго в доме 4946 на улице Вашингтон.

После окончания школы МакСвиггин поступил в Университет Де Поля, где слыл неплохим игроком в бейсбол и занимался боксом. Во время учебы подрабатывал вышибалой в танцполе, водителем грузовика и охранником в фирме American Railway Express.

Окончив учебу, МакСвиггин читал лекции по юриспруденции в Университете Де Поля.

МакСвиггин обладал чувством юмора, слыл модником, уделяя особенное внимание щегольским шляпам.



Аль Капоне (второй слева) под стражей покидает зал суда в Чикаго. Он был осужден по обвинению в уклонении от уплаты налогов. 12 октября 1931 года.



МакСвиггин попал в команду Кроу – немалую роль сыграл диплом с отличием. Он был грамотным юристом, умелым обвинителем и выигрывал сложные процессы, не касающихся гангстерских преступлений. Берясь за самые рискованные дела, всегда старался обращаться к присяжным на понятном языке. «Средний суд присяжных, – пояснял МакСвиггин, – это жюри, состоящее из хулиганов, и я всегда старался дать понятное направление. Под словом «хулиган» я имею в виду, что в состав присяжных входят люди, которые едят ножом вместо вилки, принимают ванну раз в неделю в субботу вечером, не прочь согласиться на случайную партию в покер и костерят полицейских, не разрешающих парковаться в Чикаго Луп».

Он не чурался журналистов и чувствовал, когда следует засветиться в громких делах; допросил Капоне в деле убийства Джо Говарда; познакомился с Джоном Сбарбаро, когда представлял Кроу в деле убийства О’Бэниона и помог Скализу и Ансельми на втором процессе. Пресса не переставала говорить о нем. Когда он проиграл в деле убийства Эдди Танкла Майлсом О’Доннеллом и Джимом Доэрти, никто не вспомнил, что МакСвиггин и Доэрти дружили с детства.

К весне 1926 года МакСвиггин считался тузом в колоде Кроу.

23 апреля 1926 года к салону красоты Перл Руби в Сисеро подъехал автомобиль, из которого прогремела автоматная очередь. Сотрудник салона Симмонс был серьезно ранен, Джим Доэрти не пострадал.

27 апреля Клондайк О’Доннелл и трое помощников провели день как члены администрации Кроу, наблюдая за пересчетом бюллетеней. Около семи часов вечера они отправили Cadillac Клондайка в гараж на мелкий ремонт, а сами уехали в зеленом Lincoln Джима Доэрти. Спутниками Клондайка были Майлс О’Доннелл, Джим Доэрти и Эдвард Хэнли – бывший полицейский и боксер, а теперь водитель Майлса и Томас Ред Даффи – глава избирательного участка тридцатого округа, в котором жили О’Доннеллы, Доэрти и МакСвиггин. Ред Даффи владел парикмахерской, занимался бутлегерством и подрабатывал в казино у О’Доннеллов.

Точно неизвестно, кто находился в Lincoln, скорее всего, Майлс, Доэрти и Хэнли подхватили Даффи по дороге и высадили Клондайка у дома. Около семи тридцати Lincoln остановился перед домом МакСвиггина, и Даффи вышел.

Билл поговорил по телефону с главой избирательного участка, пообещав аннулировать штраф за несанкционированную парковку.

Отец посмотрел в окно и сказал: «Вон идет Ред Даффи». Как и Доэрти, Даффи тоже был приятелем Билла с детства. По разным версиям, Билл объявил, что едет в Бервин играть в карты; просто выходит выпить пива и повидаться с другом. Он попрощался с отцом и сел в автомобиль Доэрти. Вилли Хини узнал машину Доэрти и сообщил местоположение Капоне. Капоне отдал распоряжения. Передней машине следовало протаранить любую полицейскую машину, которая попыталась бы помешать; две боковых должны были следовать за передней, придерживаясь обочин, чтобы в любой момент заблокировать движение, как во время бегства с места убийства О’Бэниона. Капоне с тремя боевиками ехал в бронированном седане. Пятая машина прикрывала отступление, готовая при необходимости устроить аварию, чтобы пресечь погоню. Машина Капоне посигналила Доэрти и аккуратно последовала за ним, пока Lincoln не остановился около бара Pony Inn Гарри Мадигана на улице Рузвельт.

Бар Pony Inn занимал двухэтажное здание из кремового кирпича на отдельном участке с южной стороны Рузвельт-Роуд и имел две входных двери под разными адресами: 5613 и 5615. Cadillac Капоне медленно выдвинулся с восточной стороны, когда МакСвиггин, Доэрти и Даффи выходили из машины. Позже полиция определила, что Капоне начал стрельбу из пистолета-пулемета, подавая пример своим людям. Продолжая извергать свинец, Cadillac проехал мимо Lincoln, а затем резко рванул вперед. Миссис Бах, жившая над клубом, рассказывала: «Из закрытой машины торчало что-то похожее на телефонную трубку, из которой был виден огонь».

В западную стену здания попало двадцать две пули, еще шесть расщепили растующее рядом маленькое дерево. Даффи почуял неладное, как только вышел из машины. Он попытался отползти за другое дерево, но успел получить пять пуль; Доэрти остался лежать на тротуаре, в него попало шестнадцать пуль; МакСвиггин успел приблизиться к двери 5615 и рухнул рядом. Водитель Хэнли и Майлс О’Доннелл не успели выбраться из машины, когда началась стрельба, и упали на пол салона Lincoln во время атаки.

Фрэнк Дж. Майсек, услышав шум, выбежал из квартиры через улицу и увидел, как Хэнли и Майлс затаскивают тела МакСвиггина и Доэрти в Lincoln. Возможно, они не видели Даффи или были уверены, что он мертв, – в любом случае уехали без него. Проезжающий мимо водитель доставил Даффи в Западную пригородную больницу, где тот скончался через шесть часов. В кармане полиция нашла записку с требованием о переводе не в меру ретивого полицейского сержанта на другой участок и записную книжку, в которой перечислялись подпольные бары и казино.

Майлс и Хэнли поехали к дому Клондайка, однако тот, взглянув на трупы, приказал увезти их подальше. Тела были оставлены в забрызганном кровью Lincoln в Оук-парке. В машине остались пять помятых фетровых шляп и очки МакСвиггина.

Семья устроила Биллу роскошные похороны 2 мая.

МакСвиггин имел право на воинские почести как лейтенант ROTC[100] Де Поля, а также мессу и могилу в освященной земле Маунт-Кармель.

Узнав об убийстве МакСвиггина, Боб Кроу сказал: «Шок настолько силен, что я в состоянии нервного расстройства… Мы обязательно разберемся в случившемся». Газеты задавались бесконечно повторяющимся вопросом: «Кто и почему убил МакСвиггина?»

Возник еще один вопрос: каким образом помощник прокурора оказался в одном автомобиле с известными гангстерами? Кроу заверил публику, что это была просто обычная общественная поездка. Как и ожидалось, обычную общественность такой ответ не удовлетворил. Тогда Кроу пришлось намекнуть, что МакСвиггин пытался получить свидетельские показания у известного убийцы Мартина Даркина и даже просто исследовать криминологию. Через два дня после убийства из газет стало известно, что МакСвиггин пытался вернуть пуленепробиваемый жилет. Из пяти жилетов, обнаруженных в салуне Доэрти за несколько недель до этого, четыре были конфискованы, а пятый МакСвиггин обязался отдать владельцу. Кроу немедленно принял теорию жилета и с благодарностью передал вещественное доказательство коллегии присяжных.

Почему убили МакСвиггина? Ранние теории утверждали: те, кого он преследовал, жаждали мести – особенно Скализ и Ансельми. Возможно, МакСвиггин обзавелся смертельными врагами из-за политической деятельности. Ответ знали отец и Джон Стидж, на тот момент заместитель начальника детективного отдела. С ними был согласен Джозеф Клена, сельский председатель Сисеро, обладающий достоверной информацией из первых рук.

«Эти выстрелы не были предназначены для моего мальчика», – сказал Энтони МакСвиггин после того, как услышал об убийстве. Действительно, на улице потемнело и периодически накрапывал дождь. Капоне и его люди просто не узнали прокурора.

Вопрос, кто именно убил МакСвиггина, не составлял тайны. «Эту автоматную бойню, – заявил на следующий день капитан полиции Стидж, – устроила банда Брауна-Торрио из Сисеро». Версию активно поддержали Кроу и начальник детективов Билл Шумейкер. Шумейкер немедленно получил ордер на арест Капоне по обвинению в убийстве. Оставалось собрать доказательства.

Капоне предпочел исчезнуть. Убийство помощника прокурора, даже имеющего дружеские отношения с гангстерами, вызвало настолько сильное негодование, что Капоне серьезно полагал, полиция может пристрелить его на месте. В лучшем случае его бы подвергли допросам с пристрастием в подвалах полиции и вынудили признаться в чем угодно.

Власти преследовали Капоне по всему фронту. Волна облав, погромов и арестов нанесла миллионный ущерб, не говоря об упущенных доходах. Были уничтожены составные звенья выстроенной цепи, раньше защищенные от явных наездов. Билл Шумейкер устроил разгром Harlem Inn в Стикни, долгое время считающийся официально закрытым, хотя продолжал успешно работать. В клубе нашли оружие, спрятанное под картинами, нелегальный бар, бордель на двадцать шесть комнат, набор секретных панелей и других хитроумных устройств. «В этом доме могло произойти все что угодно», – сказал один из наблюдателей.

Тем не менее Большой Чикаго был действительно прикрыт, и начальник полиции Морган Коллинз совершил инспекционную поездку и убедился в исполнении распоряжений. Такой жесткий подход вызвал восторг даже у ветеранов Форест-Вью. На передовое заведение Капоне Maple Inn тоже был повешен замок, но уже поползли упорные слухи: как только страсти улягутся, все вернется на места. Утром 30 мая, в День поминовения, к Maple Inn подъехали три машины с местными добровольцами и, подавив сопротивление одинокого темнокожего сторожа, спалили заведение дотла. Бервинские пожарные просто позаботились, чтобы огонь не распространился. На вопрос, почему ограничились лишь этим, они ответили, что не было воды. Капитан Стидж заявил: полиция не станет искать поджигателей. Он надеялся, что линчеватели сожгут остальные заведения: это гораздо проще и быстрее, чем каждый раз дожидаться решения суда.

Судья Уильям В. Бразерс, входящий в состав фракции Кроу, создал специальную коллегию присяжных в составе прокуратуры штата, чем вызвал гнев президента элитной союзной Лиги адвокатов Гарри Юджина Келли. Келли настаивал на расследовании не только убийства помощника прокурора, но и всей деятельности Кроу. «Разве мистер Кроу, – настаивал Келли, – может расследовать себя и полагать, что люди будут удовлетворены?»

Эхо народного гнева, выраженное Келли, убедило Кроу, что народ не будет доволен. Поэтому отклонил просьбу генерального прокурора штата Иллинойс Оскара Карлстрема (ранее врага, а теперь политического союзника) проконтролировать деятельность Большого жюри. Карлстрем заверил общественность: «Прокурор Кроу и я будем работать в полном взаимодействии!» (Общественность сделала вид, что поверила.)

От коллегии было мало толку, хотя присяжные честно трудились, невзирая на столкновение с непреодолимыми трудностями. По закону штата, специальная коллегия могла заседать один месяц. На протяжении деятельности жюри не было никого, кто мог бы внести ясность в дело.

Капоне отсутствовал. Майлс и Клондайк О’Доннелл добрались утром на такси до гаража, в котором оставили на ремонт Cadillac и исчезли на месяц. Никто не мог найти водителя Хенли. Корочек рассмеялся в полиции: «Скажу хоть слово – я покойник. Люди Капоне поклялись, что отведут меня «на прогулку». Судья отклонил требование независимого адвоката освободить Корочека «в связи с недостатком доказательств» после слезных просьб торговца оставить его под стражей. Корочек все-таки рассказал присяжным Карлстрема все, что знал, но информация, что Капоне принадлежат как минимум три пистолета-пулемета, не продвинула расследование.

27 мая, незадолго до роспуска Большого жюри, братья О’Доннеллы решили сдаться.

После демонстративного молчания, якобы испугавшись заключения под стражу, они ухватились за историю с бронежилетом, объясняя, почему МакСвиггин оказался в тот злополучный вечер в автомобиле. История была щедро разбавлена «творческими» подробностями. Братья рассказали, что были в салуне Доэрти, когда пришел Даффи, сыграть роль посредника между МакСвиггином (который искал жилет) и Доэрти (у которого, возможно, этот жилет был). Они сели в машину вместе с двумя другими людьми, которых О’Доннеллы не знали. Но братья вышли раньше, у дома Клондайка, и не видели остальных, пока двое неизвестных не вернулись с телами МакСвиггина и Доэрти. Про убийства им ничего не известно.

Правда была проще. МакСвиггин хотел выпить с друзьями, а гангстеры были в восторге прокатить помощника прокурора по салунам Сисеро, демонстрируя владельцам заведений, что могут обеспечить реальную защиту поставок пива. Через два дня суд отпустил О’Доннеллов.

Специальная коллегия присяжных Карлстрема пришла к выводу, что в действиях МакСвиггина и Кроу не содержалось никаких противоправных действий, а убийцы «не знали о личности или служебном положении жертвы». Доклад заканчивался выводом, что «обзор прецедентов прошлых лет не дает особого повода для тревоги в настоящее время».

К тому времени как Капоне
добрался до Чикаго, один
олдермен выразился так:
«Чикаго поистине уникален.
Это единственный абсолютно
коррумпированный город
в Америке». То, что Капоне
должен был появиться именно
в этом городе, – не то что
логично, но неизбежно.


Суд назначил вторую коллегию присяжных, на этот раз во главе с бывшим судьей Чарльзом А. МакДональдом, честным человеком, без порочащих политических связей. Судья МакДональд допросил больше людей, но не получил ответов. Но ему удалось положить конец разговорам, что МакСвиггин был в тот вечер с гангстерами по поводу официального или сколько-нибудь значительного дела.

По окончании срока заседания коллегии появился Капоне. Он сдался в 10 утра 28 июля 1926 года, через три месяца после убийства, федеральным агентам на границе штатов Иллинойс и Индиана, поскольку не доверял чикагской полиции.

За ночь до капитуляции Капоне дал обширное интервью репортерам. «Я не привык жаловаться, – заявил Капоне, – поэтому расскажу все, что знаю. Прошу дать шанс доказать, что я не имел никакого отношения к убийству моего друга Билли МакСвиггина. Меня обвиняли без всяких слушаний чуть ли не за все преступления, которые отмечались в календаре. Доказать мою невиновность не займет много времени. Надеюсь, адвокаты увидят: со мной обращаются как с человеком, а не пытаются натравить копов с топорами».

Капоне полагался на уверенность адвокатов, если три коллегии присяжных не смогли доказать его вину, государство не имеет права предъявлять какие-либо обвинения.

«Как насчет отношений с МакСвиггином и остальными?» – спросили журналисты. «У меня была встреча с МакСвиггином дней за десять до смерти, – ответил Капоне. – Со мной были друзья. Мы могли убить его, и никто не узнал бы».

«Полиция наплела много разных историй, взвалив на меня ответственность за кучу убийств. Они не могли найти истинных виновников, а я выглядел как козел отпущения. По словам полиции, МакСвиггин был моей головной болью в связи с преследованием Ансельми и Скализа за убийство двух полицейских. МакСвиггин говорил, что повесил бы их, если бы мог. Меня это устраивало».

«Доэрти и Даффи были моими друзьями, – продолжил Капоне, явно фантазируя, – я не трогаю друзей. Почему давал деньги Доэрти? Для него я был просто Аль-большое сердце, помогающий другу. Я не участвовал в пивном рэкете, мне было все равно, где ребята торгуют. Всего за несколько дней до убийства мой брат Ральф, Доэрти и братья О’Доннеллы вместе были на вечеринке».

Капоне пояснил, что во время стрельбы находился в ресторане и, как только услышал звуки выстрелов, кинулся наутек, опасаясь за жизнь. «Лучше было остаться и доказать, что невиновен, но что я мог сделать? Что бы произошло? Долгое время в камере, множество изматывающих допросов и обвинение во всех смертных грехах? Поэтому я ушел, но теперь готов вернуться. Но только с федералами. Любой офицер, имеющий право задавать вопросы, узнает все, что мне известно. Я расскажу, что знаю в связи с убийством».

Адвокат Капоне Бенджамин Эпштейн с Патриком Рошем и Кларенсом Конверсом, агентами Министерства финансов, отправились встретить Капоне, выпущенного под залог $25 000. Как только Капоне вышел из зала суда, глава детективного отдела Шумейкер арестовал его по ордеру, выписанному сразу же после убийств. Капоне провел в тюрьме ночь. Это все, что смогли сделать с ним честные полицейские за три убийства.

На следующий день защитники Капоне, Нэш и Ахерн, ожидали прибытия главного судьи штата Томаса Дж. Линча. Свидетель отрицал правдивость ранее рассказанной истории, что Капоне достал пистолет-пулемет из секретной панели, вделанной в стену ресторана.

Капитан Стидж устроил обыск в ресторане, но не нашел никаких панелей.

Исчезло даже шаткое доказательство, связывающее Капоне с убийствами.

«Эти обвинения были сделаны главой детективного отдела Шумейкером на основании поверхностных сведений и личной неприязни. В ходе расследования информация не подтвердилась», – сказал судье первый помощник прокурора штата Джордж Горман. Дело закрыли.

Капоне приговорили к штрафу в $5000 по обвинению в мошенничестве при голосовании на апрельском праймеризе (позднее штраф был отменен Верховным судом Иллинойса на основании некоторых юридических особенностей законодательства штата). «Его наградили медалью и отпустили с миром», – прокомментировал решение суда отец Билла, Энтони МакСвиггин.

«Я знаю, за всеми этими убийствами стоит Капоне, но быть убежденным одно, а доказать это – другое дело», – сказал глава детективного отдела Шумейкер.

Сержант Энтони МакСвиггин начал собственное расследование: «Пули, убившие Уильяма, убили и меня. Я думал, жизнь закончилась, но оказалось, это только начало. Я не успокоюсь, пока не достану убийц своего мальчика. Только ради этого я должен жить дальше» (никто не просил его жену и дочерей комментировать заявление). Ходили слухи, что Капоне вручил старшему МакСвиггину пистолет со словами: «Если считаете, что это был я, стреляйте».

Позднее гангстер Роджер Туи утверждал, что сержант МакСвиггин мог убить Капоне, когда тот находился под стражей. Туи слышал историю от детектива: «МакСвиггин и Капоне находились в одном помещении, между ними стояли два детектива. У МакСвиггина была возможность прикончить убийцу сына на месте. Никто не предъявил бы никаких обвинений Энтони. Все бы списали на самооборону». Вероятно, так было на самом деле, но у МакСвиггина сдали нервы. Он был слишком порядочным человеком, чтобы хладнокровно пристрелить Капоне.

У Энтони МакСвиггина были хорошие осведомители. Ему рассказали, что непосредственными убийцами сына были Капоне, его главный телохранитель Фрэнк Рио и Фрэнк Алмаз Маритто, а боевики Боб МакКалоу, Вилли Хейни и Эд Мур наблюдали и страховали. Но никаких доказательств не было. «Я уверен, что знаю убийц МакСвиггина, и сержант Энтони МакСвиггин тоже знает, – сказал судья МакДональд, в то время как уже пятая (!) коллегия присяжных отдыхала без дела. – Но нам нужны доказательства. Если сержант МакСвиггин их имеет, должен довести до сведения коллегии… Мне нужны факты, а не слухи». Устав от разговоров вокруг убитого продажного помощника прокурора, Капоне заявил следующее: «Я заплатил МакСвиггину. Я заплатил много и получил то, за что отдал деньги».

Нападение, совершенное на O’Доннелла, оказалось роковым для Билла МакСвиггина. Он погиб потому, что оказался не в том месте в неподходящее время. То же самое можно сказать и по отношению к Реду Даффи. Он был второстепенным игроком, и Капоне не стал бы тратить патроны впустую, не говоря уже о последующей волне репрессивных полицейских облав. Смерть МакСвиггина сделала облавы более интенсивными, масштабными и разрушительными.

Капоне хорошо помнил последствия убийства О’Бэниона и полицейскую реакцию на многочисленные убийства во время пивных войн 1923 года. Тем не менее взял в руки оружие и был готов отправить на тот свет пятерых, предвидя общественное отвращение. Перестрелки, в которых гибло более двух человек, газеты называли резней. Ему оставалось либо перейти в нападение, либо продолжать безропотно принимать нападки мелких бандитов и посягательства О’Доннелла. Даже несмотря на то, что Клондайк и Майлс остались целы, банда О’Доннеллов больше не беспокоила Капоне. Его стратегия борьбы с врагами продолжала работать.

На очереди был Хейми Вайс.

Глава 15

Кровавый путь к миру

Коллективное руководство бандой Норд-Сайда закончилось со смертью О’Бэниона. Члены Большой шестерки никогда не были полноценными руководителями группировки.

Макси Эйзен занимался рэкетом в еврейских кварталах, Дэн МакКарти окучивал профсоюзы на своей территории. Попытка Луиса Альтери разобраться с убийцами О’Бэниона привела к повышенному вниманию полиции. После выходки Альтери в конце января 1926 года в баре Friars’ Inn коллеги по бандитской группировке решили, что он приносит много проблем, и отправили в Колорадо на ранчо. Наибольшим весом и компетентностью из трех остальных обладал Хейми Вайс. Склонный к принятию необдуманных решений холерик Друччи и флегматик Глюк Моран не могли составить ему конкуренцию.

Вайс представлял собой сложную смесь интеллекта, здравомыслия, храбрости, безжалостной жестокости и злобного нрава. Если репортеры пытались его сфотографировать, он не шел на контакт, как Капоне, и не прикрывал лицо, как большинство, а просто рычал: «Если фотография появится в газете – ты покойник!» Брат Вайса говорил, за двадцать лет они встретились лишь однажды: «Лет шесть назад Хейми стрелял в меня». Однажды заместитель маршала прервал вечеринку Хейми, пытаясь арестовать его друга за нарушение закона Манна, Вайс выгнал представителя закона прочь, угрожая револьвером. Тогда инспекторы вернулись с подкреплением и конфисковали выпивку, включая шампанское, наручники, оружие и капли для отключки[101], а Вайс подал в суд на участников облавы, обвинив их в краже шелковых рубашек и носков.

Несмотря на непредсказуемость и относительную молодость (на момент гибели ему исполнилось двадцать восемь лет), Вайс продумывал каждый поступок. Когда один из поставщиков спиртного пожаловался на тяжелую судьбу, Вайс вполне серьезно предложил поменяться местами. Капоне был прав, опасаясь Вайса: лидер Норд-Сайда наступал ему на пятки.

Во второй половине дня 3 августа 1926 года два брата, тринадцати и одиннадцати лет, поили лошадей из цистерны в лесном заповеднике к югу от города. Когда лошади заволновались, мальчики начали шарить в воде палками и обнаружили тело Энтони Куринлона, известного как Томми Росс, водителя Капоне, сменившего погибшего Сильвестра Бартона. Его похитили месяц назад, когда Капоне прятался в связи с делом МакСвиггина. Росса связали проволокой по рукам и ногам, избили и пытали. Затем прострелили голову, к телу привязали камни и бросили в цистерну с водой. «И после этого меня называют бессердечным? – возмущался Капоне. – Росса замучили, пытаясь выяснить мои деловые секреты. Но он ничего не знал о делах». Возможно, Росс действительно многого не знал, но ежедневный распорядок Капоне и установившаяся деловая практика ему были известны. Очень скоро этим воспользовался Вайс.

На Сауз-Сайде наступило спокойствие, О’Доннеллов нейтрализовали, а остальные баламуты – Салтис и МакЭрлайн – находились за решеткой в ожидании судебного процесса по делу об убийствах.

Капоне нанес упреждающий удар. Попытка носила исключительно демонстративный и импровизированный характер, и только личность стрелка, установленная много месяцев спустя, позволила связать дело с Капоне.

Винсент Друччи жил в номере отеля Congress на Сауз Мичиган-авеню, 500. Утром 10 августа Вайс и Друччи позавтракали вдвоем и прогуливались по улице Мичиган. Позднее Друччи утверждал, что при нем было $13 200 для покупки недвижимости. На 9-й улице они свернули к новому зданию Standard Oil, где разместился офис Санитарного управления Чикаго – самой коррумпированной городской кормушки. Там проходила встреча исполнительного директора Санитарного управления Морриса Эллера и главы 20-го городского округа Джона Сбарбаро.

Внезапно на тротуар резко въехал автомобиль. Из его окон по Вайсу и Друччи, стоявших у входа в здание Standard Oil, раздались выстрелы. Вайс бросился бежать, смешавшись с прохожими на оживленном перекрестке. Многие автомобили остановились, водители в ужасе пытались спрятаться за приборными панелями. Друччи нырнул за почтовый ящик, выхватил автомат и открыл ответный огонь. По меньшей мере тридцать пуль попали в бетонную стену зданий, кузова автомобилей и окна. По счастливой случайности, ранен был только случайный прохожий Джеймс Кардан. Пуля попала в ногу.

Когда двое боевиков выпрыгнули из машины и заняли позицию для прицельного выстрела, подоспел полицейский патруль. Водитель рванул с места, оставив боевиков. Вайс и один из брошенных растворились в толпе. Друччи, недолго думая, вскочил в первую попавшуюся машину и, приставив револьвер (разряженный) к голове водителя, К. К. Бассетта, взревел: «Немедленно уезжай отсюда». Полиция окружила машину раньше, чем перепуганный водитель смог выполнить требование.

«Это не имеет никакого отношения к битвам между бандами, – заявил Друччи полиции, – меня просто подставили. Кто-то хотел, чтобы меня арестовали, вот и все». Попался и второй брошенный боевик. Он выбросил револьвер и пытался сбежать с места перестрелки, но был задержан. Боевик сказал, что его зовут Пол Валери, и указал фальшивый адрес проживания. Полиция не имела оснований удерживать Валери, поскольку Друччи утверждал, что никогда не видел этого человека.

Вайс не сомневался, кто несет ответственность за нападение. Он не мог достать Капоне за стальными ставнями Hawthorne, но знал от покойного водителя Томми Росса, когда и где Капоне можно достать. Разместить наблюдателя, готового дать сигнал по телефону, не составляло труда: квартал кишел людьми. Двадцать вторая была главной улицей Сисеро. Ее ширина доходила до сотни футов, а посередине шли трамвайные пути. Рядом с отелем Hawthorne и стоявшей напротив гостиницей Anton находились парикмахерская Анджело Гурди, магазин модной одежды, салон красоты, лавка деликатесов Дуновского и прачечная. В гостинице Anton размещалось игорное заведение Капоне и хоторнский магазин табачных изделий. На востоке квартала располагалась кофейня Hawthorne Restaurant. Капоне часто там обедал.

За неделю до описываемых событий Капоне вернулся из очередной поездки по организации поставок контрабандной выпивки, а в субботу триумфально открыл заново несколько казино, запертых после убийства МакСвиггина.

В 1.15 дня в понедельник 20 сентября Капоне с телохранителем, Фрэнком Рио, обедали за самым безопасным из пятнадцати столиков кофейни Hawthorne. Никто не мог войти в помещение незамеченным. Зал 25 на 50 футов был заполнен посетителями – в парке на юге Сисеро открывался сезон скачек.

Мужчины встревожились, безошибочно определив звук пулеметной очереди, нараставший по мере приближения автомобиля. Машина проехала мимо ресторана, но ничего не произошло.

Капоне в недоумении пошел к выходу, чтобы разобраться в происходящем. Фрэнки быстро понял, в чем дело: не было криков, разбитого стекла, звука пуль, вонзающихся в стены зданий; из автомобиля стреляли холостыми патронами, чтобы привлечь внимание. Он выскочил из-за стола и повалил Капоне на пол. В этот момент открылся настоящий огонь. За первой машиной ехала колонна из десяти автомобилей. Стрельба началась, когда машины достигли гостиницы Anton. Обстрелу подверглись обе гостиницы, магазины и кофейня. У кофейни процессия остановилась. Окна превратились в град осколков. Тарелки, стаканы и чашки, стоявшие на столах и стойках, закружились в бешеном танце, звоне и разрушении. Пули дробовиков аккуратно прошивали стены на уровне груди и поясницы. Капоне, Рио и другие посетители вжались в пол под столами. Их поливал дождь из кусков деревянных панелей, обшивки и потолочной штукатурки. Когда Рио услышал звук холостых патронов, сразу выхватил пистолет. Стрелять он не стал: никто не осмеливался поднять голову или руку в этом огненном шторме.

Из машины вышел человек в рубашке цвета хаки и коричневом комбинезоне, держа в руках автомат Томпсона. Несколько боевиков осуществляли прикрытие с тыла, а стрелок в хаки не торопясь подошел к двери ресторана и, встав на колено, опустошил стопатронный барабан в развороченный зал. Этот заключительный салют занял десять секунд.

Стрелки вернулись к машинам, кто-то трижды просигналил, и кортеж тронулся на восток – в Чикаго, находившийся в двух кварталах.

Как позже подсчитала полиция, боевики выпустили не менее тысячи коротких очередей. Они расстреляли тридцать пять машин, стоявших вдоль улицы, но при этом, как ни удивительно, зацепили лишь четверых случайных прохожих, из них ранения двоих можно было назвать царапинами. Клайд Фримен, конезаводчик из Луизианы, находился в машине с женой Анной и пятилетним Клайдом. Одна пуля задела колено Клайда, две других, порвав пальто, буквально выкинули Клайда-младшего на тротуар. Упав, малыш поцарапал голову. Еще одна попала Анне в руку, не причинив серьезного вреда. К сожалению, осколок лобового стекла попал ей в правый глаз.

Последней жертвой атаки был Луис Барко, утверждавший: «Он единственный одинокий волк-игрок, проживающий в Хоторне». Он был ранен в плечо и шею. Взглянув на Барко, Билл Шумейкер узнал в нем Пола Валери, засветившегося в перестрелке около Standard Oil. Проживание в Хоторне не давало достаточных оснований предположить его связь со стрельбой на улице Мичиган. Находящийся за пределами ресторана Барко видел сцену во всех подробностях, но, поддерживая протокол молчания, отказался назвать кого-либо из участвующих в акции, старательно обходя имена Вайса, Друччи, Морана и одного из лучших стрелков северян Питера Гузенберга.

Капоне извлек из случившегося свою выгоду. «Власти лишний раз убедились, – заявил он репортерам, – у меня нет и никогда не было автоматов. Почему я плачу владельцам припаркованных автомобилей за нанесенный ущерб и стараюсь спасти глаз бедной невинной женщине? Я нанял лучших врачей и оплатил расходы». Действительно, спасение зрения Анны Фриман обошлось Капоне в $5000; он компенсировал ущерб магазину и вообще не жалел денег. Рассуждая цинично, Капоне покупал лояльность общества. Один из его парней сказал: «Большой брат всегда переживал, чтобы пострадавших было как можно меньше».

Ущерб, который перестрелки нанесли Капоне, не ограничивался репарациями. «Это война!» – провозгласила одна газета. Неизбежно последовала очередная волна показных полицейских облав. Двери заведений Капоне, только что возобновивших деятельность, снова закрылись. Капоне нуждался в помощи.

После выхода из тюрьмы Торрио перебрался в Италию. Вскоре ему пришлось сбежать, потому что Муссолини объявил, что будет выставлять гангстеров в клетках на потеху публики. Торрио переехал в Нью-Йорк и вошел в состав старшего руководства криминального мира, помогая коллегам, Лаки Лучано[102] и Мейеру Лански[103], строить синдикат по чикагскому образцу. Он распределил дела между Нью-Йорком и Флоридой, где приобрел недвижимость. После атаки на кофейню Hawthorne Капоне провел во Флориде с Торрио несколько дней, обдумывая проблему Хейми Вайса.

Торрио, как обычно, призывал к миру. Как говорил позже Капоне: «Сразу после расстрела – а Торрио прекрасно знал, чьих это рук дело, – я поговорил с Вайсом. – Хочешь стать покойником, не дожив до тридцати? Пойми, тебе самому нужно, чтобы мы остались живы. Тогда еще можно было как-то договориться, но Вайс не стал слушать». Капоне также заявил, что: «Готов к миру… на какое-то время. Борьба не принесет пользы ни одной из сторон. Если договоримся, заработаем больше денег, чем сейчас. Хватит всем». Капоне решился на вторую попытку переговоров.

Капоне попросил Тони Ломбардо, президента Unione Siciliana, организовать встречу с Вайсом 4 октября в отеле Sherman. Капоне не планировал присутствовать на встрече, поскольку считал: личная конфронтация между людьми, пытавшимися убить друг друга, не будет способствовать успеху переговоров. Не исключено, что в качестве посредника для мирного урегулирования вопроса пригласили полицейского чиновника. От имени Капоне говорил Ломбардо, благо посыл был несложен: «Если Вайс хочет мира, Капоне готов пойти на разумный компромисс».

Но Вайс все еще не мог смириться с смертью О’Бэниона. Умом он понимал: следует проявить мудрость и пойти на компромисс, но виновники смерти Дини должны быть наказаны. Вайс объявил, что готов к миру, если Капоне одобрит убийство Скализа и Ансельми. Они все еще находились в Джолиете по приговору о непредумышленном убийстве, но договоренности можно было достичь в любом месте. Ломбардо сообщил об этом Капоне. «Я никогда не стану желтой собакой»[104], – отрезал Капоне, после чего Вайс покинул собрание.

Услышав ответ, капитан Джон Стидж лишь ухмыльнулся: «Нет на земле человека, которого бы Капоне не отправил на тот свет, если при этом будут соблюдены его интересы». А начальник полиции Коллинз вообще сомневался в правдоподобности встречи, зная – Вайс скорее убил бы Капоне, чем уступил. В любом случае полицейские не оценили ни разумность Вайса, ни искренность Капоне.

На этот раз Торрио сам приехал в Чикаго, чтобы обсудить с Капоне дальнейшие действия.

Капоне имел план действий на случай непредвиденных обстоятельств. Задолго до прерванных переговоров мужчина, назвавшийся Оскаром Лундином, снял единственную свободную комнату на втором этаже здания по соседству с Шофилдом (здание принадлежало Гарри Стивену Килеру[105], в нем недавно сменилась управляющая). Помещение было зарезервировано заранее, поэтому во вторник, 5 октября, когда комната освободилась, новый менеджер Анна Ротариу предложила Лундину переехать.

Комната не оправдывала ожидания жильцов. Непритязательная и грязноватая, она включала удобства в виде кровати с запятнанной латунной рамой, скрипучего дубового шкафа для одежды, нескольких стульев, газовой плиты и посудного ящика. Северная стена закрывала входную дверь, но из окна виднелся кусок тротуара и улица между магазином и собором Святого Имени, который находился с другой стороны на перекрестке с Супериа-стрит.

Примерно в то же время симпатичная молодая женщина, назвавшаяся миссис Томас Шульц, арендовала комнату на третьем этаже дома с другой стороны Супериа. Из ее окна был виден черный ход магазина Шофилда.

Лундин и Шульц оплатили аренду заранее, поэтому не привлекали особого внимания. Тем не менее Анна Ротариу вспомнила, что часто видела Лундина, сидящего около окна, потягивающего вино и усыпавшего пол сигаретным пеплом.

Во второй половине дня 11 октября 1926 года отбирался двенадцатый присяжный заседатель по делу об убийстве, совершенном Джо Салтисом и его водителем Фрэнком Левшой Консилом. На следующий день должны были пройти слушания показаний свидетелей, и специально назначенный прокурор Чарльз МакДональд надеялся на осуждение обвиняемых, несмотря на слухи, что Вайс готов потратить $100 000, чтобы купить Салтису оправдательный приговор. Присяжный вспоминал: в тот день Вайс выглядел крайне заинтересованным зрителем во время отбора.

Он и ведущий адвокат защиты, Уильям У. О’Брайен, покинули суд вместе, но поехали в Шофилд в разных машинах. Вайс находился в автомобиле вместе с водителем Сэмом Пеллером и Патриком Мюрреем, мелким бутлегером, играющим роль телохранителя. О’Брайен ехал с Бенджамином Джейкобсом, своим помощником, мелким политиком из 20-го округа Морриса Эллера. Четыре года назад Джейкобса едва не лишили лицензии.

Машины припарковались на Супериа, и пассажиры, выйдя из-за угла, направились в сторону Шофилда. Вайс и Мюррей шагали впереди; чуть отстав, брел О’Брайен; замыкали шествие Пеллер и Джейкобс. Автоматный огонь, перемежающийся с выстрелами из дробовика из окна второго этажа, застали Вайса и Мюррея почти на бордюре тротуара перед цветочным магазином. Мюррей упал замертво – семь пуль попали в голову и тело. Вайсу досталось десять, он умер в больнице Хенротин, не приходя в сознание.

Боевики продолжали обстреливать улицу. Адвокат О’Брайен был четырежды ранен в руку, в бок и район живота (не смертельно). Ему удалось заползти в нишу подвальной лестницы, а затем добраться до кабинета врача, практикующего восемью домами севернее в этом квартале. Пеллер был ранен в живот, а Джейкобс, с простреленной ногой, заковылял к кабинету врача в квартале от места стрельбы. В Джейкобса стреляли, пока он не скрылся за углом собора Святого Имени. Пуля разбила угловой камень собора и переделала цитату из послания апостола Павла филиппийцам, помещенного в Вульгате: «Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца» – так, что от нее осталось только:

«Всякое колено небесных, земных…»


Выполнив работу, боевики побежали вниз по задней лестнице и затерялись на Дирборн-стрит. По пути выбросили через забор автомат со стопатронным барабаном, который упал на крышу собачьей конуры.

В кармане Хейми Вайса полиция нашла $5200 и полный список сформированного состава присяжных по делу Салтиса-Консила. Полиция немедленно обыскала комнату в доме, 740 по Стейт-стрит, откуда велся огонь. В дополнение к расставленным у окна стульям и грязному покрывалу, на полу нашли тридцать пять гильз калибра 45, три пустых винтовочных магазина и серую фетровую шляпу с ярлыком мастерской, расположенной недалеко от Сисеро. В сейфе магазина Шофилда нашли полный список свидетелей обвинения против Салтиса.

Стрелкам из другого окна, отвечающим за черный ход, так и не пришлось применить оружие. Проведя время «на стреме», они просто исчезли. Их отсутствие не замечали в течение недели, пока женщина, проживающая этажом ниже, не обратила внимание на влажное пятно на потолке, очевидно, от протекшего радиатора отопления. Дворник, выломавший дверь, вызвал полицию: на кровати лежала винтовка и четыре полных магазина, у окна стояли стулья, кругом валялись окурки и пустые винные бутылки.

«Не хочу поощрять бизнес подобного рода, – заметил начальник полиции Коллинз, – но мне нравится, когда бандиты убивают друг друга. Это избавляет полицию от дополнительных неприятностей».

Капоне высказался более элегически. «Очень жаль, что Вайс погиб, – сказал он журналистам, собравшимся в отеле Hawthorne, – не имею к этому никакого отношения. Я сам позвонил в детективное бюро, но полицийские сказали, что я не нужен. Зачем мне убивать Вайса?»

«Уж он-то знает зачем», – прорычал начальник детективов Билл Шумейкер, когда репортер пытался указать на возросшую борьбу между гангстерами. У Капоне не было ни малейшего желания реагировать на придирки подобного рода: «Становится смешным, что мне приписывают все убийства. Не успеваю я высунуть голову за дверь без батальона вооруженных охранников, кто-то непременно пытается меня застрелить. Кроме того, постоянно хочет арестовать полиция, как в случае с МакСвиггином. Они чувствуют вседозволенность и вешают на меня все, что вздумается».

Капоне встречался с прессой без галстука, в непринужденной обстановке, это говорило о многом. Он раздавал журналистам сигары (чтобы запомнили) и, конечно, алкоголь (это было негласной традицией общения с журналистами во времена сухого закона).

«Вайс мертв потому, что всегда был упрямым бараном, – говорил Капоне. – Полагаю, вы не смогли бы сказать Хейми неделю назад, что он будет мертв сегодня». Через некоторое время Капоне скорректировал предыдущее заявление, касающееся сожаления о смерти Вайса. По словам Капоне, он жалел, что Вайс был убит именно таким образом, как на бойне. «Не поймите неправильно. Не хочу, чтобы кто-нибудь думал, что я сожалею о смерти Вайса, – пояснил Капоне. – И он, и остальные члены бывшей банды Дина О’Бэниона, угонщики, боевики, грабители – сделали все, чтобы испортить мне жизнь. И это игра честного человека, с которым можно было иметь дело? У меня есть мальчик, – продолжал Капоне, показывая репортерам фотографию сына. – Я люблю его больше всего на свете. Я люблю его мать, свою мать, сестер и братьев. И как ужасно было, что не удавалось вернуться домой к жене и сыну в течение четырнадцати месяцев.

Я не хочу умирать. Особенно не хочу умирать на улице под автоматной очередью. Вот почему я попросил мира. Попросил этих парней убрать пушки и просто поговорить. У них тоже есть семьи. Большинство из них – сами чьи-то дети. У них есть родители, братья и сестры.

Что же делает людей сумасшедшими, зачем они стремятся оказаться на столе в морге и заставить сердца матерей разорваться от горя? У меня нет ответа. Я пытался понять, но не смог; пытался показать, что можно вести бизнес, не убивая друг друга на улице, как животных. В любом случае конкуренция не должна быть предметом убийства. Но они этого не видят».

«Я читал в газетах, – продолжал Капоне, прекрасно зная, как журналисты обожают ложный пафос, – что мать Хейми Вайса приезжала из Нью-Йорка на похороны. Она замечательная мать. Когда мы работали вместе, я часто спал в его доме и ел за столом. Что мешало Вайсу включить разум и уберечься от гибели?»

Далее Капоне поведал репортерам о мирном предложении Вайсу и его условиях. Да, Капоне хочет мира, но ни остатки банды Хейми, ни другие гангстеры не должны полагать, что он заплатит любую цену: «Я остаюсь в игре и не собираюсь отступать. Пусть пытаются убить меня, если полагают, что смогут. Но каждый раз, когда они захотят мира, я буду готов слушать».

Капоне согласился на пресс-конференцию «в надежде, что люди поймут меня правильно». Капоне смешивал факты и вымысел: «Я игрок и бизнесмен, ничего больше. Никогда в жизни я не ограбил ни одного человека, никого не убивал, не врывался в чужие дома и не взламывал сейфы». Далее Капоне заверил: все разговоры о нем как об убийце – вздор чистой воды, ни одна из специальных коллегий присяжных по делу МакСвиггина не смогла предъявить ему никаких обвинений. Да, полиция задерживала для допроса, но Капоне никогда не судили за убийство и, как следствие, никогда не осуждали. Технически у полиции даже нет протокола допроса! Капоне готов идти к специально назначенному прокурору, к МакДональду или Кроу, к любому, кто захочет взять показания. Он не скрывается. Но… Тут на лице Капоне появилась злобная ухмылка: «Если я расскажу все, что знаю, кое-кто сильно смутится».

Никто не захотел допрашивать Капоне. Начальник полиции Коллинз уныло пояснил, что это пустая трата времени: они пробовали, и результат был одним и тем же. «У Капоне, конечно, есть алиби. Во время стрельбы он находился в Сисеро. Все имеющиеся материалы бесполезны, и допрашивать Капоне, не схватив за руку, не имеет смысла». Сказанное Коллинзом означало: полиция была деморализована, как никогда прежде. Капоне назвали «Мэром округа Крук» (игра слов, основанная на созвучии английских слов «Cook» (рус. округ Кук) и «Crook» (рус. плут, обманщик).

Остатки банды северян были недовольны сложившейся ситуацией. Несчастная престарелая мать Вайса, в свое время подписавшая поручительство за Фрэнка МакЭрлайна, обвиняемого в жестоком убийстве, так и не увидела шикарной похоронной церемонии. В похоронном бюро Сбарбаро собралось всего около двухсот оплакивающих или любопытствующих. Гроб сопровождали бывшие одноклассники Вайса по католической школе Святого Малахии. В качестве почетных гостей выступали Друччи, Моран и Эйзен. На этот раз не было ни представителей власти, ни политиков с громкими именами, хотя плакаты на автомобилях траурного кортежа настоятельно призывали выбрать муниципального судью Джо Сэвиджа (ставленника Кроу) окружным судьей и оставить Морриса Эллера попечителем Санитарного управления района. Церковь оставалась такой же упрямой: Вайс не заслужил мессы и не мог быть похоронен в освященной земле кладбища Кармель.



Вид с воздуха на дом Аль Капоне в Майами-Бич, штат Флорида. 24 октября 1931 года.



Список присяжных в кармане Вайса и список свидетелей в его сейфе всколыхнули прессу. «Убийство Вайса приоткрывает завесу над альянсом Салтиса!» – кричали газетные заголовки. Это вряд ли беспокоило Капоне: было хорошо известно, что Салтис и МакЭрлайн уже год выступали против союзника Капоне, Шелдона. МакЭрлайн, главная сила альянса, оказался в тюрьме и отчаянно сопротивлялся экстрадиции в Индиану.

4 мая 1924 года МакЭрлайн в совершенно пьяном виде развлекался в салуне Crown Point вместе с приятелями Джоном О’Рейли и Алексом МакКейбом. В пылу попойки речь зашла о меткости стрельбы, и МакЭрлайн, выбрав случайную цель в дальнем конце бара, уложил Тадеуша С. Фанчера выстрелом в голову. О’Рейли и МакКейба поймали почти сразу. О’Рейли получил пожизненное, а главного свидетеля против МакКейба за день до суда кто-то убил молотком.

МакЭрлайн сбежал из Индианы в Иллинойс и благодаря лояльной политике экстрадиции, проводимой губернатором, не был арестован вплоть до 22 апреля 1926 года, почти через два года после убийства Финчера. МакЭрлайн оставался в тюрьме Иллинойса до августа, когда был экстрадирован в Индиану. За это время произошло так много перемен, что суд штата Индиана его оправдал.

Летом 1926 года убийство совершил сам Джо Салтис. В июле он занялся спокойными и малозаметными поставками алкоголя для Жюля Португейза, одного из помощников Шелдона (его машина была замечена при убийстве О’Бэниона). В следующем месяце, 6 августа, Салтис начал преследовать Миттера Фоли, который также работал на Шелдона и пытался перехватить клиентуру. Выманив Фоли из дома звонком по телефону, Салтис прижал его автомобиль к обочине. Пытаясь убежать, Фоли споткнулся и растянулся на тротуаре. Салтис оседлал лежащего конкурента и выстрелил жертве в грудь. Убийство Фоли видели два свидетеля, которые опознали водителя, Левшу Консила, а также находившихся вместе с ними Джона Оберту, партнера Салтиса и боевика Эдварда Герберта. «На этот раз они попались, – восторженно заявил Джон Стидж. – В первый раз за все время этих пивных убийств у нас появились реальные доказательства».

В октябре, когда пришло время суда над Салтисом-Консилом (Оберта и Герберт были привлечены к судебному разбирательству позже), им потребовалась помощь извне, и Хейми Вайс оказал поддержку в знак союзнических отношений. У специального прокурора Чарльза МакДональда были только два явных очевидца (были еще двое, но их либо подкупили, либо напугали). По слухам, Вайс потратил на разруливание дела около $100 000.

После гибели Вайса Капоне освободился от отвлекающих факторов: МакЭрлайн сидел в тюрьме, Салтис предпочел исчезнуть. Он обратился за советом к Джону Оберте, консультировавшему Макси Айзена, пожалуй, самого мудрого человека в банде Норд-Сайда.

Когда Вайс погиб, Айзен с семьей вернулся из круиза. Он был потрясен скверным состоянием дел. Как авторитетный представитель банды, Айзен договорился о встрече с Тони Ломбардо в субботу, 16 октября. Поручителем выступил Билли Скидмор. Айзен с Ломбардо пришли к соглашению, что войны должны прекратиться. «Давайте сделаем перерыв, – сказал Айзен. – Убивая друг друга, мы даем слишком много поводов для радости полицейским. Копы поднимают нас на смех». Айзен и Ломбардо пришли к выводу о необходимости общей встречи главарей в ближайшее время.

Капоне был счастлив. Мир был важнее расправы над ничтожным дезертиром Салтисом.

Джордж Моран выступал против встречи, но Винсент Друччи переубедил его. Айзен и Ломбардо выработали условия проведения встречи: присутствовать могли только руководители банд, без оружия и телохранителей. Встреча состоялась в среду, 20 октября 1926 года, вероятно, снова в отеле Sherman.

Встречу возглавили Айзен и Ломбардо. С Капоне был верный Джек Гузик; Ральф Шелдон появился один; интересы Норд-Сайда представляли Друччи и Моран. Присутствовали мелкие главари Севера, Северо-востока и Запада. Сутенер Джек Зута с помощником Фрэнком Фостером примкнули к банде Норд-Сайда, Клондайк и Майлс О’Доннеллы больше не доставляли хлопот Капоне. Эд Фогель из Сисеро решительно занял сторону Капоне. Юлий Кауфман (получивший прозвище «Картошка» за сходство с упомянутым овощем) из западной части Чикаго был в близких отношениях с северянами. Билли Скидмор, помимо поручительства занимавшийся игорным бизнесом, и Кристиан Бертшер (известный как Барни), державший придорожные казино на северо-западе, объединились с Зутой.

«Мы делаем большой бизнес, – обратился Капоне к присутствующим. – Эта тяжелая и опасная работа должна быть в стороне от проявлений ненависти. Парень, усердно работающий в деле, хочет спокойно вернуться домой и забыть обо всем. Он не должен бояться подходить к окну или вздрагивать при стуке в дверь».

В коммюнике встречи предусматривалась всеобщая амнистия: больше никаких перестрелок и убийств, все произошедшие инциденты считать закрытыми. Следовало прекратить взаимные оскорбления и слухи, которые часто специально разжигала полиция и пресса.

Главарям банд полагалось разобраться с собственными смутьянами, в действительности наиболее частыми зачинщиками конфликтов. Нападения банд друг на друга прекратить. Все были обязаны строго соблюдать территориальные границы.

Высокое собрание вернулось к раскладу 1923 года. Шелдон занял территорию к северу и востоку от скотных дворов, Салтис – территорию позади. Клондайку и Майлсу О’Доннеллу отходила территория к западу и северу от Сисеро, концессия на улице Рузвельт осталась в их владении. Друччи и Моран получили территорию, некогда принадлежавшую О‘Бэниону: к северу от улицы Мэдисон и к востоку от реки Чикаго. Капоне оставил за собой ближний юг и южный и западный пригороды (через некоторое время он будет рекомендовать клиентам союзников, в частности Марти Гилфойла).

Зута, Скидмор и Бертшер продолжали вести деятельность привычным чередом.

Спайк О’Доннелл потерял главенствующую роль: Капоне позаботился, чтобы он получил то, что заслуживал.

Далее собрание переместилось в Bella Napoli Джо Эспозито. Позднее один из репортеров, по иронии носящий фамилию О’Доннелл, назвал торжественную вечеринку «праздником упырей»: его потрясло безудержное и грубое веселье бывших недругов, переживших вражду. Некий свидетель, не являвшийся бандитом, пересказал журналисту один диалог:

– Помнишь ночь, восемь месяцев назад, когда твою машину преследовали две наших?
– А то!
– Хотели убить, но с тобой была женщина!
(Веселый смех).


Два дня спустя по улице Мичиган мчалась машина с включенной сиреной. Детективы преследовали машину, за рулем которой находился Боб МакКалоу, известный боевик Торрио-Капоне с 1922 года. Автомобиль удалось остановить на 31-й улице. «Я просто приехал в город побриться, – заявил Боб сержанту Джону Трейси, сияя улыбкой и кивая на лежащую рядом сумку для гольфа. – А потом спешу обратно в Бервин». Полицейские с пристрастием обыскали гангстера, уверенные, что найдут обычный небольшой арсенал. К изумлению, в карманах МакКалоу были только деньги, в сумке – принадлежности для гольфа, а под сиденьями ничего, кроме ворсового покрытия. Оружия не было. Полиция не верила глазам. «Мирный договор в действии! – с самодовольной усмешкой пояснил МакКалоу. – В противном случае я бы не высунулся на улицу безоружным». Раздосадованные полицейские задержали МакКалоу за превышение скорости.

К концу 1926 года в преступном мире Чикаго воцарились мир и спокойствие.

Скализ и Ансельми снова попали под суд; Драггэна и Лейка оправдали по скандальному делу о сговоре с шерифом Хоффманом, выпускавшем их из тюрьмы в любое время, когда хотелось прогуляться на воле. Несмотря на двух свидетелей, присяжные признали Салтиса и Консила невиновными в убийстве Фоли («Я ожидал другого вердикта по представленным доказательствам», – признался судья).

Борьба продолжалась, но миру ничего не угрожало. Словно на последнем вздохе, люди Спайка О’Доннелла вышли за границы подконтрольной территории, в результате были ранены его братья. Больше Спайк не беспокоил ни Капоне, ни союзников.

После Дня благодарения, 28 ноября, ситуация могла измениться. Внезапно пропал Теодор Энтон, приятель Капоне и официальный владелец отелей Anton и Hawthorne. Его тело обнаружили через месяц. Капоне научился так ловко манипулировать прессой, что его первый биограф, репортер Фред Пасли, написал душещипательную историю, как Капоне, потрясенный пропажей Энтона, сидел в кабинете ресторана, рыдая, словно ребенок.

Почему не последовал новый виток войны или индивидуальные репрессии? Шериф Хоффман решил, что причиной исчезновения Энтона был внутренний конфликт. Пошли слухи, что Энтона в пьяной ярости убил Капоне из-за какого-то замечания, воспринятого как оскорбление. Позднее пианист одного заведения Капоне обвинил двух парней патрона в избиении Энтона до смерти. Полиция полагала, хотя и бездоказательно, что гибель Энтона – дело рук молодого Джека МакГурна, восходящей звезды Капоне. Преступление осталось нераскрытым, но можно решительно утверждать: это не был очередной эпизод бандитских войн.

Мир сохранился даже после настоящего столкновения между бандами.

Хиллари Клементс, боевик Ральфа Шелдона, исчез 16 декабря 1926 года. Его брат обратился с просьбой вернуть тело Хиллари к Рождеству, однако тело обнаружили двое детей в яме 30 декабря.

Число гангстерских убийств росло, случилась бойня в День святого Валентина в 1929 году. Но мир сохранялся, бандитские войны закончились. Капоне стал слишком сильным, а остальные – слишком осторожными. Отныне Капоне лично имел дела с людьми, которые бросали ему вызов.

В остальном Капоне оставался, кем был на протяжении довольно долгого времени, – Большим братом.

11 декабря Большой Билл Томпсон объявил, что снова будет баллотироваться на должность мэра. Получив 433 000 подписей в поддержку своей кандидатуры, Томпсон сказал: «Спасибо за поддержку, я умею быть благодарным». Капоне, как и весь остальной криминальный мир Чикаго, был счастлив.

28 декабря 1926 года на смену Эдвину Олсону, чьи полномочия в качестве федерального прокурора истекали 2 января 1927 года, был назначен юрист и распорядитель канцелярского суда по фамилии Джонсон. Джонсон казался простым человеком, занимавшим должность, которая не вызывала особых проблем.

Однако Джонсон к своему имени добавил букву «Q.», его имя выглядело как «George E. Q. Johnson». Он стремился выделиться.

Для Капоне, находящегося на вершине преступного мира, амбиции нового назначенца принесут зловещие последствия.

Глава 16

Большой парень на вершине

Шумный скандал вокруг убийства О’Бэниона поставил крест на карьере Майка Хьюза, главы детективного отдела Департамента полиции Чикаго.

Через некоторое время он перешел на должность начальника окружной полиции округа Кук. В 1925 году, когда стало ясно, что мэр Девер не в состоянии решить проблему алкоголя в Чикаго, Капоне снял номера в отеле Metropole, Сауз Мичиган-авеню, 2300, рядом с заведением Four Deuces. С наступлением мира он переместил туда главную штаб-квартиру из отеля Hawthorne, а Хьюз гордо заявил, что выжил Капоне из Сисеро.

«Выжить меня из округа Кук? – рассмеялся Капоне. – Кишка тонка. Я перебрался из Сисеро за три месяца до перевода Хьюза. Причина, по которой я переехал в Metropole, намного проще: круг интересов расширился, и понадобилась новая штаб-квартира».

Район, в котором находился Metropole, потерял былую престижность. Тем не менее, сняв изначально десять номеров, включая и собственные № 409 и № 410, Капоне постепенно довел количество до пятидесяти. В двух помещались тренажерные залы, и Капоне настаивал, чтобы люди занимались. Коридоры патрулировали боевики. Его постоянно посещали политики, городские чиновники, хозяева салунов и борделей для решения различных вопросов. Полицейские в форме сновали туда и обратно, не обращая внимания на боевиков, открыто ведущиеся игры, проституток, нелегальные бары прямо в вестибюлях, не говоря о питейных заведениях наверху.

Хватка Капоне усиливалась, ему не приходилось делать что-то лично. Клондайк О’Доннелл и Фэ Сэммонс готовились получить срок за торговлю спиртным; Левшу Консила застрелили вместе с другим боевиком Салтиса, Чарльзом Хубачеком (это мог быть заказ Ральфа Шелдона). Салтис большую часть времени проводил или на летних курортах, или в своем поместье в северном Висконсине.

Нельзя говорить о возвращении Билла Томпсона в прямом смысле этого слова, поскольку он никогда не уезжал. «Самый видный пуританин нашего времени» в любой момент мог привлечь внимание прессы.

Томпсон был вынужден отказаться от участия в выборах 1923 года. Он построил судно из кипариса (стоимость с учетом всех затрат составила $25 000), которое назвал «Большой Билл». Он пообещал избирателям отправиться в южные моря, чтобы привезти в Чикаго легендарную рыбу-древолаза (никто не рассказал Томпсону, что ползунновые рыбы уже давно экспонируются в Филдовском музее естественной истории).

Большой Билл добавил, что научная экспедиция продемонстрирует необходимость строительства коммерческого водного судоходного канала от Чикаго до реки Миссисипи. Для реализации проекта было необходимо провести драгирование шестидесяти трех миль реки Иллинойс.

Томпсон предложил делать инвестиции в его грандиозный проект. Буксир тянул «Большого Билла» по Чикагскому санитарно-судовому каналу (по пути Томпсон произносил громкие агитационные речи), перед Новым Орлеаном он перебрался на обыкновенное пассажирское судно и вернулся в Чикаго. К большому сожалению Томпсона, общественность от участия в проекте уклонилась: никто не дал ни цента.

Никто не сомневался, что Томпсон снова будет избран мэром Чикаго. Он полностью порвал с Фредом Лундином, который спонсировал нового кандидата, доктора Джона Дилла Робертсона, гениального шарлатана. В 1915 году, несмотря на недовольство общественности, мэр Томпсон назначил Робертсона комиссаром здравоохранения Чикаго. 6 апреля 1926 года, за год до выборов, Томпсон уничтожил политического противника во время мероприятия, получившего название «крысиное шоу». Оно прошло днем в театре «Корт» в Чикаго Луп.

Томпсон показал зрителям двух больших серых крыс, которых представил как Фреда Лундина и Старого Дока Робертсона. «С левой стороны находится Док, – пояснил он ошарашенной аудитории. – Скажу по секрету, он не принимал ванну лет двадцать. – Одарив публику фирменной улыбкой вечного мальчика, Томпсон обратился к правой клетке: – Фред, позволь кое-что спросить. Разве я не был твоим лучшим другом? Ну, ну, не опускай так голову. Не правда ли, что я специально вернулся домой из Гонолулу, чтобы вытащить тебя из тюрьмы? Хотя какой благодарности можно ожидать от крыс?

Помнишь, Док, – Томпсон снова повернулся к левой клетке, – как тысячи граждан протестовали против твоего назначения комиссаром здравоохранения? Я встал на твою защиту! Сейчас я называю крысами тебя и Лундина!»

Робертсон не стал участвовать в праймериз 1927 года.

В апреле Томпсону предстояло столкнуться с действующим мэром Девером. Девер не хотел баллотироваться еще раз, но был нужен демократам, чтобы остановить Томпсона.

Избирательная кампания Большого Билла шокировала всю страну. «Каким-то невероятным образом, – восхищалась The New York Times – он объявил короля Георга V злейшим врагом Соединенных Штатов!» Томпсон критиковал начальника Департамента образования в администрации Девера, назвав его «подсадной уткой короля Георга и лидером заговора, направленного на подрыв патриотизма у чикагских школьников». Томпсона несло дальше: «Не удивлюсь, – заявил он, – король прилагал усилия, чтобы в нашей стране не прошел Закон Волстеда. Он хотел, чтобы английские производители алкогольной продукции заработали состояния на продаже нам контрабандного алкоголя! Но ваш Ковбой Билл придет на помощь. Если Георг осмелится появиться в Чикаго, я лично пущу ему кровь из носа!»

Девер отвечал: «Я пытаюсь заставить оппонента говорить о конкретных проблемах. Задаю вопросы и получаю единственный ответ – Америка всегда на первом месте. Как я могу оппонировать человеку с такими мозгами? Что творится в его голове? При чем здесь король Георг?» В этом, как утверждал один из сторонников Томпсона, и была проблема Девера. Газета Star, издававшаяся в Пеории, писала: «Билл знал электорат лучше, чем его оппоненты…»

Больше всего Деверу в отношениях с электоратом мешала настойчивость в попытках обеспечить соблюдение сухого закона. Результаты его деятельности не вызывали симпатий ни у «сухих», ни у «мокрых». Сторонники Девера противопоставляли громогласным лозунгам Томпсона вопросы, обращенные к избирателям: хотят ли они жить в обществе, где дети смогут посещать «чистые, спокойные школы, дающие качественное образование», при администрации, не склонной к разжиганию скандалов.

Его кампания действовала под лозунгом «Девер и порядочность», но, как прокомментировал один старый политик, «кого, черт возьми, интересует порядочность?».

Для Капоне и других главарей банд имела значение только одна проблема. Большой Билл с гордостью говорил о собственной избирательной кампании: «Даже Атлантический океан не такой мокрый».

Под пристальным вниманием Девера полиция была вынуждена закрывать тысячи питейных заведений. «Когда меня изберут мэром, – говорил Томпсон, – мы не только откроем эти места, но и еще десять тысяч новых. Я вышвырну со службы любого полицейского в Чикаго, который пересечет порог чьего-либо дома или коммерческого предприятия без ордера. Ни один коп не вторгнется в ваш дом, чтобы провести незаконный обыск».

В офисе в Metropole Капоне повесил портрет Большого Билла рядом с портретами Вашингтона и Линкольна. Люди Аля собрали на кампанию Томпсона по $40 с заведений, в которых не было игровых автоматов, и по $250 с тех, которым повезло больше.

Дэниел Серрителла, близкий друг Капоне, пожертвовал много денег для поддержки избирательной кампании. Он стал главным инспектором тюрем в администрации Томпсона.

В общей сложности, Капоне пожертвовал в избирательную кампанию не менее $100 000, хотя Фрэнк Дж. Леш, глава Чикагской комиссии по борьбе с преступностью в администрации Девера, полагал, что сумма может составлять $260 000. Суперсутенер Джек Зута внес $50 000 наличными, сказав: «Самое важное на рыбалке – крючок, леска и грузило, а Большой Билл – и первое, и второе, и третье».

Босс демократов Бреннан съязвил, что все городские хулиганы горой стоят за Томпсона. Он обратил замечание себе на пользу, называя аудиторию товарищами по хулиганству. Однажды вечером Томпсон и Кроу вышли из гостиницы Sherman и обнаружили, что шины на их автомобилях проколоты. Кроу сказал: «Благопристойные сторонники Девера весьма грубо отнеслись к нам, хулиганам, стоящим за Томпсоном. Полагаю, это дело рук какого-нибудь аристократа из Золотого берега, вооруженного зонтом-тростью с заостренным наконечником».

Когда головорезы Норд-Сайда, подавив сопротивление сторожа, разгромили офис одного из олдерменов Девера в сорок втором округе, шеф полиции Коллинз приказал своим людям провести основательную зачистку лидеров северян. За день до выборов, 5 апреля 1927 года, отряд полицейских остановил Винсента Друччи с двумя спутниками на выходе из отеля Bellaire.

Отрядом руководил Даниэль Хили, еще в начале двадцатых годов пристреливший грабителя и однажды стрелявший в Джо Салтиса. Он сцепился с Друччи почти мгновенно.

Гангстер, которого Хили держал за руку, проклинал детектива на чем свет стоит. В результате Даниэль влепил Друччи хорошую оплеуху и, вынув револьвер, пригрозил: «Назови меня так еще раз».

Хили повез гангстера в суд для слушания habeas corpus[106]. Потасовка продолжилась прямо в служебном автомобиле. В рапорте Хили начальству (скорее всего, рапорт был несколько переработан прессой) говорилось: «Когда Друччи посадили в машину, он сказал: «Я тебя… [нецензурн. выражение]! Буду ждать на пороге твоего дома!» Я приказал заткнуться, на что Друччи ответил: «Давай, медведь, продолжай и не сомневайся, я смогу все исправить». Я снова приказал замолчать, однако Друччи заорал: «Вот уберешь ствол, и я из тебя душу выбью».

Друччи привстал на одну ногу и ударил меня по голове со словами: «Тебе даже револьвер не поможет, ублюдок».

Машину пришлось остановить, и Хили вышел наружу. Далее опять следует выдержка из рапорта: «Он провел рукой по правой стороне [окна] через занавес и выскочил следом. «Пора тебя убить», – сказал Друччи и схватил меня за правую руку. Я выхватил револьвер левой рукой и произвел четыре выстрела». Пули попали Друччи в руку, ногу и живот; он умер раньше, чем машина детективов доехала до окружной больницы.

Когда адвокат Друччи, Морис Грин, использовал слово «убитый», начальник детективов Билл Шумейкер не смог удержаться от сарказма: «Мне не известно ни о каком убийстве. Бандит Друччи был застрелен при попытке завладеть оружием офицера», добавив, что полиция будет ходатайствовать о представлении Хили к медали. Коллегия присяжных при коронере вынесла решение об оправданном убийстве.

Один из сторонников Томпсона позже писал, что «Ребята Капоне… были привлечены к борьбе против гангстеров, действующих под лозунгом «Девер и порядочность»… Украсть голоса у Томпсона? Это было невозможно там, где находились люди Капоне!» На самом деле выборы оказались тихими и однобокими. «Они [демократы] пытались, – объяснял в свое время Уилл Роджерс[107], – победить Билла, используя лучших представителей электората. Но в Чикаго таких представителей просто не существовало».

Это утверждение не совсем справедливо. Девер уделял много внимания избирателям, имеющим пуританские настроения, но рядом были чистые и здравомыслящие люди. Например, профессор Чарльз Э. Мерриам[108], социолог Джейн Аддамс[109] и реформатор Гарольд Айкс[110], позже работавший в кабинете Франклина Рузвельта.

Поклонники Девера осознавали его честность и благородные намерения. С другой стороны, огромное количество избирателей не воспримали демократическую машину Бреннана. Некий ученый, посетивший той весной Чикаго, выразил недоумение, что «некоторые из его самых умных и прогрессивных друзей намеревались голосовать за Большого Билла. Заинтересовавшись, чем вызвано «такое безусловно невероятное решение», услышал: «Томпсон ратовал за простого человека, в то время как Девер и его прилизанные товарищи думали только о собственном благополучии и никому не нужных социальных программах».

Мэк Стейли, голосовавший за Томпсона, до сих пор работает продавцом в магазине канцелярских принадлежностей, хотя ему уже около девяноста. «Большой Билл был очень хорош», – вспоминает Стейли, рассказывая, как Томпсон каждый год устраивал встречи с детьми в городском парке развлечений.

«Зададим им трепку, ковбои! – кричал Томпсон в мегафон, стоя на столе в стиле Людовика XIV, вынесенном из его штаб-квартиры в отеле Sherman и размахивая над головой сомбреро по привычке, привнесенной из далекой юности. – Я всех оседлаю и поскачу галопом!» Так или иначе, Большой Билл одержал убедительную победу, получив 512 740 голосов против 429 668 Девера. Позже Элмер Дэвис[111] задавался вопросом: «Есть ли какая-то тайна в возвращении Томпсона?», и сам себе отвечал: «Одна тайна, возможно, есть, несмотря не то, что за Девера проголосовало почти четыреста тридцать тысяч человек».

Избранный мэр устроил праздник в клубе Fish Fans, расположенном на судне, пришвартованном к берегу озера Мичиган. Основанный Томпсоном в 1922 году клуб якобы служил для развития рыболовных ресурсов[112], однако на самом деле запирающиеся шкафчики приветливого плавучего сооружения всегда были наполнены контрабандной выпивкой. На борт судна тем вечером поднялись полторы тысячи гостей, несмотря на предупреждение смотрителя, что гниющий корпус может не выдержать нагрузки. Fish Fans величественно опустился на дно на глубину в шесть футов. Только чудом никто не пострадал; Томпсон даже не замочил ног.

Капоне и его люди решили, что наступили благословенные времена. Через несколько месяцев после инаугурации Томпсона федеральные агенты Пэт Рош и Кларенс Конверс совершили налет на одну из пивоварен Капоне. Они держали планы в тайне, и чиновники, и полиция не имели никакой информации, Капоне тоже ничего не знал. «Предварительные наблюдения привели к выводу, – рассказал Рош по горячим следам, – что [пивоваренный завод] охраняла полиция. Рядом всегда находились несколько полицейских автомобилей, а грузовики с алкоголем выезжали в сопровождении полицейских мотоциклов.

Они были там и сегодня вечером, но вмешались, установив наши личности и осознав полномочия».

Один из сотрудников подошел к федералам и прошептал: «Этим местом владеет Аль Браун. Не беспокойтесь, все будет согласовано». Подошедший был весьма ошеломлен, когда волшебное имя (и последовавшее выгодное предложение) не смогло решить проблему. На его памяти еще никто не отворачивался от Большого Друга!

На следующий день после выборов Томпсона произошла трагедия на озере за плотиной Рузвельта в Аризоне. Santa Maria, четырехместный самолет-амфибия, пилотируемый известным летчиком Франческо де Пинедо[113], совершил всемирное турне во славу фашистской Италии. После дозаправки вокруг самолета образовалось нефтяное пятно. Молодой человек из числа зевак закурил сигарету, бросил спичку в воду, и Santa Maria зашлась в огне.

Муссолини предоставил Пинедо другой самолет, Santa Maria II, и летчик продолжил путешествие, запланировав последнюю остановку в Чикаго 15 мая 1927 года. Приветствовать Пинедо на озере Мичиган недалеко от города Монро собрались самые видные чикагские итальянцы: консул Италии Леопольдо Зунини, президент итальянской торговой ассоциации Чикаго Итало Э. Канини, главный фашист города Уго М. Галли и представитель мэра Томпсона судья Бернард П. Бараса. Кроме того, на встрече присутствовали главный федеральный таможенник Энтони Чарнецкий и олдермен Дорси Р. Кроу, возглавляющий «Комитет ста», назначенный уходящим мэром. Зазвучали сирены, и поднялись приветственные флаги. Присутствовали офицеры Воздушных сил и ВМФ США. Один репортер заметил, что не менее тысячи итальянцев собрались в надежде поцеловать героя. По совпадению, через шесть дней, 21 мая 1927 года, капитан Чарльз А. Линдберг[114] высадился в Париже.

Несмотря на толпу приветствующих, одним из первых Пинедо приветствовал Аль Капоне. Полиция опасалась антифашистских беспорядков и решила, что присутствие Капоне подавит бунтарские настроения скорее, чем отряды патрульных.

Могущество Капоне достигло поистине невероятных масштабов. Его принял высший свет Чикаго: он ожидал прибытия де Пинедо на яхте основателя компании Zenith.

Высшее общество испытывало трепетный страх от сотрудничества с Капоне, полагая, лучше иметь под рукой прирученного и любезного тигра. Он считался крайне опасным человеком, излучавшим силу и постоянно нарушавшим закон, бесцеремонным убийцей, отправившим на тот свет десятки, а может быть, и сотни человек. Но уважаемые люди Чикаго ощущали себя рядом с Капоне в безопасности и испытывали удовольствие от общения.

Он хорошо одевался, говорил и вел себя соответствующим образом (может быть, несколько ярко). Один современник описал Капоне, как «крайне дружелюбного человека, который обязательно пожмет вам руку при встрече и одарит приятной, почти что заискивающей улыбкой». Он часто улыбался, легко и непринужденно.

Капоне был очень щедрым: каждое Рождество тратил на подарки друзьям и знакомым более $100 000.

Однажды для близких друзей он заказал тридцать ременных пряжек с инициалами, выложенными бриллиантами, по $275 каждая. (В то время ужин из белой рыбы с картофелем фри и салатом в ресторане стоил 65 центов, ребрышки – 40 центов, а фунт кофе в A&P – 45 центов).

Преданность Капоне была легендарной (вспомните высказывание про желтую собаку); таким же было чувство чести.

«Если он дал слово, – говорил один критиков, – можете поверить». Капоне был интересным собеседником, прекрасно разбирался в спорте, политике, театре, кинематографе, джазе и итальянской опере (очень любил «Риголетто», «Трубадура», «Аиду»).

Однажды он сказал: «Стоит отдать должное Наполеону: это был величайший рэкетир в мире. Я бы натаскал его в паре моментов. Figlio puttana слишком много о себе мнил. Ему следовало сделать выводы по прибытии на остров Эльба. Но Наполеон был таким, как и мы. Он не знал, когда нужно остановиться, и вернулся в рэкет. Наполеон сам подрубил сук, на котором сидел».

Безусловно, бутлегерство оставалось главным прибыльным делом Капоне, Аль заставил непопулярный закон работать на него. Капоне признавался, что занимается бутлегерством: «Мои товары пользуются спросом у лучших людей».

Капоне отмечал, что только в округе Кук находится семь тысяч салунов, а 18-я поправка породила нелегальный бизнес с годовым оборотом в $70 миллионов. По его словам, «мокрых» жителей округа в пять раз больше, чем «сухих». «Закон не способен утолить жажду», – говорил он. Капоне ловко обходил все возможные сомнения, касающиеся нравственности клиентуры. «Когда мы перевозим алкоголь в грузовиках – это бутлегерство; однако, когда вам подают спиртное в клубе, где-нибудь на Золотом берегу, – это прием гостей».

«Я просто обеспечиваю законный спрос. Некоторые называют это бутлегерством. Другие – рэкетом. Я называю это бизнесом. Говорят, я нарушаю сухой закон. А кто его не нарушает?» Технически покупатель не совершал преступления, но с точки зрения нравственности, дело обстояло не так просто.

Некоторые высказывания Капоне об обществе могли вызвать раздражение у самого бесчувственного обывателя. «Как только мы ставим добродетель, честь, правду и закон на пьедестал, сразу становится видно: сегодня люди почти ничего не уважают, – жаловался Капоне. – Наши дети уважают только вещи. Посмотрите, какой беспорядок мы сделали из жизни!» Он выражал сожаление по поводу контроля над рождаемостью, подрывающего жизнеспособность Америки, ненавидел гомосексуалистов, короткие стрижки вертихвосток, вызывающую одежду и дурные манеры. «Проблема современных женщин, – философствовал Капоне, – в том, что они слишком много заботятся о вещах, находящихся за пределами дома. Истинное счастье женщины – ее дом и дети. Если бы женщины оставались дома, нам не приходилось бы так много беспокоиться о них».

Капоне был возмущен нравственным падением в двадцатые годы ХХ века: «Реформисты не справились с проституцией, они ее распространили и сделали опасным явлением. Теперь девушки не проверяются врачами отдела здравоохранения раз в неделю и не сосредоточены в Дамбе. Они живут в роскошных жилых домах, общаясь с женами и дочерьми лучших людей города. Проститутки просто ушли в подполье».

Капоне сделал из Лица со шрамом беспредельно дурного человека, публичную фигуру, овеянную романтикой.

Для тех, кого Капоне любил, он был Snorky (стильный, современный, даже великолепный). Люди использовали это слово, чтобы заработать расположение босса. Капоне стал достопримечательностью. Туристы, горящие желанием увидеть что-то связанное с Капоне, проезжали мимо гостиницы Hawthorne, известной как замок Капоне.

Даже обычные передвижения по городу Капоне превращал в настоящее шоу. Его машина казалась крепостью на колесах, впереди которой ехал седан, заполненный телохранителями. Люди трепетно восклицали: «Едет Капоне!» Любопытствующий народ собирался на тротуарах. Разворачивалось настоящее зрелище: Капоне сидел на заднем сиденье бронированного автомобиля, вальяжно развалясь, в одном из двадцати костюмов, сшитых по индивидуальному заказу – каждый обходился в $135. Длинное пальто Капоне стоило $195.

В те времена Морис Ротшильд, содержавший роскошный магазин на улице Стейт, был счастлив продать лучший костюм стоимостью $85 хотя бы за $50.

Snorky предпочитал зеленый и канареечный цвета, стоимость его сорочек (заказываемых десятками) доходила до $27, не считая воротничков и манжет. Костюмам соответствовали галстуки и носовые платки (как-то он заказал двадцать восемь комплектов, по $7 за штуку). Нижнее белье из итальянского шелка стоило $12.

На голове Капоне носил широкополую фирменную шляпу борсалино, текстуры класса А. Когда он подносил ко рту черную толстую сигару, зрители могли заметить на пальце бриллиантовое кольцо Jagersfontein ($50 000, 11,5 карата).

Для пеших прогулок по городу использовался целый отряд. Восемнадцать телохранителей окружали патрона, в зависимости от местоположения и текущего состояния напряженности между гангстерами. Регулярная охрана состояла из десяти человек (четверо находились впереди, четверо охраняли сзади, двое по бокам). В театре или опере Капоне покупал дополнительные места, чтобы телохранители окружали его и гостей. Телохранитель, сидящий за Капоне, постоянно нервничал, поскольку понимал, что играет роль человеческого щита, находящегося на линии огня.

Прислуга Капоне, включая охранников, водителей и так далее, получала заработную плату от $100 до $500 в неделю.

Естественно, такая роскошь и расходы требовали королевских доходов. Несмотря на кошмары 1926 года, генеральный прокурор Эдвин Олсон подсчитал, что годовой оборот бизнеса Капоне составляет $70 миллионов. Газеты оценивали личный доход Капоне не менее чем в $3 миллиона. Только Stockade, пока его не сожгли ожесточенные бдительные граждане, приносил Капоне около $100 000 в месяц. Из учетных записей, перехваченных федералами, следовало, что прибыль игорного заведения, работающего под прикрытием магазина табачных изделий в Хоторне, составила за два года $587 721 и 95 центов.

Согласно оценке Налогового управления США, в 1927 году, с наступлением мира и усиления влиятельности Капоне, общий оборот превысил $100 миллионов. $60 миллионов пришли от занятия бутлегерством, причем Капоне утверждал, что даже в самые тяжелые месяцы под «мягким наблюдением Томпсона ему удалось осуществить пять тысяч поставок». Накладные расходы, оплата офисов, ущерб от федеральных рейдов и взятки судьям составляли $50 000 в месяц или $600 000 в год. $24 миллиона приносили азартные игры, $10 миллионов поступало от борделей, танцевальных залов и пригородных отелей, еще $10 милионов составляло категорию «разное», включая рэкет, и принудительные поступления денежных средств от других банд.

Конечно, расходы были немалые. Капоне утверждал, что платил $30 миллионов в год только за политическую и полицейскую защиту.

Никто не знал – вероятно, включая и самого Капоне, – сколько составляет его доля. Правительство оценивало его доход в 1927 году в $218 057 и 4 цента.

Это составляло меньше десятой части от реальной суммы.

Капоне нуждался в каждом центе для поддержания чрезвычайно дорогостоящих привычек: азартных игр и щедрости. Один исследователь прокомментировал эти привычки следующим образом: «Аль – простофиля похлеще любого провинциала, приехавшего покорять Чикаго».

Капоне часто носил с собой $50 000, чтобы перекинуться в кости, не менее $1000 за кон: возможно, ему нравилось смущать других игроков подобными ставками. Иногда он делал ставку в $50 000 или даже $100 000. Капоне часто проигрывал.

$50 000 или $100 000 могли уйти на лошадиных бегах. Капоне увлекся бегами в 1924 году, познакомившись с жокеями и тренерами в Хоторне. Благодаря подсказкам и внутренним сведениям он смог выиграть $50 000 за неделю. Капоне моментально поддался второй дорогостоящей привычке – чрезвычайной щедрости: начал закатывать пиры для наездников.

Удача (или расчет) изменила Капоне, и к концу забега он потерял $200 000. Но не остановился и через несколько недель на следующем этапе бегов проиграл еще $500 000. С немногими избранными Капоне щедро делился советами. Однажды на бегах он встретил фоторепортера. «Эй, парень, – вспоминает Энтони Берарди, не хочешь поставить на пятый номер?» – спросил Капоне, указывая на лошадь, которая никогда не выигрывала забегов. «Как, черт возьми, эта лошадь может победить? – возразил Берарди. – Забудь об этом». Перед стартом один из боевиков Капоне засунул в карман Берарди пятидолларовый билет. Ставки были 60 к 1, лошадь выиграла забег, и, забирая выигранные $300, фотограф проклинал, что не послушался совета.

Ничто не могло угомонить страсть Капоне к азартным играм.

Говоря на сленге того времени, он неизменно заканчивал игру «с сумкой над головой» и всегда выплачивал проигрыш. Весной 1927 года Капоне сказал друзьям: «Я потерял $1,5 миллиона на лошадях и костях за последние два года. И поверьте, ничуть не жалею. Если кто-то даст миллион, я тут же поставлю на первую понравившуюся лошадь».

Два года спустя он сказал журналисту, с которым поддерживал дружеские отношения, что «с тех пор, как перебрался в Чикаго, его одурачили на $7,5 миллиона». Никто не усомнился в сказанном.

Вечеринки, регулярно устраиваемые Капоне для жокеев, напоминали сатурналии[115]. Капоне и спутники заходили в кабаре или в джазовый концертный зал (принадлежавший Капоне или кому-нибудь еще), закрывали для посторонних и объявляли: вся выпивка этим вечером за его счет. Официантам Капоне всегда давал $100 чаевых; гардеробщицам не меньше $10. Музыканты вспоминали, Капоне с компанией всегда сидели в углу и вели себя шумно и весело; при нем обязательно стоял телохранитель, пристально осматривающий помещение в поисках источников опасности. С лица Капоне не сходила улыбка, он был очень любезным.

Капоне мог оккупировать заведение для нескольких сотен друзей и коллег, бросив владельцу $5000 и не приняв сдачу. Банкеты в гостинице Metropole длились два дня и стоили $1800. Однажды, на День рождения, он устроил трехдневную вечеринку с шампанским и музыкой Фэтса Уоллера[116].

Когда суд окончательно оправдал Скализа и Ансельми, 9 июня 1927 года, Капоне закатил вечеринку стоимостью $25 000, описанную одним гостем как потоп. Кульминационным моментом вечеринки была стрельба пробками из бутылок Piper Heidsieck и Mumm’s. Алкоголем был залит весь пол.

В том же году Капоне превзошел себя и устроил торжество длиной в целую неделю в честь боксерского поединка между Джеком Демпси[117] и Джином Танни[118], обошедшееся в $50 000. Это был изящный жест: именно эту сумму Капоне поставил на своего друга Демпси. Он планировал дать больше денег нужным людям, чтобы Демпси точно победил. Демпси отговорил главного поклонника от подтасовки результатов, считая это неблагородным. Капоне отправил огромный букет Демпси, к которому приложил открытку, гласившую: «Семье Демпси во славу благородства».



Аль Капоне покидает зал судебных заседаний в Чикаго. 24 октября 1931 года.



Благодеяния Капоне обходились не дороже, чем гостеприимство, но определенно пробуждали в людях особенную любовь к нему.

Прежде чем смертельно поссориться с Капоне, Теодор Энтон любил рассказывать, как дождливым вечером он потащился в ресторан, продавать газеты.

– Сколько у тебя осталось, парень? – спросил Капоне.

– Кажется, около пятидесяти.

Капоне вынул $20:

– Брось газеты, – сказал Капоне, помахав купюрой, – и беги домой к маме.

Нищие, мошенники, бывшие заключенные, люди, имеющие за плечами тяжелый жизненный опыт, воспринимали Капоне как легкого в общении и открытого человека. Полицейский в отставке до сих пор вспоминает историю пожилой женщины, которую выдворили из квартиры за неуплату. Капоне отрядил грузовик, чтобы собрать скудные пожитки несчастной старушки, выброшенные на тротуар. Его люди бережно собрали вещи и перевезли в новую, оплаченную Капоне квартиру.

Дело было не в личных переживаниях Капоне. Содержатели различных заведений в Сисеро обеспечивали нуждающихся углем (на зиму), пищей и одеждой. Капоне не был исключением. Когда случился биржевой крах 1929 года, Капоне одним из первых открыл ряд кухонь, где бесплатно кормили супом.

Возможно, он навязал содержание этих кухонь частным компаниям, возможно, некоторые лавочники Сисеро не получали от Капоне полной оплаты. Тем не менее, когда годы спустя А. Дж. Либлинг[119] посетил Чикаго, водитель такси вспоминал Капоне как хорошего парня, кормившего бедняков в годы кризиса.

«Можно говорить про Аль Капоне все, что угодно, – говорила женщина, которой в 1927 году было шестнадцать, – но если люди были в отчаянии и нуждались в помощи, он помогал, не ожидая ничего взамен». Ее сын, сержант-детектив из полиции Сисеро, с детства впитывал эти истории: «Мои люди, – говорил полицейский, – воспринимали Капоне как Робин Гуда», и мать повторяла следом: «Правильно, он был как Робин Гуд».

На самом деле Капоне был одновременно и лучше и хуже. К светлой стороне (если не считать рэкет и вымогательство у других бутлегеров и содержателей казино) можно отнести, что Капоне не воровал. Он гордился превращением грабителей и разбойников в полезных членов общества. Конечно, в основном он обирал не богачей, а представителей среднего класса и высокооплачиваемых рабочих, которые могли позволить кружку пива или посещение салуна. Капоне не обижал бедняков: они и так едва могли прокормиться. «Я не знала, что такое соус или стейк, – вспоминала Санта-Руссо Болдуин, одна из девятнадцати детей чернорабочего. – Мы ели только шейные кости. Но было много спагетти – с горохом, фасолью, маслом, поэтому мы не голодали. Отец делал вино. Люди вроде него не заглядывали в пивную кружку, не говоря уже о подпольных салунах, кабаре и азартных играх.

С другой стороны, Капоне не давал нищим сколько-нибудь значительных средств на регулярной основе (помимо приступов благородства).

До Робин Гуда ему было далеко.

Капоне управлял огромной растущей империей благодаря великому таланту управленца, которым восхищались даже критики.

Посетители офиса Капоне в Metropole обнаруживали его в одной рубашке, сидящего за рабочим столом, заваленным бумагами, с одновременно звонящими девятью телефонами. Разговоры с Капоне постоянно прерывались срочными запросами на получение инструкций и различных решений. Однажды Тони Берарди попросил встречи, чтобы сделать несколько фотографий. Он часто боксировал по вечерам в четверг в любительских поединках, проводящихся в тренажерном зале Сильвио Феретти. Тони нравился страстный поклонник бокса Капоне. Прежде чем Берарди открыл рот, Капоне поднял глаза и спросил:

– Тони, ты действительно думаешь, что можешь постоянно меня беспокоить?

– Аль, ради бога, я пришел сделать твои фотографии, а не звать на ринг. Но, если хочешь, пойдем к Сильвио и наденем перчатки.

– Малыш, – вздохнул Капоне с ощутимым сожалением и посмотрел на стол, заваленный бумагами, и на трех-четырех человек, ожидающих ответа босса, – у меня нет на это времени.

Люди из команды восхищались Большим другом, чувствовали себя элитой из-за того, что работали на Капоне. «Капоне нанимает только джентльменов», – хвастался Гарри Доремус, один из ближайших соратников. – Они должны прилично выглядеть, обладать хорошо поставленной речью, а не разговаривать на языке головорезов. Капоне нанимал людей с осторожностью и требовал соответствующего внешнего вида и соблюдения правил поведения.

Капоне любили не только за щедрость. Люди восхищались его могуществом. Однажды у одного из секретарей Капоне возникла телефонная заминка с представителем суда. Взяв трубку, без предварительных переговоров, Капоне произнес имя человека, вызвавшего некоторые проблемы, а затем рявкнул: «Кажется, я уже говорил, что его следует уволить. – Стоящий рядом секретарь услышал какие-то скрипы на другом конце. – Или ты забыл? – продолжал Капоне. – В следующий раз не забывай!»

Вне офиса в общении с людьми Капоне был по-настоящему галантным джентльменом.

«Он всегда прикладывал руку к головному убору, – вспоминала женщина, выросшая в районе, который Капоне посещал во время проверок перегонных установок. – И был образцом вежливости». Иногда она встречала босса в золотых очках, в которых Капоне никогда не фотографировался.

Капоне проявлял вежливость и при общении с полицией. Джозеф А. Рефке был новичком, когда впервые увидел Капоне. «Эй, Джо, – сказал партнер, указывая на огромный припаркованный Сadillac, – это Аль Капоне. – Рефке высунул руку из окна патрульной машины и приветственно помахал: «Привет, Аль!» – «Мы были незнакомы, – вспоминал Рефке, но Капоне махнул в ответ и улыбнулся: «Здравствуйте, офицер!» Казалось, он испытывает к уличным полицейским искреннюю симпатию. «Я ничего не имею против честного полицейского, несущего нелегкую службу, – сказал однажды Капоне. – Кого было нельзя купить, я переводил на места, где они не могли причинить вред. Но не говорите о честности полицейских начальников или судейских. Если они не покупались, то просто теряли работу».

Однажды полицейские получили информацию, что в одном из офисов Капоне на Сауз-Сайде скрывается беглый преступник. В штаб-квартире находились только боевики Капоне, которые при виде полицейских сбросили оружие в кучу. Полицейские гордо предоставили конфискованную артиллерию начальству.

«Вам кто разрешал это делать?! – зарычал капитан. – Живо унесли все обратно!»

В то время стандартная угроза для провинившегося полицейского звучала следующим образом: «Еще одна подобная выходка, и тебя ждет Хегесвич!» Леопольд и Леб оставили там тело Бобби Фрэнкса, рассудив, что его попросту некому будет обнаружить.

Полицейские поняли, что находятся на полпути к Хегесвичу. В отчаянии они направились мириться с Большим другом. «Понимаю, ваш капитан не виноват, – сказал Капоне, – а вы, ребята, ошиблись. Не делайте так больше».