Кэрол познакомилась с Салли на классном часе в восьмом классе. Кэрол, как и Салли, тоже довелось узнать изнанку жизни, однако Салли предпочитала не вдаваться в подробности и убегала от воспоминаний в мир книг. Кэрол жила в двух кварталах от школы, Салли чуть дальше, в четырех-пяти. В семье у Кэрол было десять детей, у Салли же близких родственников было раз-два и обчелся. У Кэрол были и другие друзья. У Салли не было никого, кроме Кэрол, которую ни капельки не заботило, что остальные думают о Салли. Кэрол говорила, что не обращала внимания на якобы под моченную репутацию Салли но, скорее всего, она, в отличие от одноклассников, просто не хотела осуждать Салли. Кэрол восхищалась манерами Салли, ее любовью к чтению и мудрыми суждениями. Салли приводила в восторг свобода Кэрол. Ей так же нравилось общаться с ней, как Кэрол нравилось общаться с Салли.

Папа был прав. Я уже два года знала о грядущей помолвке. Но это не означало, что я выйду замуж за этого ужасного мужчину.

– Я пойду в кухню мыть посуду, – выдавила я. – А вы пока что можете обсудить, сколько я стою.

Прогулки были для Салли отдушиной{170}. Ей нравилось проводить время на свежем воздухе: солнце, море, побережье Джерси. В детстве, до того, как ее похитил Фрэнк Ласалль, Салли часто проводила выходные в городках на побережье — в том же Вайлдвуде и Кейп-Мее. После спасения лишь на пляже ей удавалось позабыть жестокие насмешки, преодолеть переполнявшее душу отчаяние. Побережье не решило бы всех проблем, но, по крайней мере, здесь ей было хорошо.

Я поспешно собрала пустые миски и горшки и вышла из столовой. В кухне я высунулась в окно, чтобы отдышаться. Ни за что не выйду замуж за этого мерзкого типа!

Летом 1952 года Салли с нетерпением ждала начала занятий в старшей школе имени Вудро Вильсона. Ей было пятнадцать, но выглядела она куда старше. Ей хотелось завести новых друзей, найти парня.

А потом в середине августа она в очередной раз поехала в Вайлдвуд.

Глава 9

ДВАДЦАТЬ.

Работа над «Лолитой»

На следующее утро

Летом 1950 года Набоковы не могли себе позволить отправиться в автомобильное путешествие по Америке, однако на следующий год, в июне, Владимир и Вера после окончания весеннего семестра в Корнелле уехали из Итаки{171}. Владимир выставил оценки студентам, занимавшимся у него на курсе европейской литературы; Набоковы освободили дом на Ист-Сенека-стрит, поскольку с осени нашли более дешевое жилье.



30 июня Вера свернула с шоссе 36, и их дряхлеющий «олдсмобиль» покатил по улицам Сент-Фрэнсиса, штат Канзас; распорядок их путешествий давным-давно устоялся: охота на бабочек дотемна — если, конечно, позволяет погода и самочувствие. В дождливые дни (а их в ту поездку выдалось большинство) или когда усталость брала свое, как правило, в середине дня, Набоков работал над рукописью, которую тогда еще называл «Королевство у моря».

Работал Набоков на пассажирском сиденье «олдсмобиля», подальше от шума, доносившегося из-за стены номера в мотеле, защищенный от ливней и бурь, помешавших его занятиям лепидоптерологией. Дмитрий, которому уже минуло семнадцать, присоединился к родителям в Теллуриде, штат Колорадо, — приехал из Гарварда, где закончил первый курс, — и сменил Веру за рулем. Семья колесила по Скалистым горам, Вайомингу, западному Йеллоустону, Монтане и в конце августа вернулась в Итаку.

– Ну что уж тут поделаешь? – Эльзбет погладила заметно округлившийся животик. – Без мужчины ребенок не получится. Я вот радуюсь появлению малыша.



Вера и Набоков охотятся на бабочек

Стояло раннее утро, и я сидела в кухне у моей подруги. В открытые двери и окна задувал приятный ветерок, во дворе было шумно: доносились удары из бондарной мастерской[56] Рупрехта, на винных рядах кричали зазывалы, где-то лаяли псы и скрипели колеса телег.

Набоков неделями охотился на бабочек в Скалистых горах, порой голый по пояс, подставив грудь солнцу, и это не могло не сказаться на его здоровье. Проблемы из-за длительного пребывания на солнце начались после возвращения в Корнелл: тяжелый солнечный удар на целых две недели приковал писателя к постели. «Глупейшая ситуация… получить удар{172} скудного нью-йоркского солнца на стриженой лужайке, — писал Набоков в дневнике. — Высокая температура, боль в висках, бессонница и непрестанная, блестящая, но бесплодная путаница мыслей и образов».

– Но я не хочу замуж за Аберлина! – Я сжала кулаки, не желая успокаиваться. – За этого мерзкого урода!

Летом 1952 года Набоковы поменяли маршрут. Путешествие началось в Кембридже, штат Массачусетс, а не в Итаке, поскольку в весеннем семестре Владимир преподавал в Гарварде (в Корнелле ему дали отпуск для научной работы). К тому же Дмитрий учился в Гарварде, так что Набоковы перебрались в Кембридж еще и для того, чтобы быть поближе к сыну.

Я думала о том, насколько разозлился вчера папа, когда наш гость, покачиваясь, чмокнул меня в щеку на прощание, а я без спросу выбежала из столовой. Отец пришел ко мне в кухню и заявил, чтобы я не смела вести себя так спесиво. Назвал меня неблагодарной упрямицей.

В конце июня, дней через десять после отъезда из Кембриджа, Владимир, Вера и Дмитрий на том же «олдсмобиле», что и в прошлые годы, добрались до Ларами, штат Вайоминг. Дальше они двигались вдоль линии водораздела, не покидая границ штата; Набоков охотился на бабочек. Они проехали по национальному заповеднику Медисин-Боу («по отвратительной проселочной дороге») и к четвертому июля очутились в Риверсайде (где застали «какие-то шумные гулянья»), а к началу августа прибыли в Афтон.

– А ты думаешь, меня папа спросил, хочу ли я замуж за Рупрехта? – Эльзбет опустила руку мне на плечо. – Ты женщина, тут уж ничего не поделаешь. Приходится слушаться либо отца, либо мужа. Но я тебе так скажу – ко всему привыкаешь.

Все это время Набоков продолжал писать на каталожных карточках заметки для романа, который так долго его мучил. Весь прошлый год он оттачивал бытовые наблюдения. Подмечал мельчайшие детали, чтобы точнее изобразить в романе американскую девочку-подростка. Набоков записывал данные о росте, весе, среднем возрасте начала менструации, перепадах настроения, даже «как правильно ставить клистир».

Он выписывал из журналов образцы подростковых словечек: так в «Лолите» появились фразы наподобие «Вот умора» или «С ней не соскучишься», причем звучат они вполне органично, не режут ухо. Чтобы собрать материал для образа мисс Пратт, которая возглавляла школу в Бердслее, Набоков встретился с настоящей школьной директрисой (сославшись на то, что якобы хочет записать к ним дочь).

Подавив вздох, я сделала большой глоток прохладного виноградного сока, которым меня угостила подруга. Если вдуматься, за Рупрехта я бы тоже замуж не захотела. Пусть он и был моложе Аберлина, да и выглядел весьма привлекательно со своими вьющимися каштановыми волосами и мужественными чертами лица, но каждый в городе знал, что стоит ему выпить, как он впадает в ярость. В прошлом году после экзамена на звание мастера гильдии он даже попал под арест за пьяную драку. Только из-за предстоящей свадьбы над ним сжалились и выпустили после всего одной ночи в страже, заставив его выплатить большой штраф.

Однако во время путешествия вдоль водораздела работа над романом продвигалась не так быстро, как рассчитывал Набоков. Учебный год вымотал его сильнее, чем он мог представить. И теперь он приберегал силы для охоты на голубянок: ему даже посчастливилось обнаружить репейницу Vanessa cardui. Наконец пришла пора возвращаться на восток. Дмитрий уже уехал в Кембридж, оставив родителей путешествовать в одиночку по двухголосным шоссе. Скорее всего, на то, чтобы преодолеть 1850 с лишним миль до Итаки, супругам потребовалось около двух недель. 1 сентября 1952 года они вернулись в город, уже в другой, новый дом. К тому времени Набоков прочитал новую заметку о Салли Хорнер, и эта история настолько изменила развитие сюжета «Лолиты», что без нее, может, никакого романа и вовсе не было бы.

– Кроме того, – продолжила Эльзбет, просияв, – после твоей свадьбы мы стали бы соседками, как раньше в Гензегэсхене.

От дома Эльзбет до переулка Шлоссергассе, где находилась мастерская Аберлина, действительно было рукой подать, но я предпочла бы все же каждый раз приходить к подруге с другого конца города, чем жить с этим мужчиной.

ДВАДЦАТЬ ОДИН.

– Но Рупрехт хотя бы хорошо с тобой обращается? – тихо спросила я.

Выходные в Вайлдвуде

– Ох, ну что тут скажешь? Вообще, мы видимся только за едой, да и то в присутствии его подмастерья. А в остальном он проводит все время за работой или в доме своей гильдии. Но мне нравится ходить с ним в воскресенье в церковь: мы не торопимся, наряжаемся, после службы еще некоторое время общаемся там с людьми – вот с тобой, например, всякий раз… – Она со смешком пихнула меня под бок.



– Так значит, вы не ссоритесь?

Кэрол Стартс, лучшая подруга Салли Хорнер. Лето 1952 года

– Ну, иногда ссоримся, конечно. Но вначале вообще все было чудесно, он даже иногда делал мне всякие маленькие подарки. А сейчас его раздражает, что я такая неуклюжая со своим огромным животом, да и по дому не успеваю. Бывает такое, что он на меня срывается за то, что в доме не убрано или я с обедом опаздываю.

Кэрол Тейлор уже не помнит{173}, почему они с Салли в те летние выходные решили отправиться в Вайлдвуд. В середине августа в Кэмдене всегда стояла влажная жара. Кондиционеров ни у кого не было, зато от зноя можно было сбежать на побережье Джерси.

– Он в своем уме? Это ведь и его ребенок тоже, а тебе еще предстоит терпеть боль родов.

И Кэрол, и Салли все лето проработали официантками в аптеке-закусочной «Сан Рей» в соседнем городке, Хаддонфилде. Они были лучшими подругами. Через несколько недель начинался их первый учебный год в старшей школе имени Вудро Вильсона. Так почему бы не выбраться на пару дней в Вайлдвуд?

– Ой, Сюзанна… Не делай вид, что твой брат Грегор не ворчит время от времени. А еще, когда малыш появится на свет, Рупрехт наймет нам служанку, он мне обещал.

Девушки скопили денег на автобусные билеты и в пятницу, 15 августа, отправились на юг: путь длиной в восемьдесят шесть миль занимал полтора часа. К вечеру приехали в Вайлдвуд. Там кипела жизнь: множество молодых людей, как и Салли с Кэрол, решили провести выходные у моря, позагорать на песке, потанцевать. Девушки захватили с собой фальшивые удостоверения личности, согласно которым им уже исполнился двадцать один год. Впоследствии это вызвало недоразумение.

– Обещал?

Салли и Кэрол не пили. Салли вообще не притрагивалась к спиртному, Кэрол могла иногда пригубить вина или пива. Поддельные документы им нужны были вовсе не для того, чтобы купить алкоголь: просто на танцы обычно ходили в ночные клубы вроде «Бамбуковой комнаты», «Волны» или «Болеро», а туда пускали только совершеннолетних. Фальшивые удостоверения личности были у всех кэмденских старшеклассников. Тем более что подделать удостоверение — пара пустяков: едешь в ратушу, получаешь копию свидетельства о рождении размером с удостоверение личности, исправляешь дату рождения, обесцвечиваешь, после чего красишь зеленым пищевым красителем, ламинируешь — и готово: вот тебе фальшивые документы, которые не отличишь от настоящих.

– Ну да. Он у меня иногда бывает по-настоящему заботливым. Любой женщине стоит научиться вести себя со своим мужем. Тогда все будет хорошо. А ты из тех, кто стремится стену головой пробить. Ну конечно же, так дело не заладится.

Салли и Кэрол отправились на пляж, а потом протанцевали всю ночь напролет. В субботу планы подруг разошлись. Потому что в тот день Эдди встретил Салли.

– Что за чушь! – фыркнула я. – Я просто хочу тоже иметь право высказать свои мысли время от времени.



Она снова засмеялась, и я заметила, как округлились ее щеки. Эльзбет всегда была низенькой и пухленькой, но сейчас, во время беременности, стала еще пышнее. Ей это шло.

Летом 1952 года Эдвард Джон Бейкер приезжал в Вайлдвуд практически на каждые выходные. И когда Салли Хорнер впервые его увидела, она, наверное, подумала, что для него развлечения не часть жизни, а сама жизнь.

– Слушай, Сюзанна, Аберлин ведь неплохой мужик. Муж и не должен быть красавцем, в браке важно совсем другое.



– Но мне отвратительно то, как он все время на меня пялится. И постоянно пытается ко мне прикоснуться.

Эдвард Дж. Бейкер в выпускном классе старшей школы, 1950 год

– Так это все потому, что ты ему кажешься такой красивой.

На общих фотографиях класса и снимках из городской газеты глаза Бейкера смеются. Как на традиционном выпускном портрете: одноклассники серьезны не по годам, Бейкер же, с растрепанными темными волосами и приподнятыми бровями, словно и не собирается прощаться с детскими проказами. Его глаза весело блестят на групповых фотографиях многочисленных школьных ансамблей, в которых он играл, начиная от джаз-банда старшеклассников до струнного оркестра и скрипичного квартета. На всех этих снимках он сжимает верный саксофон-сопрано, как легендарный дудочник, готовый увести за собой слушателей на край света.

И я решилась задать ей вопрос, который беспокоил меня больше всего:

Разумеется, фотографии врут. Они лишь мгновенные отражения сложной гаммы мыслей, чувств, отношений. Не стоит искать в них скрытый смысл. Но снимки — все, что нам остается, поскольку Бейкера (в юности его звали Эдди) больше нет, а значит, он не расскажет, о чем думал тогда. Он скончался в 2014 году{174} в возрасте восьмидесяти двух лет в своем родном городе Вайнленд, штат Нью-Джерси.

– А как у вас с Рупрехтом… ну, ночью? В смысле, в постели?

Эльзбет поморщилась.

По крайней мере, по фотографиям ясно, чем он так увлек Салли, которая наконец оказалась готова увлечься мужчиной. Эдвард Бейкер был высокий брюнет двадцати лет; Салли же, хоть и опытной не по годам (тем более что опыт этот она приобрела не по своей воле), было пятнадцать. Она не сказала Бейкеру, сколько ей лет на самом деле; соврала, что семнадцать, и Бейкер впоследствии говорил, что поверил ей, «поскольку она выглядела на этот возраст». Кэрол вспоминала, что Салли «втюрилась» в него с первого взгляда.

– Ну, я просто жду, когда все закончится. Больно только в первый раз, если ты об этом, а потом быстро привыкаешь. Кроме того, как только живот начинает выпирать, мужчина должен оставить тебя в покое. Да и первые сорок дней после родов муж не имеет права к тебе прикасаться, так священник говорит. Еще в воскресенье нельзя, и в праздники, и в пост, когда всем христианам запрещено…

За год дружбы, и особенно в то лето, Салли не раз признавалась Кэрол, что ей очень одиноко и она мечтает найти парня. И что в Кэмдене ей это явно не светит, поскольку все знают о похищении. И парни, и девушки жестоко над ней смеются. Считают шлюхой. Шарахаются от нее.

– Так значит, все плохо? – перебила ее я.

Бейкер же был панацеей от всего этого. Старше ее, высокий, красивый. И коль скоро он поверил, что ей семнадцать, она не станет его разубеждать, не признается, что с осени пойдет учиться в старшую школу имени Вудро Вильсона. Наверное, Бейкер стал для нее надеждой вырваться из мрака. А может, ей просто хотелось развлечься на выходных.

Я сама пару раз целовалась с парнями, и иногда это было приятно, более-менее, а однажды на Предтечи[57] на темной опушке леса позволила Витусу, самому красивому парню в нашем квартале, потрогать меня за грудь. Но все остальное меня пугало.

Они познакомились в субботу на пляже, провели вместе день и вечер, а в воскресенье утром пошли в церковь. «Она показалась мне чертовски милой{175}, — вспоминал Бейкер. — Симпатичная, сдержанная… и явно набожная».

– Не смотри на меня с таким ужасом. Без этого никаких детей не получится.

Если в субботу вечером или в воскресенье утром между ними и было что-то большее, Салли скрыла это от Кэрол. Впрочем, вернувшись с Эдди из церкви, она попросила лучшую подругу об огромном одолжении: не обидится ли Кэрол, если ей придется возвращаться в Кэмден одной? Потому что Салли решила поехать с Бейкером на его блестящем черном «форде» в Вайнленд, где жил Эдди, а там уже пересесть на автобус до дома.

Эльзбет говорила как моя мать! Несколько лет назад я поделилась с мамой своими тревогами и, смущаясь, спросила ее, каково это – возлечь с мужчиной. «Все зависит от мужчины, – уклончиво ответила она, улыбнувшись. – Если у тебя хороший муж, как у меня твой папа, то все происходит, как полагается. Да и в конце концов, ты ведь хочешь детей». Но эти ее слова ничего мне не объяснили.

«Ей ужасно хотелось поехать домой вместе с ним, — вспоминала Кэрол. — Он ей очень понравился».

– И как часто мужчине этого хочется?

Эльзбет сглотнула, улыбка исчезла с ее лица.

Кэрол ответила, мол, конечно, почему нет. С чего бы ей мешать влюбленной подружке. Да и Бейкер казался славным малым: такой точно не обидит Салли. А кроме того, в Вайлдвуд на выходные приехали и другие друзья Кэрол, и у них в машине нашлось для нее место.

– Первые полгода Рупрехт хотел каждую ночь. Но теперь, когда скоро появится ребенок…

– Каждую ночь? – Я потрясенно уставилась на нее. – А если тебе не хочется?

Так что Кэрол спокойно вернулась в Кэмден. Но следующее утро выдалось совершенно иным.

– Я как-то не решилась говорить такое Рупрехту. Но… – Она понизила голос. – Есть некие травы, их можно подмешать мужчине в пиво. От них он чувствует усталость, и ему ничего не хочется. Кроме того, нужно положить под матрас свиток с заклинанием. Я спрашивала у своей повитухи, та мне все это дала, и правда немного помогло.

– Немного, значит… – пробормотала я, качая головой.



Нет, я вообще не хотела ни разу отдаваться Аберлину, не хотела, чтобы он трогал меня, залезал на меня… Нужно предотвратить эту свадьбу во что бы то ни стало.

Глава 10

Эд Бейкер вырулил на шоссе{176}; Салли Хорнер сидела на пассажирском сиденье. Они ехали в Вайнленд, и Салли, должно быть, не помнила себя от счастья. Они не расставались всю субботу и воскресенье. Она влюбилась в него по уши, а он, похоже, в нее. Они поужинали вместе, потом прогулялись по оживленной вайлдвудской набережной. Заметив вдали от ярмарочных зазывал и визжащих детей свободную скамью, присели отдохнуть. Не могли наговориться, может, даже целовались, так что к машине отправились уже затемно. Салли совсем не хотелось с ним прощаться.

В доминиканском монастыре несколько дней спустя

Обычно дорога из Вайлдвуда до Вайнленда{177} занимала сорок минут. Наверное, Эд Бейкер рассчитывал поддать газу, учитывая, что уже было одиннадцать вечера. Или же они спешили на автовокзал, чтобы посадить Салли на последний автобус до Кэмдена. А может, их планы были не столь невинны, и они не хотели, чтобы кто-то об этом узнал.



Около полуночи Эд Бейкер и Салли Хорнер были в семнадцати милях к северу от Вайлдвуда. Навстречу им по двухполосному шоссе двигался автомобиль, и Бейкер переключил фары на ближний свет. Он сжимал руль обеими руками, чтобы удержать машину посередине дороги. В слепящем свете фар встречного автомобиля он заметил что-то сбоку дороги, но не успел увернуться от столкновения.

Генрих тщетно пытался забыться полуденным сном. Вот уже несколько дней его терзала смутная тревога, по ночам не дававшая погрузиться в короткий и без того сон, а днем отвлекавшая от работы. И вызвана она была не только тем, что его постигли все эти неприятности. Региональный собор в Кольмаре, на который собрались представители всех доминиканских монастырей в церковной провинции Тевтония, закончился в этом году скандалом. Как и ожидалось, все снова свелось к старому спору: имеет ли орден право обладать имуществом или нет. Имелась в виду не только личная собственность каждого монаха, которая отходила монастырю после принятия монахом пострига, но и доходы от налогов и сборов, а также пожертвований. К сожалению, сторонники кельнского приора Якоба Шпренгера и главы церковной провинции – оба этих господина были рьяными приверженцами церковной реформы в духе Августина – добились большинства голосов на соборе и угрожали обратиться к самому папе с жалобой на всех противников реформы. И Крамер не сдержался. Он выступил с дерзким заявлением о том, что ни он, ни его собратья никогда не уступят под давлением обсервантов[58], ведь еще Папа Римский Иоанн осуждал сторонников бедности в ордене францисканцев и выдвигал аргумент о том, что собственность – необходимая предпосылка монастырской жизни, а тезис, согласно которому Иисус и апостолы ничем не владели, искажает текст Евангелий и потому является еретическим. «Собственность угодна самому Господу, и с этим согласен и наш великий понтифик!» – выкрикнул Генрих на собрании, когда в зале зашумели. Собравшиеся вокруг него монахи поддержали его бурными аплодисментами, но остальные члены собора разразились неодобрительными возгласами. После этого Крамер со своими немногочисленными сторонниками – приорами монастырей в Аугсбурге, Шпайере и Фризахского представительства от Зальцбурга, а также настоятелями некоторых более мелких монастырей – покинул зал собрания, решив продолжить заседание уже в Селесте. Шпренгер еще и крикнул ему вслед, мол, он, Генрих Крамер, всего лишь обезумевший проповедник, и его упрямство и ярость делают его недостойным должности приора. Последствия этого заявления не заставят себя долго ждать.

Салли даже ничего не почувствовала.



Похоже, его отношения со Шпренгером испорчены навсегда, более того, орден оказался на грани раскола, как это уже случилось с францисканцами. Теперь же Генрих думал о том, следует ли ему воспринимать слова Шпренгера всерьез и кого в этой ситуации поддержит Святой Престол. Якоб Шпренгер был не только знаменитым богословом, но и вдобавок папским инквизитором в диоцезах Майнца, Кельна и Трира. Папа Сикст IV, хоть и был честолюбцем и ценителем роскоши, сейчас уже состарился, и его мало интересовало то, что происходит за пределами Рима.

18 августа 1952 года, в понедельник, вскоре после полуночи{178} полиция штата Нью-Джерси прибыла на место аварии: четыре автомобиля столкнулись в нижней части Вудбайн-роуд, там, где между Норт-Деннис и Вудбайн проходит граница округа (теперь вся эта территория — часть шоссе 78). Бейкер врезался сзади в принадлежавший Джейкобу Бенсону грузовик, припаркованный на дороге, который, в свою очередь, протаранил стоявший перед ним грузовик Джона Рифкина. От удара грузовик Рифкина выбросило на шоссе, где в него врезалась машина, ехавшая следом за «фордом».

Генриху всегда удавалось выпутываться из любых неприятностей. Как тогда в Риме, когда его арестовали за обвинения в адрес императора Священной Римской империи Фридриха: мало того, что Святой Престол вступился за Крамера и того отпустили, – в тот же день папа Сикст IV сделал его инквизитором! У него были связи в курии[59] и несколько влиятельных покровителей в руководстве ордена, этого у него не отнять, и именно это, видимо, так раздражало Шпренгера.

Сотрудник полиции штата Пол Хейлферт сообщил газете Wildwood Leader, что случись столкновение минуты на три раньше, «все было бы куда серьезнее». Потому что Рифкин как раз собирался буксировать грузовик Бенсона, и когда в них влетел «форд» Бейкера, обоих мужчин в машинах не было.

Еще немного поворочавшись в кровати, Крамер наконец-то встал. Может быть, еда была слишком жирной? Сегодня он отобедал в гостевой комнате своего дома. Собственно, после того, как приор отсутствовал несколько дней, ему следовало бы поесть в зале с монахами, но у Генриха не возникало ни малейшего желания видеться с ними. Как странно складывались для него обстоятельства: настоятель любого монастыря должен был бы радоваться, что ничего не отвлекает его и он может позволить себе отобедать в трапезной со своими собратьями, отслужить с ними утреню[60], встретиться в зале собраний… Но Генриха все это не радовало. Он предпочитал оставаться один – в своем крошечном кабинете, в библиотеке, в поездках за пределами монастыря.

Эти три минуты спасли им жизнь. Бейкер сломал левое колено, получил множественные порезы и синяки; на глубокую рану на правой руке ему наложили пятнадцать швов.

Его раздумья прервал стук в дверь. Надев тапочки, Крамер поплелся в коридор и нерешительно остановился у двери.

Салли Хорнер скончалась на месте.

– Ты там, отец приор? – донесся из-за двери стариковский голос.

Спасателям потребовалось два с лишним часа, чтобы достать тело Салли из покореженной машины. Голову ей размозжил задний откидной борт грузовика, от удара пробивший ветровое стекло. Полиция обнаружила фальшивые документы, в которых значилось, что Салли двадцать один год. Поэтому в первом сообщении о гибели ее возраст указали с ошибкой. Но потом журналисты смекнули, кто она, вспомнили, что о ней уже не раз писали в газетах, и указали точный возраст Салли.

– Тут, брат привратник. – Поскольку Генрих следовал примеру своих собратьев и, даже будучи приором, не запирал дверь, его молчание дало бы понять посетителю, что его не следует беспокоить. – Входи.

В свидетельстве о смерти{179}, выданном округом Кейп-Мей через три дня, в качестве причины гибели Салли указали перелом черепа вследствие удара в правую часть головы. Она сломала шею и правое бедро; среди смертельных ранений — раздавленная грудная клетка, повреждения внутренних органов. Коронер даже не стал делать вскрытие.

– Прости, отец приор, что я прерываю твой дневной покой. – Привратник, брат Клаус, выглядел смущенным. – Но у меня для тебя срочное известие.

Лицо Салли оказалось настолько обезображено{180}, что полиция штата решила не вызывать Эллу на опознание: вместо нее в морг поехал Эл Панаро. «Я узнал ее только по шраму на ноге, — признавался он. — Лицо было изуродовано до неузнаваемости».



– Известие? – обеспокоенно прищурился Крамер.

Утром 18 августа Кэрол Стартс разбудил крик матери{181}: «Тебе звонят!» Телефон в доме был только один — в гостиной. Кэрол вскочила и побежала к аппарату. Звонивший держался официально, как полицейский или детектив.

Неужели Шпренгер взялся за дело так быстро?

Он спросил, не провела ли Кэрол прошлый вечер в компании Салли Хорнер.

Привратник протянул ему небольшой свиток – серая невзрачная бумага, на которой обычно писали купцы, а вовсе не пергамент. И даже печати на свитке не было.

— Да, — ответила Кэрол.

Брат Клаус уже собирался уйти, но Крамер попросил его задержаться. Он развязал перетягивавшую свиток нитку и развернул лист. Невзирая на возраст, Генрих все еще мог похвастаться острым зрением, и его взгляд пробежал коряво написанные слова:

— Вы знаете, с кем она была?

«Можна мне пагаварить с вами? сротчна. с благадарнастью, Сюзанна»

— Да, конечно. А почему вы спрашиваете?

Настоятель опустил свиток, чувствуя, как его сердце забилось чаще.

– Кто принес это послание к воротам монастыря?

Кэрол так и не поняла, чего хотел звонивший. Не дожидаясь ответа, девушка повесила трубку, потом снова сняла и набрала номер Салли. Трубку сняла Элла.

– Какой-то мальчонка, из тех, кто прислуживает господам в городе.

— Доброе утро, миссис Хорнер. Где Салли? Она уже встала?

Элла разрыдалась и сообщила Кэрол, что Салли прошлой ночью погибла в автокатастрофе.

– Ты прочел это письмо, брат Клаус?

Кэрол словно впала в прострацию. Она никак не отреагировала на известие о смерти лучшей подруги. Оделась, вышла из дома и направилась прямиком в кинотеатр. «Не помню, что я смотрела. Не помню, в чем я была. Но когда со мной хотели поговорить, я пошла в кино». Потом-то уже она догадалась, что испытала шок.

– Как ты мог подумать такое! Оно… от Шпренгера и его приспешников? – Брат Клаус был верным другом Крамера.

Когда Кэрол вернулась домой, позвонила Элла и подробно рассказала о случившемся с Салли, описала ранения — по крайней мере, те, о которых знала. Лишь положив трубку, Кэрол поняла, что подруги нет в живых, и почувствовала горечь утраты. «Я все глаза выплакала», — признавалась она.

Генрих ободряюще хлопнул его по плечу.

Кэрол не нашла в себе сил спросить у Эллы о бытовой мелочи. В Вайлдвуде они с Салли обменялись любимыми платьями, так что синее платье Кэрол осталось в вещах подруги. Кэрол показалось неправильным спрашивать о нем у Эллы; она и не спросила.

– Нет. Тут один молодой человек попал в беду, возможно, понадобится моя помощь. Пришли ко мне юного брата Мартина, чтобы я продиктовал ему свой ответ.

Однако Кэрол призналась Элле, что знакома с парнем, который увез Салли в последнее роковое путешествие.

Когда дверь за привратником закрылась, Крамер опустился на лавку в прихожей.

Сюзанна! Он даже не думал, что эта юная девушка умеет читать и писать. Но, наверное, ее научил Мартин. А какие трогательные ошибки она допустила при написании письма! Генрих перечитывал ее настойчивые слова вновь и вновь. Неужели мастер Буркхард начал распускать сплетни? А ведь приор сходил к врачевателю сразу после разговора с братом Мартином и вынес Буркхарду суровый выговор. Он заявил мастеру, что запретит тому пользовать монахов в своем монастыре, ежели врачеватель станет распространять слухи о жене Миттнахта; более того, Крамер угрожал подать жалобу в городской совет.

ДВАДЦАТЬ ДВА.

Однако же чем больше он узнавал об этой новой ереси ведьм, тем бо`льшие сомнения одолевали его в связи со смертью Маргариты. Генрих уже не был так уверен в том, что Маргарита выпала из окна в порыве безумия, навеянного злыми чарами неизвестного советника, хотя именно в этой версии случившегося ему удалось убедить священника и мастера-лекаря. Дело в том, что, по его опыту, злые чары наводили только женщины-безбожницы. Да, Крамер хотел помочь Сюзанне и ее семье в этой сложной ситуации, но сейчас он уже сомневался в том, что его решение было правильным. В конце концов, еще в юности Маргарита отличалась некоторым легкомыслием, верно? Что, если на нее не наводили порчу, а она сама, по собственной воле, заключила сделку с дьяволом?

Записные карточки

И вдруг его осенило: мать Маргариты была родом из Кестенхольца и родила своих детей в этой деревеньке неподалеку от Селесты, а ведь именно там шесть лет назад две повитухи были преданы сожжению по обвинению в ведовстве, так? Мартин тоже родился в Кестенхольце, в этом приор был уверен. Что, если одна из тех повитух принимала роды у Маргариты? Возможно, это не просто совпадение. Известно же, что эти злокозненные старухи, служащие Сатане, ищут молодых женщин, стремящихся предаваться земным радостям и потакать вожделениям плоти, а когда находят таких, толкают их на блуд с дьяволом.

Утром 19 августа 1952 года, когда Владимир с Верой должны были пуститься в долгий обратный путь до Итаки, неподалеку от Афтона, штат Вайоминг, Набоков открыл газету{182} и наткнулся на репортаж агентства Associated Press. Возможно, Набоков читал утренний выпуск New York Times, в котором на двенадцатой странице опубликовали сообщение о гибели Салли Хорнер. Или какую-то местную ежедневную газету, в которых сенсационные новости печатали на первой или второй страницах. Не важно, откуда именно Набоков узнал о происшествии: главное — он выписал эту новость на одну из девяноста четырех впоследствии уцелевших карточек к «Лолите».

Вот что там написано{183}:

Генрих вспомнил обвинения, выдвинутые тем двум ведьмам: судьи сочли, что повитухи выкопали из земли мертворожденного ребенка и сварили его тело в котле, чем накликали на округу ненастье. Третья ведьма из ковена[61] за некоторое время до судебного процесса переехала в Нердлинген в Швабии, и хотя судьи и пытались вернуть ее в Кестенхольц, особых усилий к тому они не приложили, поэтому ведьме удалось уйти от правосудия, более того, сейчас она даже работала в Нердлингене городской повитухой. Крамер в то время был в Риме, иначе он, пользуясь своим недавним назначением на должность инквизитора, ни за что не допустил бы такого послабления.


20.viii.52
Вудбайн, Н. Дж. —
Салли Хорнер, 15-летняя жительница Кэмдена, штат Нью-Джерси, которая пробыла 21 месяц в неволе у немолодого нарушителя нравственности, погибла в дорожной аварии в ночь на понедельник… Салли исчезла из родного Кэмдена в 1948 году, и до 1950‑го о ней не было известий; вернувшись, она поведала душеистязательную (sic!) историю о том, как провела 21 месяц рабыней 52-летнего Фрэнка Ласалля, который перевозил ее из штата в штат.
Механика Ласалля арестовали в Сан-Хосе, Калиф….он признал вину по (двум) обвинениям в похищении и был приговорен к 30-35 годам тюрьмы. Судья, вынесший приговор, назвал его «моральным калекой».


И как только эти разжиревшие ленивые советники и судьи не понимали, что в таких преступлениях речь идет не об отдельных, не связанных между собою, случаях? Как они могли не видеть, что за этими злодеяниями кроется гнусный заговор, неприметно распространившийся по всем землям, невзирая на их границы? Почему никто не понимал, сколь огромна эта угроза?

Эта карточка — доказательство того, что Набоков знал о деле Салли Хорнер. Того, что ее история привлекла внимание писателя и мытарства Салли послужил и прообразом злоключений Долорес Гейз. Не очень понятно, когда именно Набоков узнал о Салли Хорнер: то ли из заметки, которую прочел в августе 1952 года, то ли он, как все, кто читал репортажи в марте-апреле 1950 года, изумился, осознав, что после спасения Салли прожила всего два года.

Нужно непременно выяснить, принимала ли у Маргариты роды одна из тех повитух. И уже не важно, выбросилась ли она из окна из-за болезни или же обезумела от связи с дьяволом: нельзя было хоронить ее в освященной земле, в этом Крамер был уверен!

На исписанной спереди и сзади карточке встречаются зачеркнутые обороты, которые впоследствии вошли в текст «Лолиты». Набоков вымарал «нарушителя нравственности» и «рабыню» — слова, которые употребляет Гумберт Гумберт, пытаясь убедить Лолиту, что «белиберда», которую они прочитали в газете, никак не связана с их отношениями «отца и дочери». Карточка пестрит орфографическими и прочими ошибками, самая примечательная из которых — слово «душеистязательный»: видимо, Набоков хотел написать «душераздирающий», но ошибся.

Сам того не заметив, он вскочил с лавки и стал расхаживать по комнате. А потом ему в голову пришла другая мысль: нет, главное сейчас – не действовать поспешно. Генрих остановился. Нельзя навлечь на себя насмешки всего честного народа, особенно местных советников, а ведь именно так и случится, если он вдруг заявит, что передумал. Кроме того, утаивание правды может пока что сыграть ему на руку.





Глава 11

Карточка, на которую Набоков выписал опубликованную агентством АР историю гибели Салли Хорнер

Селеста, Эльзас, весна 1441 года

Вверху карточки Набоков приписал: «по возвращении в Зач. Ох.?… в газете?» По мнению Александра Долинина{184}, Набоков имел в виду эпизод (часть II, глава 26), в котором Гумберт возвращается в Брайсланд и в библиотеке переворачивает «огромные и хрупкие страницы тома, черного, как гроб», подшивок местной газеты за август 1947 года. Гумберт ищет собственную фотографию в виде «Портрета Неизвестного Изверга… на темном моем пути к ложу Лолиты» в гостинице «Зачарованные Охотники»; видимо, Набоков планировал, что в этом «фолианте рока», как метко называет его рассказчик, Гумберт Гумберт должен наткнуться на известие о гибели Салли Хорнер.



Впоследствии Набоков отказался от этой мысли. История похищения Салли Хорнер пронизывает весь текст «Лолиты», заставляя читателя мучительно отыскивать ее следы — хотя, конечно, большинство не утруждает себя поисками.

Этим воскресным вечером брат Генриха Ганс и подмастерье Вольфли отправились выпить пива в кабаке, а значит, Генриху придется ужинать с двумя женщинами одному. Он уже подмел в мастерской и как раз собирался аккуратно разложить колодки[62] по размеру в ряд за досками, когда в открытую дверь украдкой заглянула из переулка его мать. Она молча наблюдала за сыном, и Генрих почувствовал охватившую его горечь. Мать настолько не доверяла ему, что считала, будто он ни с чем не справится без ее присмотра. Он сделал вид, что не заметил ее.



Наконец женщина вошла в зал мастерской.

– Пойдем со мной в кухню, Генрих, – тихо сказала она.

Время от времени набоковеды поднимают вопрос об альтернативном окончании «Лолиты». Якобы на самом деле Долорес Гейз не знакомится с Диком Скиллером, не беременеет и не умирает в родах в неполные восемнадцать лет, а гибнет в четырнадцать с половиной. И вся ее короткая трагичная взрослая жизнь — не более чем галлюцинация Гумберта Гумберта, фантазия, в которой он пытается придумать романтическое окончание для истории погубленной им девочки.

Он не мог разобрать, что слышалось в ее голосе – угроза или благосклонность.

В этой версии получается, что непосредственно Гумберт Гумберт не виновен в ее смерти, а следовательно, может тешить себя иллюзией, что Долорес пусть недолго, но была по-своему счастлива. Более того: их отношения насильника и жертвы превращаются в истинную любовь. Гумберт убеждает себя в том, что желал Долорес не потому, что она соответствует образу нимфетки, порожденному его детской одержимостью Аннабеллой Ли, а потому, что испытывал к ней подлинные чувства.

Мальчик послушно последовал за ней по узкой лестнице. Его тетка сидела в кухне за столом и нарезала овощи к ужину. Генрих хотел сесть рядом с ней на лавку, но мать удержала его, схватив за запястье. Он был ниже ее на голову, впрочем, его мать и сама была невысокой, зато пузатой, как бочка.

Если эта теория верна (чего Набоков, разумеется, ни разу не подтвердил и не опроверг), последний визит Гумберта в Рамздэль обретает дополнительную остроту. Незадолго до того, как автор вскользь упоминает о Салли Хорнер и Фрэнке Ласалле (проверенное средство, чтобы донести до читателя истинный смысл фрагмента текста), Гумберт Гумберт ходит по Рамздэлю, вспоминая тот первый — роковой раз, когда он увидел Долорес Гейз. Проходя мимо прежнего своего дома, Гумберт видит вывеску «Продается» с привязанной к ней черной бархатной лентой для волос. И тут он замечает, что с газона «смуглая, темнокудрая нимфетка лет десяти… глядит на меня с чем-то диким в завороженном взоре больших черно-синих глаз».

– Я только что встретила у церкви господина учителя, – начала она. – Он был очень учтив со мной, даже улыбнулся.

Эта девочка — смесь Лолиты и Салли: глаза ее того же оттенка, что у Салли (ну, почти). Гумберт продолжает: «Я сказал ей два-три милых слова, совершенно невинных, — старомодный комплимент, вроде «какие у тебя прелестные глаза», но она поспешно попятилась и музыка оборвалась, и весьма вспыльчивого вида черноволосый мужчина, с блестящим от пота лицом выскочил в сад и грубо уставился на меня. Я, было, хотел представиться, но тут, с тем острым смущением, которое бывает во сне, я увидел что на мне запачканные глиной синие рабочие брюки и отвратительно грязный дырявый свитер, ощутил щетину на подбородке, почувствовал, как налиты кровью мои глаза, глаза проходимца…»

От волнения у Генриха пылали уши. Наверное, мать говорила с учителем о том, как прошел его вступительный экзамен в гимназию, который Генрих сдавал на прошлой неделе.

Лишь здесь, практически в самом конце романа, Гумберт Гумберт задумывается о том, какое впечатление производит на других. Он вдруг понимает, «как, должно быть, выглядит в глазах вечных своих присяжных: детей и их защитников». Он вмиг лишается небрежного велеречивого шарма, спокойного лоска. Гумберт предстает перед нами чудовищем и сам сознает, что он таков. А убив Клэра Куильти за то, что тот увез Долорес которая, по мнению Гумберта, принадлежала ему по праву, — лишается последних крупиц морали.

– И что… что он сказал? – пролепетал мальчик.

– Ты сдал экзамен. Причем сдал лучше всех!

Трактовку образа Салли Хорнер в «Лолите» Долинин интерпретирует снисходительно: он утверждает, что местами, в том числе в композиции второй части, просматривается прототип. Исследователь пишет, что Набоков скорее «хотел, чтобы мы помнили и жалели бедную девушку, чье украденное детство и безвременная кончина помогли породить его (а не Гумберта Гумберта) Лолиту — подлинную героиню романа, скрытую за самовлюбленным многословием повествователя».

Мать вдруг притянула его к своей пышной груди и сжала в объятиях. У Генриха слезы навернулись на глаза. Он уже не помнил, когда мать обнимала его в последний раз.

Жалость, о которой говорит Долинин, возникает в сцене последней встречи Гумберта и Долорес. Она замужем, беременна, ей уже семнадцать, у нее «уже не детские вспухшие жилы на узких руках». Теперь она слишком взрослая — на его извращенный вкус, — и тут он наконец понимает (о чем опять же замечает мимоходом), как жестоко ее осквернил и измучил сколько горя ей причинил: «Поскольку не доказано мне (мне, каков я есть сейчас, с нынешним моим сердцем, и отпущенной бородой, и начавшимся физическим разложением), что поведение маньяка лишившего детства северо-американскую малолетнюю девочку, Долорес Гейз, не имеет ни цены ни веса в разрезе вечности — поскольку мне не доказано это (а если можно это доказать, то жизнь — пошлый фарс), я ничего другого не нахожу для смягчения своих страданий, как унылый и очень местный паллиатив словесного искусства».

Но уже в следующее мгновение она оттолкнула ребенка и влепила ему две оглушительные пощечины, слева и справа, да с такой силой, что он отлетел к лавке и ударился спиной о край стола. Выпрямляясь, Генрих вскрикнул от боли.

Прозрение Гумберта согласуется с заметкой, которую Вера сделала в дневнике в 1958 году{185}, на следующий день после того, как «Лолиту» опубликовали в Америке. Вера с восторгом упоминала, что в газетах роман по большей части хвалят, что книги быстро раскупают, однако ее печалило, что критики кое-чего не замечают. «Мне бы хотелось, чтобы хоть кто-то увидел, с какой нежностью описана ее детская беспомощность, ее трогательная зависимость от ужасного ГГ, ее душераздирающая отвага».

– И не смей реветь, размазня! – прошипела мать. – Это тебе за то, что ты не спросил у меня разрешения сдавать экзамен. Как ты мог пойти в гимназию тайком, у меня это просто в голове не укладывается!

– Но ты бы мне не разрешила! – простонал мальчик. Щеки у него горели, а спина болела так сильно, что он не мог стоять прямо.

– Это уж точно! – невозмутимо вмешалась в их разговор тетка. – Возомнил о себе невесть что, умник какой выискался, ишь, нос задрал.

Мать схватила его за локоть и потянула к лестнице.

Нужно отдать Набокову должное: сквозь дымку эгоцентричности рассказчика все же проступают подлинные черты характера Долорес — взбалмошной, сложной, незрелой. Она вовсе не «очаровательная проказница, которую возвышает над обычной жизнью лишь особая любовь»{186}. Она отлично играет в теннис, не лезет за словом в карман («Ты что-то очень книжно выражаешься, милый папаша»), и когда ей наконец удается сбежать от Гумберта с Клэром Куильти, она хватается за эту возможность, чтобы выжить. Любой жребий лучше жизни с ее отчимом.

– А ну пошел в спальню! До завтрашнего утра видеть тебя не желаю!

И плевать, что потом она сбежит и от Куильти, который хотел снимать ее в сценах группового секса в порнографических фильмах. Плевать, что Долорес «довольствуется» Диком Скиллером, материнством и семейной жизнью, которая, увы, продлится недолго. Зато у нее будет свобода и независимость самостоятельно принимать все эти решения — свобода, которой под властью Гумберта Гумберта она не знала.

Генрих с трудом поднялся по лестнице, шаг за шагом преодолевая ступени.

Из-за этих решений, скорее всего, Вера так похвально отозвалась о Долорес в дневнике, а сам Набоков назвал Лолиту{187} вторым (после Пнина) из своих персонажей, чей характер вызывает у него восхищение.

– А господину учителю я сказала, что ни в какую гимназию я тебя не пущу! – крикнула мать ему вслед.

ДВАДЦАТЬ ТРИ.

– Тогда я пойду к доминиканцам в монастырь! – вне себя от ярости завопил Генрих, поворачиваясь к ней.

«Чертовски милая девушка»

– Ха! У нас нет денег, чтобы заплатить за твое послушничество! – злобно рассмеялась мать. – Ты не какой-нибудь там господский сынок!

Больше не проронив ни слова, Генрих поплелся в свою спальню. Он гордился тем, что сумел не расплакаться.

21 августа 1952 года, через три дня после аварии, в которой погибла Салли Хорнер, газета Vineland Daily Journal опубликовала на первой странице интервью{188} с Эдвардом Бейкером. Он признавался, что «озадачен вниманьем публики» в связи со смертью Салли. «Мы с ней раньше никогда не встречались. Она не говорила, бывала ли в Вайлдвуде, но у меня сложилось впечатление, что она там впервые». Бейкер сообщил, что сам ездил в курортный городок «практически каждые выходные». В пятницу, 15 августа, пораньше ушел со стекольного завода Kimble, где работал учеником механика. На следующий день Бейкер познакомился с Салли «и еще кучей парней и девушек… Мы с Салли в основном проводили время с ними».

Застонав от боли, он вытянулся на кровати, которую делил со своим братом и подмастерьем, если только Вольфли не прокрадывался в постель к матери Генриха, совершая с ней то ужасное. У мальчика заурчало в животе от голода. Он ненавидел свою мать, он ненавидел свою тетку. Отец ни за что не запретил бы ему учиться, в этом Генрих был уверен.

Он настаивал, что в новостях об аварии писали неправильно. «Владелец грузовика, в который я влетел, [Бенсон], утверждал, что он будто бы стоял на обочине. Но я‑то ехал явно не по обочине, и мой тормозной след это докажет. Тот, кто ехал за мной, не увидел грузовик даже в свете моих фар и тоже в него врезался». Бейкер признавался: его спасло лишь то, что он обеими руками сжимал руль, который во время столкновения сломался.

От монастыря доминиканцев неподалеку донесся колокольный звон к повечерию[63]. Мальчик воспринял его как Божье знамение – ему нужно стать монахом. Это точно. И в гимназию он будет ходить, даже если мать станет избивать его за это. Одно он знал наверняка – он хочет вырваться из этого мерзкого нищего дома, из этого тесного мрачного переулка, упирающегося в высокую городскую стену. Нет, он больше ничему не позволит преградить его жизненный путь.

Происшествие три дня обсуждали в новостях от побережья до побережья, и это досаждало Бейкеру: он хотел объяснить, что на самом деле было между ним и Салли. «Она показалась мне милой девушкой. После аварии в некоторых репортажах нас выставили чуть ли не распутниками. Так вот: ничего такого не было… Мы не «обжимались» в машине. В противном случае погиб бы я, а не она».

Известие о прошлых злоключениях Салли и вовсе ошеломило Бейкера. «Никто из нас понятия не имел, что это та самая девушка, которую похитили четыре года назад. С чего бы нам об этом помнить?» И это при том, что новость об освобождении Салли опубликовали газеты по всей стране, в том числе и Daily Journal, да еще и на первой странице.

Глава 12

Ему не верилось, что Салли на самом деле была такой юной. «Она мне сказала, что ей семнадцать. Может, у нее и было с собой свидетельство о рождении, в котором указано, что ей двадцать один, но я его не видел. Кто же спрашивает метрику у девушки, с которой идет на танцы?»

Конец июля 1484 года

Репортеры Daily Journal пообщались и с матерью Бейкера, Мэри Янг. Вскоре после аварии сын позвонил ей. «Сказал, что лучше бы он сам погиб вместо ни в чем не повинной девушки. Он был совершенно убит». Еще Бейкер рассказал матери, какой милой была Салли и как ему понравилось, что она даже в Вайлдвуде в воскресенье отправилась в церковь. Он никогда не смирится с тем, что «она погибла из-за того, что хотела, чтобы он отвез ее в Вайнленд».



И у Бейкера, и у его матери были свои причины защищаться. После того как Бейкеру после аварии оказали помощь в больнице{189} имени Бёрдетт Томлин в Кейп-Мее, полиция арестовала его по обвинению в убийстве по неосторожности. 20 августа Бейкера выпустили под залог в 1 000 долларов, который внес его отчим, Джеймс Янг. В газетных заметках о происшествии о Бейкере отзывались сочувственно, подчеркивали, что он не виноват в аварии; это могло помочь ему в суде.

Невзирая на вечерний час, в переулке царили духота и зной, когда я, как мы и договаривались, вышла из дома после звона к вечерне и миновала наши ворота. От дубильных ям неподалеку исходило зловоние, усиливавшееся на жаре, но, как и все в нашем квартале, я к нему привыкла.

Однако против него свидетельствовало то, что авария была для Бейкера не первой{190}. Всего лишь годом ранее в Ньюфилде, в четырех милях к северу от Вайнленда, Бейкер за рулем машины, принадлежавшей его матери, Мэри Янг, на красный сигнал светофора врезался в другую машину. Бейкер тогда тоже отделался легкими ушибами. Как и Мэри, которая сидела рядом с ним.

В нашем городе жило много дубильщиков, использовавших для своего ремесла корьё[64] из раскинувшихся в округе каштановых лесов.



До церкви в монастыре доминиканцев было недалеко, и в такую погоду я могла не торопиться. На всякий случай перешла на другую сторону улицы, чтобы не проходить мимо открытой двери папиной лавки. Собственно, звон к вечерне в окрестных храмах должен был напомнить мирянам[65], что пора оканчивать свой труд на сегодня, но почти никто в городе не придерживался этого предписания, тем более таким жарким летним вечером. Отец стоял перед складным столом у окна и что-то писал, в глубине лавки я заметила Грегора, но не смогла разглядеть его. Ни папа, ни Грегор не должны узнать, куда я иду.

Похороны Салли Хорнер{191} состоялись 22 августа, через четыре дня после ее кончины. Более 300 человек пришли в похоронный дом Фрэнка Дж. Леонарда, расположенный по адресу Бродвей, 1451, чтобы отдать дань уважения погибшей. Гроб Салли утопал в цветах, принесенных скорбящими.

Мне хватило уже того, что Мартин принялся донимать меня своими расспросами, когда принес ответ настоятеля:

Похороны прошли в камерной обстановке. На кладбище Эмлиз-Хилл в Крим-Ридж{192} отправились лишь члены семьи, в том числе Элла, Сьюзен, Эл Панаро, кое-кто из кузенов и тетушек. Останки Салли погребли на фамильном участке Гоффов.

– Что тебе нужно от отца приора? Почему вы с ним встречаетесь в нашей церкви?

Я лишь молча покачала головой.

Для Кэрол Старте похороны стали сущим кошмаром{193}. Она сидела одна в углу на скамье. Элла и Сьюзен сперва попросили не закрывать гроб, чтобы желающие могли проститься с Салли. «Мне ужасно хотелось на нее посмотреть. Но когда я ее увидела, у меня едва не разорвалось сердце», — вспоминала Кэрол. Почувствовав, что больше не выдержит, девушка улизнула с панихиды и отправилась домой.

– Это из-за мамы, Сюзанна? Ты можешь поговорить со мной об этом. Или ты мне не доверяешь?

После смерти Салли Кэрол не появлялась в школе целую неделю. «Не было сил. Мне еще никогда не было так тяжело». Первая утрата на всю жизнь оставила отпечаток в ее душе. В старости на похоронах друзей Кэрол рыдала уже открыто и так бурно, что окружающие диву давались. «Порой я слышала «И что она так убивается, они же просто дружили». И про Салли мне такое говорили. Мол, надо смириться и жить дальше. Но я не хотела смиряться. Я хотела горевать. И когда наконец оправилась от шока, так и сделала».

– Нет, дело совсем в другом. А теперь оставь меня. Может быть, я тебе как-нибудь в другой раз расскажу.



И на этом мы с ним расстались.

Фрэнк Ласалль в последний раз напомнил о себе родным Салли{194}. Утром в день похорон они обнаружили, что он прислал цветы. Но Панаро настояли, чтобы этот букет у гроба не ставили.

С Мартином я ни за что не смогла бы поговорить об этой ненавистной мне помолвке. Как и все в нашей семье, он считал, что дочь обязана покориться решению своих родителей выдать ее замуж, по крайней мере если ее жених – достойный человек.



В городе царило оживление – после полуденного зноя люди наконец-то отважились выйти на улицу. В переулке Хаммергассе я увидела Эльзбет. Она бросила взгляд в мою сторону, но затем поспешила дальше, будто не узнала меня.

Первое заседание суда, связанное с аварией{195}, в которой погибла Салли Хорнер, состоялось 26 августа, во вторник. Продолжалось оно более двух с половиной часов. Полный протокол заседания не сохранился, однако в уцелевшем приложении к нему говорится: Бейкер заявил суду, что не признает себя виновным в неосторожном вождении автомобиля, и судья Томас Сирз снял с него это обвинение.

– Эльзбет, подожди! – крикнула я ей вслед.

Только когда я догнала ее, моя подруга оглянулась.

Однако правоохранительные органы штата Нью-Джерси вовсе не собирались дать Бейкеру легко отделаться: за первым судебным заседанием последовал ряд новых обвинений, разбирательств и приговоров. Прокуроры даже обвиняли Бейкера в «управлении автомобилем, детали которого не отвечают требованиям закона»: в данном случае речь шла о несертифицированных рассеивателях фар ближнего света. Полиция сообщила репортерам Vineland Daily Journal, что передние фары машины Бейкера «частично загораживало устройство, которое он приобрел и установил на другие фонари».

– А, это ты. – Она сделала вид, что удивлена. Над левой бровью у нее виднелся синяк.

Но самое серьезное обвинение{196} выдвинула расширенная коллегия присяжных округа Кейп-Мей. 3 сентября 1952 года Бейкера обвинили в «убийстве Салли Хорнер по неосторожности посредством автомобиля», указав, что он действовал «небрежно и неосторожно, с явным и преднамеренным неуважением к правам и безопасности других… и в ущерб безопасности и достоинству государства и правительства».

– Что с тобой случилось? – испуганно спросила я, указывая на ее лицо.

Через неделю{197}, 10 сентября, Бейкер заявил судье Гарри Таненбауму, что не признает себя виновным. Кэрол вызвали в качестве свидетельницы{198}, чтобы она подтвердила, что действительно дружила с Салли, а заодно и дала показания касательно фальшивого удостоверения личности. В целом этот день она помнит смутно, однако поведение Бейкера навсегда врезалось ей в память.

– Ничего страшного. – Эльзбет отмахнулась. – Упала. Так глупо, споткнулась о метлу.

«Он держался очень высокомерно, — рассказывала мне Кэрол. — Отпускал какие-то дикие замечания вроде того, что длина зала суда всего тридцать футов, а должна быть сто. Я и тогда не поняла, что он имел в виду, и сейчас не понимаю». Однако замечание о площади зала заседаний настолько ее задело, что во время беседы она повторила мне его трижды. По мнению Кэрол, это доказывало, что Бейкер не воспринимал процесс всерьез. «Он знай себе посмеивался. Вел себя по-идиотски», — чем возмутил ее до глубины души. «Я его ненавидела, ведь это он был за рулем и попал в аварию, в которой погибла моя подруга».

– А малыш?

– С ним все в порядке. – Она натянуто улыбнулась. – Вот попробуй, пинается без передышки, явно уже наружу выбраться хочет.

Возможно, Кэрол огорчил приговор, который вынесли лишь в январе 1953 года. Судья Таненбаум снял с Бейкера обвинения{199} в убийстве по неосторожности посредством автомобиля (в отрывочных протоколах заседаний не указано почему), а заодно и в использовании несертифицированных рассеивателей фар ближнего света.

Я опустила ладонь на ее туго обтянутый платьем живот и действительно почувствовала, как ребенок двигается.

Однако проблемы с законом на этом для Бейкера не закончились. Ему пришлось выдержать ряд разбирательств по гражданским искам{200}. Сохранившиеся протоколы, как и в случае с заседаниями уголовного суда, скупы на подробности и полны пробелов. Зато основные детали слушании по запутанным солидарным искам публиковали и в Cape Мaу County Gazette, и в Camden Courier-Роst.

– Какая прелесть… – пробормотала я, не зная, завидовать Эльзбет или волноваться за нее. – Пройдешься со мной немного? Мне нужно к доминиканцам.

Все пять исковых заявлений рассмотрели за одну неделю начиная с 21 мая 1953 года. Доминик Каприони, владелец автомобиля, который в ночь гибели Салли Хорнер ехал сразу за «фордом» Бейкера, подал иск против Джейкоба Бенсона, владельца припаркованного грузовика, в который врезались Бейкер и Каприони. Последний также подал иск на 13 000 долларов за возмещение убытков — против Бейкера и его матери, Мэри Янг, поскольку «форд», на котором ехал Бейкер, принадлежал ей. Бенсон, в свою очередь, подал иск против Бейкера и Каприони (впрочем, денег не требовал), а Бейкер и Янг подали иск против Бенсона на сумму в 52 500 долларов. Последним и самым важным с гражданской точки зрения стал иск Эллы Хорнер против Бейкера, Янг и Бенсона — на 50 000 долларов.

– Нет. Я, к сожалению, тороплюсь. Меня повитуха ждет.

Эта путаница исков{201}, которые разбирал судья высшего суда Элмер Б. Вудс, отчасти объясняет, почему в первый день заседание было признано несостоявшимся из-за нарушения процессуальных норм: кто-то заметил, что во время перерыва член коллегии присяжных разговаривает со свидетелем. Новое заседание длилось два дня{202} и неожиданно завершилось 28 мая 1953 года мировым соглашением сторон. Сколько получил каждый из истцов (а некоторые выступали еще и ответчиками), неизвестно.

– Когда роды?

Процесс против Бейкера закончился, однако формально власти округа Кейп-Мей закрыли дело лишь 30 июня 1954 года.

– Повитуха говорит, и месяца не пройдет.

– Ты обязательно должна меня позвать. Обещаешь?

В графе напротив его имени{203} в тот день значится «nolle pros», то есть прекращение производства дела. В конце концов органы уголовного правосудия признали автокатастрофу, в которой погибла Салли Хорнер, несчастным случаем.

– Обещаю.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ.

Мы обнялись на прощание, и я провела ее взглядом до церкви Санкт-Фидес[66]. Эльзбет ступала тяжеловесно, как это бывает у беременных, и мне показалось, что она очень устала. Кроме того, судя по всему, она что-то скрывала от меня. Это как-то связано с ее синяком?

Ласалль в тюрьме

Остановившись у городского колодца перед монастырской церковью, я прислушалась к пению монахов, доносившемуся наружу. Настоятель просил передать мне, чтобы я дожидалась его в нефе, пока не закончится вечерня. Помедлив, я прошла к воротам – мирянам позволялось входить сюда днем – и приоткрыла створку. Сердце колотилось у меня в груди. Правильно ли я поступаю, решив посоветоваться по этому вопросу со старым монахом?

Сидеть Фрэнку Ласаллю предстояло долго, а значит, родные Салли Хорнер могли наконец забыть о ее похитителе. А вот судебной системе штата Нью-Джерси в этом смысле повезло меньше. Несмотря на то что Ласалль признал себя виновным и даже отказался от адвоката, он все равно надеялся отыскать способ выйти из тюрьмы, сделав ставку на несообразные выдумки о том, как они жили с Салли. В отличие от Гумберта Гумберта, пытавшегося придать собственным иллюзиям о том, что он якобы образцовый отец, некий высший смысл, Ласалль придумал примитивное, тривиальное и удручающе банальное объяснение своему поступку.

Внутри царила приятная прохлада, надо мной высился роскошный свод главного нефа. В последний раз я была здесь еще ребенком, когда Мартин принимал постриг. Я повернулась в сторону алтаря, пытаясь различить голос брата в звучном хоровом пении. Отсюда монахов не было видно, их скрывал каменный леттнер[67], зато лучи вечернего солнца били в круглое витражное окно над клиросом и под ноги мне стелились разноцветные тени. Как же это было красиво! Таинственные благозвучные песнопения окутывали меня, будто защитный кокон. Я сразу успокоилась.

Он подал запрос в суд округа Мерсер (под юрисдикцией которого находилась тюрьма штата в Трентоне) и получил постановление о необходимости доставить его в суд для выяснения правомерности содержания под стражей{204}. Суть первой жалобы Ласалля заключалась в том, что он не давал согласия на экстрадицию из Калифорнии, следовательно, его перевезли в Кэмден против воли. Выступая с длинным заявлением на заседании суда округа Мерсер, состоявшемся 24 ceнтября 1951 года. Ласалль также заявил, что «не признавал вину перед судьей Палезе в Кэмдене», а значит, «его лишили свободы без надлежащих правовых процедур».

Протоколы этого заседания не сохранились, однако результаты разбирательства по делу о якобы незаконном содержание Ласалля под стражей я обнаружила в ходатайстве, которое задним числом приложил к делу Митчелл Коэн, прокурор округа Кэмден: отрицая тот факт, что на открытом судебном заседании в апреле 1951 года признал себя виновным в похищении и насильственном удержании Салли, Ласалль тем самым дал ложное показание под присягой.

Кроме алтаря с распятием, перед которым проходила служба для мирян, в боковых нефах слева и справа находилось две капеллы с другими алтарями[68] – одна была посвящена святому Себастьяну[69], пронзенному стрелами, вторая же – Богоматери. Туда-то я и направилась, любуясь изумительными иконами, на которых было изображено Благовещение, рождение Иисуса и поклонение волхвов. Я так погрузилась в созерцание, что не заметила, как пение затихло.

Председательствовал на процессе окружной судья Ричард Хьюз, будущий губернатор штата Нью-Джерси и председатель Верховного суда. Лжесвидетельство Ласалля привело его в ярость{205}. Хьюз заявил: «Я сомневаюсь, что вы досидите до конца первого срока, но если и так, я выношу еще один приговор. Подав без малейших на то оснований прошение о выяснении правомерности вашего содержания под стражей, вы тем самым попытались ввести суд в заблуждение и воспрепятствовать надлежащему отправлению правосудия». Хьюз назначил Ласаллю дополнительные 30 дней срока заключения в тюрьме округа Мерсер.

– Слава Иисусу Христу!

Негодование, которое поступок Ласалля вызвал у судьи Хьюза, усугублял тот факт, что в последнее время заключенные все чаще стали выступать в роли собственных адвокатов, причем врали без зазрения совести. «Суд всегда готов внимательно рассмотреть случаи правопоражения, — писал Хьюз, — однако заключенные злоупотребляют этой привилегией, подавая заявления под присягой, в которых содержатся ложные сведения. Это необходимо прекратить».

Обвинение в неуважении к суду не отбило у Ласалля охоты к апелляциям. В 1952–1955 годах он подал целый ряд заявлений и частных ходатайств{206}. Эти документы — не только единственное сохранившееся свидетельство того, что было у него на уме во время и после похищения Салли, но и примечательный образец сознательного обмана, фальшивой истории. От власти, которую он имел над Салли, от умения заставить других поверить в свою ложь не осталось и следа после того, как в марте 1950‑го Ласалля арестовали. Однако он продолжал врать — быть может, от отчаяния.

Услышав голос приора, я обернулась.

В апелляционных жалобах Ласалль игнорирует тот факт, что Салли — не его дочь и никогда не была ею. Он упорно называет ее «Флоренс Хорнер Ласалль, внебрачная дочь»: видимо, Ласалль читал кое о каких судебных прецедентах и был уверен, что «отца не могут обвинить в похищении [sic!] собственного ребенка».

– Во веки веков, аминь, – как и полагалось, ответила я и невольно присела в поклоне – столь величественно выглядел брат Генрих в складчатой длинной рясе с широкими рукавами и опущенным капюшоном.

Он плетет неуклюжие небылицы: дескать, в январе 1948 года жил в Кэмдене, но «не с семьей», и «поступал так, как считал правильным, то есть давал достаточные суммы денег бывшей гражданской жене на содержание и заботу о дочери», а завидев Салли «за полночь одну на улице, давал ей денег и велел идти домой». Ласалль умолчал о том, что 15 января 1948 года его условно-досрочно освободили из тюрьмы, где он отбывал срок по обвинению в изнасилованиях, а заодно и о том, что знать не знал Эллу Хорнер и уж тем более никогда не состоял с ней в гражданском браке. И совершенно точно не встречал Салли ночью одну на улице, не давал ей денег и не отправлял домой.

Родной дочери, Маделин, Ласалль признавался, как в апелляционных жалобах, так и лично, что действительно похитил Салли, чтобы спасти ту от матери, которая «вечно шлялась по мужикам или валялась с ними дома в койке», а заодно и приводил слова

Выпрямившись, я напряженно огляделась, опасаясь, что мой брат последовал за приором. Но монахи, видимо, вернулись в свои кельи, пройдя, как я знала от Мартина, в отдельный выход из церкви.

Салли, которая ему якобы признавалась: «Матери совершенно наплевать, что из меня получится. Она меня вообще ненавидит, одежду никогда не покупает, не заботится [sic!], и ее никогда нет дома».

Такие вот сказки о любящем отце Ласалль рассказывал Маделин, дочери, которая выросла без него: он описывал, как ездил в Филадельфию «повидать другую дочь от законной жены, с которой он на тот момент уже расстался, но никого не было дома». (Дороти Дейр, разумеется, подала на развод еще в 1943 году, после того как Ласалля арестовали по обвинению в изнасилованиях.)

– Так значит, ты ждала меня здесь, Сюзанна. – Брат Генрих обратил на меня приветливый взгляд темно-серых глаз. – Этот алтарь – и мое любимое место в нашей церкви, он нравится мне даже куда больше, чем главный алтарь в клиросе, пусть тот и пышнее. Дева Мария – мать всем нам, и нам следует уповать на нее и благоговеть перед нею. Помолимся ей?