(Обманывал: никакой «группы» не было: писал один он, Шолохов.)
«Через несколько дней от товарища Сталина пришла телеграмма: “Письмо получил. Спасибо за сообщение. Сделаем всё, что требуется. Назовите цифру”.
В районах начали кропотливо считать, сколько понадобится хлеба, чтобы дотянуть до нового урожая. Снова было послано письмо с расчётами, выкладками и указанием необходимого количества продовольственной помощи для каждого района. В ответном послании товарищ Сталин сообщил, какому району и сколько отпущено хлеба, и упрекнул за промедление: “Надо было сообщить не письмом, а телеграммой. Получилась потеря времени”.
Тысячи честных колхозников были спасены от нужды. Люди, пытавшиеся уморить их голодом, впоследствии были расстреляны.
Обо всём этом, пожалуй, не было бы нужды вспоминать, если б не случай, происшедший в одном из колхозов. После того, как распределили хлеб, отпущенный по распоряжению товарища Сталина, колхозники потребовали созыва общеколхозного собрания. Некоторые из них пришли на собрание сами, многих привезли на подводах, так как от голода и истощения они уже были не в состоянии ходить.
Выступления были короткими и собрание непродолжительным, но в конце его председатель колхоза – молодой, грамотный парень – предложил длинную резолюцию, в которой пространно и немножко выспренно, сухим, казённым языком говорилось о том, как собрание благодарит товарища Сталина за оказанную помощь и какие обязательства ввиду этого оно на себя берёт. А дальше шло перечисление: в сжатые сроки провести весенний сев, увеличить яровой клин, расширить животноводческое хозяйство и пр. и пр. Словом, зачитанная председателем резолюция по форме ничем не отличалась от всякой другой резолюции. Председатель хотел, было, ставить её на голосование, но к столу президиума, неуверенно и медленно шагая, подошёл колхозный кузнец и попросил слова. Ему было 58 лет. Он видал всякую жизнь: и хорошую и плохую. У него была большая семья. В прошлом году он выработал больше шестисот трудодней. Двое младших детей его и жена вторую неделю не поднимались с постели. Он стоял и, заметно волнуясь, поглаживал большой, чёрной от железа рукой коротко остриженную, седеющую щетину волос на голове. Собрание терпеливо ждало, когда он начнёт говорить.
– Ничего этого не надо, – наконец, негромко сказал он, положив руку на мелко исписанные листки резолюции. – Надо написать Сталину одно словечко – спасибо. Он всё поймет…»
Итак, колхозный кузнец – традиционно в русском фольклоре носитель тайного знания, а то и колдун, – у которого от голода дома погибают дети и жена, говорит: спасибо товарищу Сталину.
Эта статья могла выйти только с личной санкции вождя.
Едва ли хоть кто-то, помимо Шолохова, во всей Стране Советов мог позволить себе таким образом поздравить Сталина.
* * *
В Гослитиздате стало известно, что «Тихий Дон», наконец, дописан или вот-вот будет готов. А «Тихий Дон», как мы помним, давно воспринимался как дело государственной важности, одного порядка с перелётами советских лётчиков через океаны, строительством метро, возвращением украинских и белорусских земель и новым фильмом Эйзенштейна.
Гослитиздат снарядил в путь шолоховского редактора Юрия Лукина: езжай, товарищ, до Вёшек и привези нам финал эпопеи. Лукин у Шолохова гостил много раз, был моложе его всего на два года, но всё равно обращался к нему на «вы». Притом что Шолохов звал своего товарища «Юрбор» – производное от Юрия Борисовича – и на «ты».
Спрашивали: «Юр, а чего ты к нему на “вы” по-прежнему, ведь сколько лет его редактируешь?» Тот отмахивался: «Если я знаком с Толстым, мне Лёвой его звать? А если с Шекспиром – Вилли?» Распространялось это правило, впрочем, не на всех, с кем он работал. Лукин редактировал Фадеева, Ильфа и Петрова, Валентина Катаева, но с ними был на «ты».
Шолохова, с одной стороны, все знали как отзывчивого, улыбчивого, а порой и застенчивого человека, – но вот парадокс: одновременно его знали как строгого, упрямого, принципиального донца, – который если что решил, не сдвинешь.
Ничего в этом мире не утаишь, и помимо подлых слухов о Шолохове – а кому могло нравится это его вознесение и утверждение в качестве первого литератора страны? – ходили и другие. О том, что, если ему надо, он тут же звонит Поскрёбышеву. Что Сталин принимает его по первому запросу. Что на Верхнем Дону идёт зверская борьба между писателем и местными высокими партийцами, которые исчезают один за другим, а Шолохов остаётся на месте.
Эти два Шолохова как бы сосуществовали, и любое руководство – писательское, издательское, партийное – знало: к этому человеку требуется особый подход. С него просто так не спросишь.
Приехав, Лукин в очередной раз вкусил вёшенского гостеприимства, включавшего традиционные шолоховские розыгрыши и шутки. Помимо звучного имени Юрбор Лукин в этот раз получил должность «завкипа» – заведующего кипятком.
Часть вычитанных глав Шолохов ему передал, но финала романа гость так и не дождался. В какой-то момент Лукин взмолился:
– Михаил Александрович, вы понимаете, я не могу уехать, не узнав, чем же всё это кончается!
И вдруг первый Шолохов преобразился.
– Вот ты у меня пожил здесь две недели, – сказал строго. – И я тебя ни разу не видел в нижнем белье. И ты меня вроде бы тоже. Почему же ты хочешь, чтобы я щеголял перед всеми в таком виде?
Многие страницы Шолохов переписывал десять и более раз. Лукин видел эти черновики – где на листке ни одного живого места.
Так и не завершив книгу в 1939 году, Шолохов перенёс работу в 1940-й. Ещё один зимний месяц доделывал её. Получилось 14 лет труда.
Завершил – и сам поехал в Москву.
* * *
29 января 1940 года Шолохов написал письмо.
«Дорогой Иосиф Виссарионович!
Привёз конец “Тихого Дона” и очень хотел бы поговорить с Вами о книге.
Если сочтёте возможным, – пожалуйста, примите меня».
Он так и не сделал Мелехова большевиком. Он не хотел очередной драки в советских газетах. Он желал заручиться поддержкой Сталина.
Сталин не ответил.
Финская военная кампания обернулась рядом обидных неудач и огромными потерями. Столько пели о победоносной Красной армии – и вмёрзли в снега на виду у всего мира!
К концу декабря стало ясно, что наступление только множит жертвы. Остановили натиск. Месяц было затишье. Армия спешно готовилась к возобновлению боевых действий.
На 1 февраля назначили новое масштабное наступление. Шолоховское письмо пришло за два дня до этого – Сталин элементарно не смог найти время для разговора. Но, судя по всему, Шолохову перезвонили из секретариата: здравствуйте, Михаил Александрович, это Поскрёбышев, товарищ Сталин передавал привет, товарищ Сталин занят, спокойно отдавайте роман в печать.
Если б этого звонка не было – Шолохов непременно стал бы дожидаться, когда Сталин прочтёт роман.
Но уже 8 февраля газета «Известия» сообщала: «На днях писатель-орденоносец М. Шолохов сдал издательству “Художественная литература” две последние части (7-ю и 8-ю) “Тихого Дона”. Она будет издана в срочном порядке большим тиражом и выйдет наряду с библиотечкой также и в массовой серии. Восьмая часть романа будет опубликована в одном из выпусков “Роман-газеты”».
Самые первые читатели смогли увидеть финал «Тихого Дона» в сдвоенном номере журнала «Новый мир» за февраль – март.
* * *
Вот и всё.
Люди по всей стране читали последние страницы «Тихого Дона», видя за окном всё тот же, что и в романе – первый весенний месяц.
«Ниже хутора он перешёл Дон по синему, изъеденному ростепелью, мартовскому льду, крупно зашагал к дому. Ещё издали он увидел на спуске к пристани Мишатку и еле удержался, чтобы не побежать к нему.
Мишатка обламывал свисавшие с камня ледяные сосульки, бросал их и внимательно смотрел, как голубые осколки катятся вниз, под гору.
Григорий подошёл к спуску, – задыхаясь, хрипло окликнул сына:
– Мишенька!.. Сынок!..
Мишатка испуганно взглянул на него и опустил глаза. Он узнал в этом бородатом и страшном на вид человеке отца…
Все ласковые и нежные слова, которые по ночам шептал Григорий, вспоминая там, в дубраве, своих детей, – сейчас вылетели у него из памяти. Опустившись на колени, целуя розовые холодные ручонки сына, он сдавленным голосом твердил только одно слово:
– Сынок… сынок…
Потом Григорий взял на руки сына».
Сын Мелехова – Миша. Михаил.
Шолохов был в одном лице и его сын, и его отец, и его дух.
В 1940 году Прощёное воскресенье пришлось на 17 марта.
К тому дню первые читатели заканчивали чтение «Тихого Дона».
Завершилась книга, которая стала шолоховским прощением за всё.
…за то, как осуждали его мать и его отца – распутников, живущих вне брака, поперёк казачьего адата.
…за татарчука, нахалёнка, прижитого от мужика и потому исторгнутого из казачьего рода.
…за то, что выгнали, едва не посадив в тюрьму, из продинспекторов, лишив работы и надежды.
…за то, что, норовя убить и зарыть, преследовали – так Григория преследовал жестокосердный Мишка Кошевой.
Но только, в отличие от Григория, Михаил Шолохов, его отец, сын и дух – обыграл всех и утвердил своё имя на Дону.
И простил всех, и у всех попросил прощения этой книгой.
Все памятники Шолохову, что стоят нынче по России, по какому-то будто бы сговору делают с того Шолохова, которому не менее полувека от роду, а то и больше.
А Шолохов должен быть запечатлён в 35.
В эти свои без малого 35 он написал «Тихий Дон», «Донские рассказы» и первый том «Поднятой целины». В 35 он был гений. Кудесник русского слова. Ненаглядный сын русского народа.
Потомок рязанских пушкарей, купцов, приказчиков, малоросских крестьян, казачьего сословия, а может быть, если поискать в роду, и запорожцев, и крымских татар, и черкесов – иначе откуда у него взялся коршунячий нос?..
Такому вот нужен памятник. Чтоб девушки мимо шли и, на миг ослеплённые, застывали: кто это, такой красивый и молодой?
Это Шолохов: жених своей России.
* * *
1 марта в «Литературной газете» вышла первая рецензия на роман – Юрия Лукина.
«Вряд ли кому-нибудь из писателей приходилось получать столько писем с пожеланиями относительно того или иного завершения судьбы его героев, как Шолохову».
Лукин эти письма сам в станице Вёшенской видел: полные мешки в буквальном смысле.
«Те читатели, которые ожидали счастливого конца, ошиблись. Но ошиблись и все. Конец романа необычайно сложен и в то же время ошеломляет очевидной, исключающей все другие варианты, верностью решения».
«И разительнее всего – та гармония, которая сливает воедино буквально всё, что дано в этой книге – строгая обусловленность любой, мельчайшей детали, каждая из которых служит единству замысла; мужественный лаконизм. Прочтя её, долгое время остаёшься как бы оглушённый её силой. Эта книга значительна, в числе прочего, тем, что она заставляет думать. И одно из размышлений – о том, какой большой художник живёт в наше время».
В апреле восьмая часть романа была прочитана по Всесоюзному радио. Все 500 тысяч советских радиоприёмников от недавно вошедшего в состав страны Бреста до Владивостока рассказывали о мытарствах белогвардейца и бандита Григория Мелехова.
Зачем Сталин позволял это делать сейчас, в 1940 году?
Это прежде «Тихий Дон» мог пригодиться ему в борьбе с Троцким, Сырцовым, Сокольниковым – хотя, заметим, в прямом смысле для этого он так и не использовался. Но сейчас всех этих людей уже не было. Сейчас страна, напротив, нуждалась в единении накануне жесточайшего поединка.
К чему советским гражданам был Григорий Мелехов – измученный, потерявшийся человек? Кого он был способен мотивировать и вдохновить? Зачем было писать о нём во всех крупнейших советских газетах? Издавать описание его мытарств самыми большими из возможных тиражами?
* * *
Правый крен в советской идеологии начался ещё в 1936 году и с тех пор лишь нарастал.
С одной стороны, молодая советская республика создавала свой героический иконостас: командиры Гражданской войны – Чапаев, Котовский, Щорс, Пархоменко – и люди труда и доблести: стахановцы, полярники, лётчики, трагически погибший Валерий Чкалов.
С другой – началась реабилитация таких фигур, как Иван Грозный и Пётр Великий. В 1937 году вышла первая серия, а в 1938-м – вторая кинокартины «Пётр Первый», снятой по роману Алексея Толстого. Режиссёром выступил Владимир Петров – тот самый, что собирался делать «Поднятую целину», и о котором шептались, что он у Деникина контрразведкой командовал. Фильм прошёл с оглушительным успехом. Но ещё большим событием стал выход в 1938 году картины «Александр Невский» Сергея Эйзенштейна. Директор московского кинотеатра «Художественный» рассказывал журналистам: «Со времён “Чапаева”, вышедшего в 1934 году, не было такого наплыва зрителей, как в эти дни».
За картиной Эйзенштейна последовали исторические фильмы о Кузьме Минине и Дмитрии Пожарском, Александре Суворове и Богдане Хмельницком. В Третьяковской галерее – при огромных очередях – выставляли «Воззвание Минина к нижегородцам» Пескова, «Торжественный въезд Александра Невского в Псков» Угрюмова, «Покорение Сибири Ермаком» и «Утро стрелецкой казни» Сурикова, «Конец Бородинского сражения» Верещагина, «Полтавскую победу» и «Взятие Берлина 28 сентября 1760 года» Коцебу. Были отреставрированы памятники генералам Багратиону и Кутузову, архитектурный ансамбль на Куликовом поле. Открыли для туристов Троице-Сергиеву лавру. В 1940 году вышло секретное предписание ЦК партии о необходимости интерпретировать во всех исторических и литературных произведениях правление Грозного, как прогрессивное.
На фоне этого, может быть, были не столь заметны, но, пожалуй, не менее важны два других события. 18 июня 1939 года на пароходе «Мария Ульянова» в СССР из эмиграции вернулась Марина Цветаева – великая поэтесса, прославившая Белую гвардию. А 11 сентября Анна Ахматова, – жена расстрелянного поэта Николая Гумилёва, считавшегося «белогвардейцем», хотя к Белому движению он отношения не имел и в Гражданской войне не участвовал, – подала заявление о вступлении в Союз советских писателей.
11 декабря того же года на закрытом заседании президиума Союза Фадеев ходатайствовал о выделении «в срочном порядке» Ахматовой самостоятельной жилплощади, а также о предоставлении ей пенсии и безвозмездной ссуды в размере 3000 рублей единовременно. В состав президиума входил и Шолохов, но его в тот день не было.
5 января 1940 года Ахматову приняли в Союз писателей. В январе она передала стихи для публикации в журнале «Ленинград», после чего Лидия Чуковская, летописец жизни поэтессы, записала в дневнике: «Целые дни теперь приходят и приходят изо всех редакций». 16 января был заключён договор с Ленинградским отделением Гослитиздата на сборник новых стихов Ахматовой, а уже 26 января – договор с издательством «Советский писатель» на книгу избранного. Начали готовиться к выходу в серии «Библиотека поэта» тома Андрея Белого, Велимира Хлебникова и Сергея Есенина. Все они выйдут в 1940 году.
2 апреля Шолохов был введён в состав комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства: при Совете народных комиссаров. Сталин считал: уровень советской культуры достиг высот, позволяющих появиться подобной премии – с огромным денежным вознаграждением, разом способной перевести любого советского творца в статус обеспеченного человека. При этом он желал, чтоб премия имела вес не только внутри страны, но была объективно значимой для всего мира.
Возглавил комитет Владимир Иванович Немирович-Данченко, символизировавший связь советской культуры с дореволюционной. У Немировича имелось всего три заместителя. Помимо Шолохова, ими стали режиссёр Александр Довженко и композитор, дирижёр, педагог Рейнгольд Глиэр. Все они к тому времени являлись безусловными международными величинами. На следующей иерархической ступени находились 46 членов комитета – от Асеева, Фадеева и композитора Исаака Дунаевского до скульптора Веры Мухиной и актёра Николая Черкасова.
Должность эта стала очередным признаком полного доверия к Шолохову и абсолютного его признания.
Но как он этим доверием воспользовался!
8 мая сборник Ахматовой «Из шести книг» в Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» был подписан в печать. Шолохов, пользуясь новыми полномочиями, немедленно выдвинул его… на Сталинскую премию. Не Бедного с Безыменским, не Сельвинского с Кирсановым – да мало ли в Стране Советов правильных поэтов, – а гумилёвскую вдову. Едва ли возможно в связи с этим говорить о реабилитации Белого движения. Не только в Советском Союзе были немыслимы подобные процессы – эмигрантские сообщества, быть может, даже в большей степени не были готовы к примирению. Однако определённые тенденции на сближение всё-таки просматривались – и Шолохов в известном смысле подгонял их.
Безусловно, им с Фадеевым, обладающим и вниманием первого лица, и номенклатурным весом, было проще. Никто, однако, подобных заданий и полномочий ни Фадееву, ни Шолохову не давал. Звонков от Поскрёбышева в связи с этим не поступало. Едва почувствовав изменения в атмосфере, именно они – два, между прочим, бывших рапповца, – начали работать на опережение. Заходя порой слишком далеко.
Шолоховская инициатива со Сталинской премией воспринята, увы, не была. Мало того что этот вёшенский недобиток вознёсся над всей пролетарской литературой со своим белогвардейским романом – он ещё и вдову белогвардейца, явную декадентку, тянет на премию имени великого Сталина! Ахматова коротко вспоминала: «Пошли доносы…»
«Доносы» в данном случае надо воспринимать в широком смысле: доносить на орденоносца и депутата Верховного Совета было бы теперь себе дороже. Начало сгущаться и закручиваться чёрное завихрение мнений и пересудов в литературной среде.
Многие трагедии той эпохи были зачастую не столько результатом работы репрессивного аппарата, сколько последствиями жесточайшей и низкой зависти коллег. И если автору белогвардейской эпопеи, носившему на лацкане кожаной куртки орден Ленина, никто ничего сделать уже не мог, то Цветаевой и Ахматовой приходилось куда сложнее.
Готовившийся к выходу сборник Цветаевой не вышел по причине одной отрицательной внутренней рецензии. Кандидатура Ахматовой была отклонена опять же самими литераторами. Однако Шолохов и Ахматова виделись – скорее всего, это произошло в апреле 1940 года. У Шолохова в библиотеке имелась книга с дарственной надписью Ахматовой. Что там было написано – мы, увы, не знаем: книга пропала.
Никаких отношений у них не сложилось, и не по его, наверное, вине. Она была для него – настоящий поэт, величина, а он для неё… ну, пишет что-то там про казаков и колхозников, орденоносец. Притом что Лев Гумилёв, её сын, будущий историк и автор теории пассионарности, считал «Тихий Дон» наилюбимейшей своей книгой. Может, только матери про это не рассказывал…
Но одно здесь всё равно необходимо сказать: в «Тихом Доне» Шолохов цитирует Бунина и Блока. Единственный поэт, которого он выдвинул на Сталинскую премию – Ахматова. Единственный поэт, о котором читал что-то вроде лекции – Маяковский. Поэт, чьи сборники привозил из заграничных путешествий – Дон-Аминадо. Пролетарские собратья, сочиняющие в рифму, едва касались его слуха. Ни словом о них Шолохов не обмолвится никогда.
Он был только одной своей частью – казачок, каргинский нахалёнок. Другой же он – человек Серебряного века, московский гимназист, однажды столкнувшийся с высоким господином по дороге на учёбу.
* * *
5 мая 1940 года вышел фильм «Поднятая целина».
«Сценарий орденоносца М. Шолохова» – значилось в титрах. Музыку для «Поднятой целины» написал Георгий Свиридов, – в титрах «Ю. Свиридов», – дебютировавший с этим фильмом как кинематографический композитор.
Картина во многом удалась. Идеален был подбор костюмов и локаций: снимали на месте, с местной массовкой, в одежде, извлечённой из сундуков, с пообтёршимися среди донцов артистами, от самих донцов не отличимых.
А лица! Лица какие! Будто вышли из книги на экран.
Первые же сцены в клубе, где казаки курят самосад, сидя в дыму, как в тумане, давали необычайное чувство подлинности, ныне, кажется, просто недостижимое.
Крайне убедительно, с некоторой даже симпатией, были показаны кулаки. Замечательно удались сцены казачьих споров о колхозах, где чередой раскрывались, один за другим, казачьи характеры.
В каждом диалоге слышалась работа сценариста. Фильм тут же разошёлся на цитаты.
«Ты как был без порток, так и будешь. И неча нам тут за колхоз агитировать».
«Лучше высыплю свиньям хлеб, чем вам, чужеедам».
Макар Нагульнов, – в отличном исполнении Михаила Болдумана – готовыми поговорками сыпал в каждой сцене.
«Чё у тебя мозга такая ленивая? Эдак мы мировую революцию проспим».
«Ежели середняк до се привязан к собственности, в какое место мне его лизать, чтоб он в колхоз шёл?»
«Про такую гаду ядовитую и докладать не желаю!»
«Пиши! “Обязуюсь не ложиться поперёк путя советской власти”».
В ответ от насильно загнанного в колхоз казака звучала откровенная шолоховская, в память об издевательствах над вёшенскими товарищами, дерзость: «Я напишу! Я под наганом что хошь напишу!»
Страна, видя это, отлично понимала, о чём речь. Особенно те, кто в дуло нагана заглядывал на допросах.
Восхитил зрителей разом ставший нарицательным персонажем дед Щукарь в исполнении актёра Владимира Дорофеева. Его слова про Нагульнова: «У него тоже есть слабинка. Он на мировой революции тронутый» – фиксировали полное поражение троцкистских идей в стране.
Часть реплик дублировала текст романа, а часть была придумана Шолоховым специально для сценария. Например, Давыдов, когда его бьют женщины, в фильме смеётся: «Бабушка, бабушка. Тебе помирать пора, а ты дерёшься. Дай-ка уж и я тебе…» Это явственный привет Михаилу Зощенко, отсутствующий в книге. Нет в романе и слов Половцева: «Наши люди есть и в Москве. И в Красной Армии». Здесь подразумевался процесс Тухачевского, до которого на момент сочинения романа оставалось ещё пять лет.
Памятуя о Шеболдаеве, Шолохов ввёл в фильм нового персонажа. Это райкомовский работник, скрытый враг, который сначала разослал приказ о необходимости обобществлять всё, вплоть до кур, а затем свалил собственные ошибки на Макара Нагульнова, обвинив его в «левых перегибах» и выгнав из партии. Сведущие люди снова понимали, что начальник этот не жилец и сразу по завершении экранного времени окажется в подвале НКВД.
Сталинский портрет на стенах большинства помещений присутствовал в кадре едва ли не треть экранного времени, являясь, по сути, вездесущим, хоть и немым персонажем.
Однако неясность, чем закончилось дело с Половцевым, отсутствие любовной линии, общая незавершённость сюжета – всё это сыграло картине в минус.
Фильм был задуман, как народный, любимый миллионами, культовый – но таковым, увы, не стал. Режиссёр Райзман, впоследствии получивший пять Сталинских премий, здесь недотянул.
Главные экранизации Шолохова ещё оставались впереди.
* * *
В любом случае, выход фильма подтверждал высокий статус Шолохова. Только что прошёл «Пётр Первый» по Толстому – теперь его «Поднятая целина». Ни Фадеева, ни Панфёрова, ни Леонова, ни Гладкова не экранизировали, а его уже дважды.
В том же году, к 35-летию, вышло сразу две книги о Шолохове: двухсотстраничный очерк «Михаил Шолохов» Вениамина Гоффеншефера в Гослитиздате и книжечка на 168 страниц с лучшими статьями о нём под тем же названием, но уже в Ростове-на-Дону. Там были собраны публиковавшиеся в прессе очерки и заметки Серафимовича, Тренёва, Лукина, всё того же Гоффеншефера, Исаака Экслера и молодого писателя, тоже донца Анатолия Калинина. Годом раньше Калинин выпустил роман «Курганы», написанный под явным шолоховским влиянием.
Всех авторов Шолохов так или иначе знал – кроме одного. Книгу завершала заметка «В гостях у писателя», подписанная Г. Лит. Никакого Лита Шолохов не помнил. Но у него перебывало уже столько журналистов, что и вспоминать не стал.
Между тем здесь имелась своя предыстория. У редактора Шолохова Лукина работа была не из простых. Вычитывая его романы, он раз за разом спотыкался то о шолоховские политические вольности, шедшие поперёк линии партии, то о вульгаризмы или даже нецензурные выражения, которые Шолохов уверенно использовал, когда считал нужным.
Лукин нет-нет да и решался спросить:
– Михаил Александрович, а вот тут у вас… Точно надо?
Шолохов в ответ постоянно его подначивал:
– Юрбор, вот ты мне скажи. Ты кто? Ты редактор или ты лит?
Словом «лит» Шолохов определял «главлитчика» – работника цензуры.
В сборнике к 35-летию Лукин поместил сразу две статьи: одну под собственным именем, а другую – под псевдонимом «Г. Лит», главлит. Думал, Шолохов сразу обо всём догадается, и посмеётся.
Заметка была не литературоведческая, а бытовая: спрятавшийся за псевдонимом автор рассказывал, как сложно добираться до Вёшек, как в поезде он просил проводницу разбудить его в Миллерове, а она была уставшая и злая, но едва узнала, что едет он к Шолохову, изменилась до неузнаваемости, напоила чаем, ухаживала, как за родным, и как потом встретил его Шолохов, и какой он на самом деле, в жизни…
При встрече, затаив радость, Лукин, спросил:
– Михаил Александрович, вы книжку юбилейную о вас видели?
– А что?
– Там какой-то Лит о вас написал. Читали его статью?
Шолохов в ответ, мрачно:
– Читал.
Лукин, улыбаясь:
– Ну и как вам?
Шолохов, после короткой паузы:
– Как в жопу заглянули.
Так Лукин никогда и не признался, что это его статья…
* * *
В мае началась дискуссия о романе «Тихий Дон» в «Литературной газете». Она продлится практически без перерывов, с постоянным чередованием публикаций в советской прессе, почти год. О романе вперебой будут писать «Правда» и «Новый мир», «Огонёк» и «Знамя», «Красная новь» и «Литературный современник». Шолоховское творение обсудят едва ли не все именитые критики, выскажутся основные советские писатели. Поток читательских писем к Шолохову, и так колоссальный, вырастет ещё в несколько раз.
В Советской России случился первый пример общенациональной дискуссии в связи с выходом романа. Дискуссия завершится весной 1941-го – за считаные недели до войны. То, что именно эту книгу успела прочитать и, насколько это возможно, осмыслить вся читающая страна накануне самого страшного испытания, кажется символичным и в чём-то даже определяющим будущую победу.
Страшный урок Григория Мелехова состоял в том, что он, даже запутавшийся и загнанный, не мыслился отделённым от России. Всякая лихая круговерть вновь и вновь возвращала его к порогу родного дома.
Как бы нам ни было больно, – мы никогда не сойдём с этого места, мы здесь родились и мы останемся: вот мелеховский и шолоховский завет.
Алексей Николаевич Толстой, сам великий писатель, в разговоре о шолоховском романе сказал несколько важных и вроде бы взаимоисключающих вещей. Плохо, что Мелехов не пришёл к большевикам, как пришёл его Рощин в «Хождении по мукам». Но если бы и Мелехов пришёл, понимал Толстой, – роман развалился бы. А у Шолохова, видел он, роман не развалился, а стоит, как глыба. Но как же нам теперь жить с тем, что он не пришёл, ведь Григорий стал всем как родной? Может, ты, Миша, ещё и пятый том создашь?
Как бы ни выворачивали сюжет и смыслы книги все её обсуждавшие, никто уже не решался, даже если б захотел, говорить о Шолохове и с Шолоховым так, как иные позволяли себе ранее. Можно было осудить Мелехова, но сам роман, сам замысел – уже нет, и в данном случае – к счастью. Это был тот редкий случай, когда непререкаемый политический статус писателя служил надёжной защитой безусловному шедевру, избавленному не просто от хулы, а от человеческой глупости, близорукости и суеты.
Но едва ли не самым пронзительным для самого Шолохова – на фоне десятков текстов, размноженных несчётными тиражами, – стала одна удивительная встреча. Он находился тогда в Вёшенской, – как обычно, кружась меж многими делами и очередной надвигающейся колхозной бедой с неурожаем, – и однажды встретил явно пришедшего издали – в буквальном смысле пешком – древнего старика.
– Шолохов? – спросил старик.
Тот ответил, вглядываясь:
– Да.
Старик поклонился ему в ноги и пошёл обратно.
Шолохов старика нагнал. Поспешили вслед и бывшие в тот час рядом с писателем, чтоб разузнать, откуда этот старик и зачем приходил.
Тот спокойно ответил: ходил в своё время в Ясную Поляну, посмотрел на того, кто жил там. Теперь сюда пришёл – посмотрел. Можно и помирать спокойно.
Его пытались пригласить домой, уговаривали, как могли, – нет.
– Мне тильки побачиты, – сказал.
Откуда-то с Малороссии был.
* * *
15 августа 1940 года состоялось закрытое заседание президиума Союза советских писателей. Были Павленко, Катаев, Соболев, Федин, Кирпотин, Жаров, Лебедев-Кумач. Решили раздать президиуму на десять дней главные сочинения минувшего года в советской литературе – чтоб выяснить, кому всё-таки надо выдать Сталинскую премию.
Первую! Самую-самую.
Сочинения были следующие: «Тихий Дон», «Степан Кольчугин» Гроссмана, «Уважаемые граждане» Зощенко, «Севастопольская страда» Сергеева-Ценского, «Санаторий “Арктур”» Федина, три пьесы – «Вдохновение» Всеволода Иванова, «Метель» Леонида Леонова, «Кремлёвские куранты» Николая Погодина, поэма «Маяковский начинается» Асеева, стихи Твардовского, Лебедева-Кумача, Симонова, Щипачёва.
Через 11 дней снова собрались.
Протокол № 23 закрытого заседания президиума Союза советских писателей от 26 августа 1940 года гласил: «Присутствовали: члены президиума ССП СССР тт. Караева, Лебедев-Кумач, Павленко, Соболев; члены правления тт. Кирпотин, Леонов, Тренёв; от партбюро т. Хвалебнова.
Председательствовал П. А. Павленко.
Слушали: 1. О Сталинских премиях.
Постановили: Имея в виду большое политическое значение, какое будет иметь присуждение премий им. товарища Сталина за лучшие произведения 1940 г., представить Комитету по Сталинским премиям при СНК СССР одну лишь кандидатуру – кандидатуру тов. Шолохова и роман его “Тихий Дон”, окончание которого приходится на 1940 г.
Ограничиваясь одной кандидатурой из ряда других, имеющих выдающиеся успехи за текущий год в прозе, поэзии, драматургии и критике, президиум ССП СССР подчёркивает этим значение, придаваемое им присуждение премии им. тов. Сталина».
Конечно же, премии хотели все – включая Леонова, бывшего и в президиуме, и в числе номинантов и наверняка на неё рассчитывавшего в связи с отличной пьесой «Метель», где главный герой возвращается из мест заключения, что тоже характеризовало своеобразную предвоенную «оттепель», но…
Поначалу решили даже не устраивать состязания. Собравшиеся в президиуме понимали: премия по праву шолоховская. И заслужил он её не только выстраданным за 14 лет гениальным текстом, но и всей своей жизнью, шедшей поверх литературных склок – в совершенно иных направлениях и к иным целям.
Быть может, это была премия ещё и за спасённые жизни Лугового, Логачёва и Красюкова. За сына Платонова. За возвращённую к работе Цесарскую. За героя Гражданской Попова – которому теперь Шолохов ещё и орден Красной Звезды вернул, потому что Попова при аресте награды лишили. Быть может, и за тот хлеб, что он вымаливал у Сталина для Верхнего Дона.
Шолохов знал, что его небывалый талант подарен ему этим народом, этой землёй, этой степью, этой рекой, и свою жизнь строил как благодарение за неслыханный подарок.
В те дни, когда писатели решали, кому нужна премия, Шолохов в очередной раз подтверждал, что для него есть вещи важнее.
19 августа он снова пишет Сталину.
«Прошу Вас принять меня по вопросам колхозного хозяйства северных р-нов Дона. В области эти вопросы разрешить нельзя, да и здесь без Вас их едва ли кто-либо решит так, как надо.
В Москве я пробуду 3–4 дня. Если Вы не сможете принять меня в эти дни, то очень прошу вызвать меня, когда Вы сочтёте это возможным».
Шолохов снова, нисколько не сомневаясь в своём на это праве, говорит, что в Москве на несколько дней и ждать не станет. Если готовы – буду. Если нет – уеду. У нас снова, в который уже раз – беда на Верхнем Дону: полный провал по хлебозаготовкам.
Сталин принимает Шолохова 23 августа – спустя 4 дня, – как этот упрямый человек и просил. Сталинское время было расписано поминутно, но, памятуя о шолоховской просьбе, он встречается с ним в 22.40. И беседует до полуночи; третий в кабинете – Молотов, а в 23.00 зайдёт Берия.
Сталин позвонит Двинскому – спросит: в чём там у вас на Дону дело?
Мало было Шолохову Шеболдаева и Евдокимова, он теперь и с Двинским вёл себя точно так же.
Наверняка в тот час, говоря со Сталиным, Двинский остро прочувствовал, отчего все его предшественники мечтали Шолохова сжить со свету.
Шолохов в очередной раз добился желаемого. С колхозов Вёшенского района будет списана задолженность прошлых лет в объёме 3350 тонн хлеба, произведена скидка с плана 1940 года и отсрочена натуроплата в 1941-м.
Вот ещё – десятки, а может и сотни спасённых от голода людей.
Это всё он.
Старик, приходивший «тильки побачиты», знал, в чьи глаза хотел заглянуть.
* * *
Решение президиума Союза писателей о безоговорочной победе Шолохова постепенно породило в писательских кругах ропот: «Мы, конечно, понимаем, что Шолохов лучший, но, может быть, есть смысл хотя бы обсудить это».
На заседаниях Комитета по Сталинским премиям начались споры.
Было проведено 22 секционных и 11 пленарных заседаний! Обсуждали не только Шолохова, но Шолохова – более всего.
Фадеев был в числе самых ретивых. Товарищеское чувство к Шолохову боролось в нём с партийным билетом в нагрудном кармане. Влияние Фадеева сложно было недооценить – в прошлом, 1939 году, его ввели в состав ЦК ВКП(б).
Изо всех сил он старался быть объективным: «“Тихий Дон” по своему мастерству выделяется. Это исключительно талантливое произведение, и как будто двух мнений не может быть, любой человек прочтёт и скажет: это – произведение, равного которому трудно найти».
«Но с другой стороны, все мы обижены концом произведения, в самых лучших советских чувствах. Потому что 14 лет ждали конца, а Шолохов привёл любимого героя к моральному опустошению. 14 лет писал, как люди друг другу рубили головы, – и ничего не получилось в результате рубки. Люди доходят до полного морального опустошения, и из этой битвы ничего не родилось. Если считать носителем советских идей Мишку Кошевого – так это абсолютный подлец».
Фадеев разводил руками и начинал по новой: «Почему мы победили контрреволюцию? Потому что те, которые боролись с контрреволюционным казачеством, были идейно и морально выше. А в “Тихом Доне” есть только три фигуры большевиков – это Штокман, но это не настоящий большевик, а “христианский”. Вторая фигура – Бунчука. Это фигура “железобетонного” большевика, закованного в железо и бетон. И фигура Кошевого – но это подлец. <…> Шолохов поставил читателя в тупик. И вот это ставит нас в затруднительное положение при оценке.
Моё личное мнение, что там не показана победа Сталинского дела, и это меня заставляет колебаться в выборе…»
25 ноября 1940 года состоялось голосование. На следующий день был зачитан протокол заседания счётной комиссии. Толстой, Асеев, Корнейчук и прочие были «за» присуждение премии Шолохову, а Фадеев… против.
До Шолохова слухи о фадеевских выступлениях, конечно же, дошли.
Новый, 1941 год он встречал со всей семьёй в санатории Верховного Совета в Москве. Санаторий в новогодние праздники почти пустовал. Был ещё биохимик Борис Збарский, занимавшийся когда-то бальзамированием Ленина. С ним – девятилетний сын Лёва. И Папанин – исследователь Арктики, Герой Советского Союза, живая легенда, бывший, к слову сказать, чекист.
3 января Шолохова видел и описал Корней Чуковский: «…вышел из своих апартаментов твёрдой походкой (Леонида Андреева), перепоясанный кожаным великолепным поясом». Чуковский читал Шолохову стихи Петра Семынина – бывшего беспризорника, которого в 1940-м приняли в Союз писателей: «…он похвалил. Но больше молчал».
И далее в дневнике: «Тут же его семья: “Мария Михайловна” (вчера ей исполнилось 3 года), сын Алик, ещё сын, тёща и жена – все люди добротные, серьёзные, не раздребежжённые, органические. Впечатление от них от всех обаятельное, и его не отделить от всей семьи. Он с нею – одно, и его можно понять только в семье. Его Алик уже ворошиловский стрелок (здесь в тире парка получил приз: три рубля), 10-летний, немного сумрачный, очень выдержанный, искренний, простодушный».
Аликом Шолоховы называли Сашу.
Чуковский тут же взял в оборот Сашу Шолохова и Лёву Збарского: читал им Конан Дойла. Шолохов, запомнил он, ругал Фадеева:
– Если б Фадеев по-настоящему хотел творить, разве стал бы он так трепаться во всех писательских дрязгах? Нет, ему нравится, что его ожидают в прихожих, что он член ЦК…
Чуковский, ещё не знавший контекста, Фадеева защищал. В ответ на заступничество Шолохов, как пишет Корней Иванович, «не стал спорить». О чём тут спорить? Никогда он не опускался до писательских склок. Оставив фадеевскую тему, Шолохов перешёл к рассказам об охоте на фазанов в Кабардино-Балкарии, куда недавно ездил, наградив себя таким образом за оконченный роман.
Но всё-таки он был рассержен. Ему не столько были нужны деньги – денег теперь у него хватало всегда, и с избытком. Ему был необходим статус для будущих и неизбежных драк с партийцами любого уровня. Мало ли ещё найдётся желающих сжить его со света…
Тем более Шолохов был безусловно прав по сути, понимая, что вся эта жизнь заведёт Фадеева в тупик.
* * *
Узнав о треволнениях в писательской среде, Сталин задумал расширить премиальный охват.
Во-первых, увеличили список победителей до трёх позиций.
Во-вторых, решили награждать не только за достижения 1940 года, но и за лучшие литературные образцы минувших 5–7 лет.
Это поменяло дело. Протокол заключительного пленарного заседания Комитета от 14 января 1941 года гласил:
«В результате подытоживающего работу Комитета тайного голосования
На Сталинские премии выдвигаются:
По разделу литературы:
а) проза:
1. Шолохов Михаил Александрович, орденоносец, Депутат Верховного Совета СССР (“Тихий Дон”, роман в четырёх книгах (1940)).
2. Сергеев-Ценский Сергей Николаевич, орденоносец (“Севастопольская страда”, эпопея в трёх томах (1940)).
3. Лео Киачели (Шенгелая Леон Михайлович) орденоносец (“Гвади Бигва”, повесть (1938))».
Дабы уважить Сталина, в тройку внесли грузинского писателя с романом про колхозное строительство в Грузии.
За Шолохова проголосовали из 32 членов комиссии – 31. За Сергеева-Ценского – 29. «Бруски» Панфёрова тоже выдвигали на премию – за них проголосовал один человек.
Однако это решение ещё не было утверждено Советом народных комиссаров. Продолжалась возня. Тут к этим неприятностям добавились новые: заболела мать. Отвезя семью домой, в последних числах января Шолохов привёз Анастасию Даниловну в Москву, в Кремлёвскую больницу. Собрали консилиум. Чуковский пишет в дневнике, что Шолохов в те дни позвонил ему:
– А приходи к нам скорее.
– Куда?
– Мы в гостинице. С Лежнёвым! Ждём.
Критик Исай Лежнёв до 1939-го заведовал отделом литературы и искусства в «Правде» и в литературном мире имел вес. Он готовил о Шолохове книгу и ему нужно было уточнить некоторые детали.
Чуковский застал поразившую его картину: «Номерок в “Национале” крохотный (№ 440) – бешено накуренный, сидят пьяный Лежнёв, полупьяная Лида Лежнёва и пьяный Ш-в… Больно было видеть Ш-ва пьяным, и я ушёл».
Шолохов нервничал. В последние годы у него вошло в твёрдую привычку всерьёз напиваться, чтоб выправить нервы.
* * *
Перепроверяя списки, Сталин единолично подправил предложение Союза писателей.
15 марта 1941 года газета «Известия» огласила следующих лауреатов.
Первая степень – 100 тысяч рублей: Шолохов, Сергеев-Ценский за «Севастопольскую страду» и Толстой – за роман «Пётр Первый».
Вторая степень – 50 тысяч рублей: Вирта с романом «Одиночество», грузин Киачели и Новиков-Прибой – за вторую часть романа «Цусима».
Три Сталинские премии из шести достались историческим романам: «Пётр Первый», «Севастопольская страда», «Цусима». «Тихий Дон» этот ряд завершал. Предгрозовой список победителей.
27 марта в Вёшках чествовали лауреата Сталинской премии – своего земляка. На следующий день в издательстве «Художественная литература» был подписан в печать полный текст всех четырёх книг романа «Тихий Дон» в одном пухлом томе. Предисловие «Юрбора» Лукина и отличные иллюстрации Сергея Королькова. Тираж – сто тысяч.
Дотянул Шолохов до этого дня.
В честь лауреатства и выхода этого казавшегося почти невозможным издания Шолохов с женой и дочкой Светой на две недели уехали в Эстонию, уже советскую. Еще 6 августа 1940 года Шолохов в числе остальных депутатов Верховного Совета голосовал за постановление о принятии в состав Союза Эстонской ССР.
Жили в Таллине в гостинице «Бристоль». Дивились местным красотам. Выезжали в Пярну и Тарту. Отношение эстонцев было самое прекрасное.
Чудесная получилась поездка.
Никто не думал, что война – при дверях.
В апреле в Гослитиздате, тиражом в сто тысяч, с портретом, вышла книга Исая Лежнёва «Михаил Шолохов». По форме – прижизненная биография. Глава первая называлась «Творческий путь» и содержала основные вехи литературного становления, глава вторая – «Лазоревая степь», третья – «Тихий Дон», четвёртая – «Поднятая целина», пятая – «Тема Шолохова».
Лежнёв не скрывал литературных нравов тех лет: «В литературной среде Шолохов был встречен недружелюбно. Первые его книги подвергались самым жёстким нападкам». Ругани, сквозь которую продирался Шолохов, Лежнёв посвятил несколько страниц. Задумка автора была понятна: уберечь Шолохова от подобного впредь.
День рождения он встретил в Вёшенской: земляки поздравляли дорогого Михаила Александровича всем колхозом. Сошлись-перепутались прототипы сразу нескольких книг. Пили-гуляли, пели до утра.
21 июня Шолохов был на заседании Вёшенского бюро: обсуждали сенокос, рассказывал в шутливой своей манере, как там в Эстонии обстоят дела на селе и чего мы тут ещё не додумались воплотить в жизнь из применяемого там. Наконец-то не было больше в станице ни стукачей, ни доносчиков. И даже с главой местного НКВД Лудищевым сложилась вполне себе дружба.
Потом пошли на спектакль в Вёшенский театр колхозной казачьей молодёжи: давали «Поднятую целину». Луговой и Шолохов сидели рядом. Казак Тимофей Иванович Воробьёв – который теперь с гордостью носил прозвище «дед Щукарь», уверяя, что его так чуть ли не с детства зовут – тоже был в зале, торжественный как на именинах. Сам на себя потешался и других потешал – иной раз и неясно было: на сцену смотреть или на него.
После спектакля всё не могли расстаться: смеялись, строили планы на следующие постановки – ведь и «Тихий Дон» надо делать. Щукарь в шутку просился сыграть Мелехова.
Только в тёплую маревную полночь разошлись.
Глава двенадцатая
Битва
В последние предвоенные годы литераторов начали зачислять в штат печатных изданий при Наркомате обороны. Как штатный работник, писатель получал воинское звание и увольнялся в запас. В случае войны он, уже как военный, призывался на фронт. Работать по профессии, то есть писать в боевых условиях.
23 июня 1941 года Шолохов отправил из Вёшенской срочную телеграмму наркому обороны СССР маршалу Тимошенко: «Дорогой товарищ Тимошенко! Прошу зачислить в фонд обороны СССР присуждённую мне Сталинскую премию первой степени. По Вашему зову в любой момент готов стать в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии и до последней капли крови защищать социалистическую Родину». Подпись: полковой комиссар запаса РККА писатель Михаил Шолохов. В переводе на воинское звание – плюс-минус полковник. Звания, судя по всему, тоже определял лично Сталин, внимательно следивший за иерархиями.
Переведя в фонд обороны сто тысяч лауреатских рублей, – огромную сумму по тем временам, – Шолохов заложил в культурной среде новую традицию. К вложенным лауреатским он накинул ещё 50 тысяч из накоплений.
Сталин и этот жест, конечно же, заметил, оценил.
Следом за Шолоховым свою премию в 50 тысяч рублей передаст Лебедев-Кумач. В течение войны множество писателей и других деятелей культуры последуют шолоховскому примеру.
«Ключи от Берлина уже бывали в руках русских военачальников», – скажет Шолохов на первом же, 23 июня, митинге в Вёшенской. Он воспринял происходящее не только как нагрянувшую беду, огромности которой, увы, не представлял тогда никто, но и как продолжение работы по сшивке времён: пришло время восстановленному в правах казачеству напомнить о прежних своих ратных победах.
Очерк «На Дону», над которым Шолохов работал в Вёшенской в первую неделю войны, 4 июля опубликует «Правда». Там появляется архетипический донской всадник – казак как таковой: «Всадник сворачивает в рожь и тотчас исчезает: не видно лошади, не видно белой рубашки всадника, только околыш казачьей фуражки…»
Это донское воинство возвращается к извечной своей работе.
Собеседник Шолохова, старый донец, говорит: «Что будет, когда покличут на фронт нас – бывалых, какие три войны сломали? Рубить будем до самых узелков, какие им, сукиным сынам, повитухи завязывали!» Три войны: Русско-японская, донцы воевали и там, Первая мировая, Гражданская. И есть твёрдое ощущение, что, говоря о Гражданской, Шолохов имел в виду воевавших за обе стороны. Новую войну он видел как возможность великого всенародного примирения, когда снимутся все прежние явные или надуманные вины. Когда Григорий Пантелеевич Мелехов будет прощён навсегда.
И вот старый донец на страницах «Правды» говорит: «…вспомнил за германскую войну, а мне довелось на ней до конца прослужить, вспомнил про то, как врагов рубил… Восьмерых вот этой рукой пришлось уложить, и всё в атаках. – Казак смущённо улыбается, вполголоса говорит: – Теперь об этом можно вслух сказать, раньше-то всё стеснялся… Двух Георгиев и три медали заслужил. Не зря же мне их вешали?»
Слава казачества, служившего своему Отечеству, поругана быть не может: вот на чём настаивает Шолохов.
«И вот лежу ночью, об прошлой войне вспоминаю, и пришло на ум: когда-то давно в газетке читал, что Гитлер будто тоже на войне германской был. И такая горькая досада меня за сердце взяла, что я ажник привстал на кровати и вслух говорю: “Что же он мне тогда из этих восьмерых под руку не попался?! Раз махнуть – и свернулся бы надвое!” А жена спросонок спрашивает: “Ты об ком это горюешь?” – “Об Гитлере”, – говорю ей…»
Вёшенский житель Владимир Бондаренко вспоминал о тех же днях: «По дороге догнал старика-колхозника, который на волах вёз бочку воды для участников воскресников. Дед не знал меня, я не знал его. Поздоровались. Старик спросил, куда я иду, и предложил сесть к нему на арбу. Сразу же, конечно, завязался разговор о войне.
Старик сказал:
– Вот я говорю своим товарищам-старикам: каков бы ни был плохой родной отец, а он всё же дороже любого отчима. А немца мы знаем.
Как выяснилось из дальнейшего разговора, мой подводчик – казак – участвовал в Первой мировой войне. В 1930 году был раскулачен и выслан в Сибирь, в один из совхозов Мариинского района Кемеровской области. В 1940 году ему разрешили вернуться на родной Дон. И вот, даже для него, как бы ни была плохой советская власть, она всё же своя, родная, а немец – это чужак».
Шолохов ничего не выдумывал. Сказанное им в «Правде» в очередной раз было правдой.
* * *
Один за другим пошли на фронт шолоховские товарищи.
Вася Кудашёв уложил в рюкзак вместе с самым необходимым… четыре тома «Тихого Дона». Юра Лукин – «Тихий Дон» в одной огромной книге.