– Кто ее знает, брат… Женщины – загадочные существа.



В обществе Уилла Моксона, облаченного в безупречный мундир, Гарри Кампелло шагает по молу Карбон, проходит между подъемными кранами и только что установленными зенитками системы «Бофорс», опирается на причальную тумбу и глядит на катер, пришвартованный внизу. Ройс Тодд сидит на палубе вместе с двумя своими водолазами, которые готовят глубинные бомбы: жестяные цилиндры из-под испанского растительного масла и английских галет, в каждом по двести пятьдесят граммов взрывчатки и детонатор от гранаты Миллса. Примитивно, но в радиусе от четырех до пяти метров вражескому водолазу ударной волной разорвет кишки.

– У нашего друга есть новости, – говорит Моксон Тодду.

Старший лейтенант поднимается по трапу, свисающему с мола. На Тодде только мятая офицерская фуражка, шорты цвета хаки и очень грязные теннисные туфли. На бронзовой коже золотятся светлая щетина и борода. На левой скуле еще красуется фиолетовый синяк – результат ночной стычки в таверне «Месть королевы Анны».

– Хорошие или плохие? – спрашивает он.

Засунув руки в карманы и сдвинув панаму назад, Кампелло вводит его в курс дела. Ничего серьезного, объясняет он, пока только подозрения. Он задержал вероятного вражеского агента, которого сегодня допросил. Гарантий нет, однако возможно, что готовится новый удар по Гибралтару. И совсем скоро.

– Совсем скоро – это когда?

– Точнее мне неизвестно, – признается Кампелло. – Пока что это только интуиция.

Тодд снимает фуражку, вытирает пот со лба и возвращает фуражку на место.

– Сегодня вполне подходящая луна, – задумчиво отмечает он. – Я бы на их месте воспользовался.

– И когда, как ты думаешь? – любопытствует Моксон.

– Ну, не знаю. Сегодня ночью, завтра… Через пару-тройку дней максимум. Море как тарелка, и темно.

– Мы можем это предотвратить?

Тодд показывает на глубинные бомбы, над которыми трудятся мужчины на катере:

– Мы делаем что можем. – Он смотрит на Кампелло: – Кто он такой, твой подозреваемый? Он что-нибудь сказал?

– Это женщина.

– Надо же… Еще одна Мата Хари?

– Нет-нет. Совершенно другая. Иного стиля.

Водолаз не скрывает разочарования:

– Какая жалость.

– Пока она рассказала совсем мало… А точнее, ничего. И все-таки есть подозрения: что-то готовится. Мы считаем, что эта зона у нее под наблюдением.

– И внутри, и снаружи есть лакомые куски, – высказывается Моксон.

– В том-то и дело.

Тодд оглядывает порт: эсминцы и миноносцы у молов, военно-транспортное судно «Лукония», нефтеналивной танкер «Хайбер-Пасс», крейсер «Баллантрэ» на якоре у Южного мола и крейсер «Найроби» – у центральных буев.

– Конвой уйдет через четыре дня, – говорит он. – Сейчас в бухте стоит дюжина купцов, а в порту немало крупной дичи. Говорю же, на месте неприятеля я бы обязательно попытался.

– Мы усилили подводное прослушивание между мысом Европа и мысом Карнеро, – докладывает Моксон. – Между ними постоянно курсируют два наших корвета.

Тодд скептически замечает:

– Они придут не с подводной лодки.

– Приходили уже, и не раз.

– А я тебе говорю, что нет. – Водолаз упрямо качает головой. – Зуб даю, они приходят с испанского берега, атакуют и уходят туда же.

– Адмирал так не думает, парень… Он тоже утверждает, что они придут с моря.

– Адмирал ни черта не смыслит. Он себе задницы не замочил, в отличие от нас с моими ребятами, ему вообще по хрену наша работа. Сколько я ни просил, он мне так ничего и не дал: ни средств, ни людей. Вот, посмотрите.

Он шагает к брезенту на причале, откидывает его и показывает составные части для пяти дыхательных аппаратов: мешки, шланги, резиновые маски с двойными окулярами.

– И вот с этим мы погружаемся. Это не специальная матчасть для водолазных работ, а старое снаряжение Дэвиса со списанных подводных лодок, которое мы сами раздобыли и сами для себя переделали… А теперь посмотрите вот на это. – Он наклоняется и подбирает ребризер. – Думаете, откуда он взялся? Раньше где-нибудь его видели?

– Ну, не знаю, парень, – отвечает Моксон. – Как по мне, они все одинаковы.

– На том итальянце, – говорит Кампелло.

– Точно. Он был на том типе, которого мы на днях убили. Это даже лучше, чем американские «Момсены» и немецкие «Дрегеры». Остальное снаряжение у него тоже на высоте: компас, часы, прорезиненный костюм… Итальянцы, может, и барахло народ, но то, что они здесь носят, – высший класс. В том числе и их жабры.

Тодд откладывает ребризер к остальным и долго на него смотрит.

– Они атаковали нас на Гибралтаре, в Суде, в Александрии, – продолжает он. – Им почти удалось это на Мальте… Я там был, в Валлетте, и никогда не забуду эту сцену: мы их утюжим пушками и пулеметами так, что закипает вода, наши прожекторы шпарят, и целых шесть минут их водолазы с лодками, полными взрывчатки, пытаются войти в порт. Их было два десятка, и они погибали один за другим, бесстрашные, как в учебке, пока мы не уничтожили и не захватили в плен всех до единого.

С этими словами он наклоняется и снова прикрывает кислородное снаряжение брезентом.

– Это макаронники-то трусы? – добавляет он вдруг. – Черта с два… У меня до сих пор лежит вырезка из «Дейли миррор», где губернатор Мальты сказал о них так: «Эта атака потребовала от врага высшей степени личного мужества».

С минуту он молча смотрит на бухту.

– Личного мужества, – задумчиво повторяет он.

– Короче, они придут, – подводит итог Моксон.

Водолаз тепло улыбается, будто эта мысль вовсе его не огорчает.

– Понятное дело, эти козлы придут. – Он рукой обводит полукруглые очертания бухты от Ла-Линеа до Альхесираса. – Ночи для этого самые подходящие. Они тут, рядом, где-то на испанском берегу. Я их чую. Может, наблюдают за нами прямо сейчас. Примериваются.

Сказав это, он прикладывает два пальца к козырьку фуражки и спускается в катер. На палубе он поднимает голову и смотрит на Кампелло и Моксона.

– Я знаю, что они придут, – настойчиво повторяет он. – Сегодня ночью, завтра, послезавтра. Они придут к нашим кораблям, как голодные волки, и я буду их ждать.

11

Мокрую шкуру каленым железом

Только на третий день я решился спросить Дженнаро Скуарчалупо о распаде отряда «Большая Медведица» в 1943 году, когда маршал Бадольо заключил мир с союзниками, объявил войну Германии и старые друзья превратились во врагов. К этому времени попавшие в плен в результате неудачной операции Тезео Ломбардо и его двойник находились в Рамгархе, в индийском лагере для военнопленных. Там и пришел конец их товариществу. Или их дружбе. Я думал, старый неаполитанец будет избегать разговора на эту тему, но он охотно оседлал ее, как только я намекнул. Он говорил об этом с грустной и горькой улыбкой. Мы сидели, как и в предыдущие дни, с бутылкой вина, на солнышке, у дверей закусочной «Водолаз», на углу Пиньясекка и Паскуале-Скура, поглядывая на прохожих. Включенный магнитофон лежал на столе и записывал его подлинные слова:

– Тезео оказался предателем… Он был не единственный такой, но это его не оправдывает.

Казалось, мое удивление его развлекло.

– Позор его бесчестного предательства, – продолжал он, – не в отказе от фашизма – это-то и так уже случилось… Оскорбление в том, что были запятнаны достоинство итальянского народа, честь вооруженных сил и память о погибших на войне. – Он испытующе поглядел на меня. – Он всех нас сделал дезертирами, понимаете?

Я сказал, что да, вроде бы понимаю, и старый водолаз продолжил рассказ. Войны, сказал он, мы не хотели. Это была ошибка Дуче – втянуть нас в нее. Что касается самого Скуарчалупо, он никогда не уважал немцев – они ему казались жестокими и высокомерными, не лучше англичан. Но итальянцы были их союзниками, и им приходилось воевать под немецким флагом. За одну ночь обратить их против немцев и, что еще хуже, обратить Германию со всей ее мощью против Италии – это был бред. Так что некоторые, и таких оказалось немало, решили сделать свой выбор.

– В Рамгархе англичане нас об этом спрашивали. Предлагали свободу, если мы захотим сражаться против Германии… Кое-кто, как Тезео, согласились присоединиться к союзникам. Другие, как я, подобное бесчестье отвергли. Я предпочел не менять знамя и оставался в плену до конца войны.

– А остальные члены отряда?.. Те из Десятой флотилии, кто еще оставался в строю?

Он провел рукой по лицу, испещренному морщинами и покрытому шрамами.

– С ними то же самое, – сказал он. – Одни продолжали сражаться рядом с немцами, атаковали корабли союзников в Анцио, Неттуно и Анконе, и те, которые участвовали в высадках на юге Франции. Другие, как Тезео, воевали вместе с англичанами и американцами, иногда даже были их инструкторами и атаковали Специю и Геную, где когда-то были их базы. – Он посмотрел на меня с сомнением. – Понимаете масштаб?

– Верность идее или бесчестье. Вы так это видите?

– А как еще мне это видеть?

– Вы подвергались репрессиям по возвращении из плена?

В ответ он фыркнул и скривился в горькой улыбке.

– Разумеется, подвергался, – сказал он затем. – Когда война окончилась, несмотря на все, что мы сделали, для тех из нас, кто не сотрудничал, то есть упертых, как они говорили, фашистов, настали последствия: презрение и забвение… Ну да ладно. Я из Неаполя, здесь всегда можно как-то устроиться. Я так и сделал: работал водолазом в порту, поднимал на поверхность разный хлам. Теперь у меня эта закусочная. Тем и живу.

Он умолк, помрачнев. Потом с неприятной гримасой добавил, что он не единственный, про кого забыли. Другие его товарищи, на чьей бы стороне ни были после перемирия 1943 года, тоже оказались в нищете и забвении.

– Например, Спартако Скергат, еще один из Десятой флотилии. Мы вместе были в школе водолазов… Он был одним из тех шестерых, кто атаковал порт Александрии. – Он опять испытующе посмотрел на меня. – Знаете этот эпизод?

– Да, – заверил я. – Потоплены два линкора и нефтяной танкер.

– Точно: «Вэлиант», «Куин Элизабет» и «Сагона». А знаете, как Скергат окончил свои дни?

– Нет.

– Охранником в Университете Триеста… Как вам это?

– Печально.

– И не говорите. Италия никогда не умела благодарить своих героев.

– И не только она. Почти все.

У него вырвался сиплый смешок, который перешел в сухой кашель.

– Эти все тоже бывают разные.

Я вернул разговор к его товарищу по Гибралтару. К Тезео Ломбардо.

– Вы с ним потом еще виделись?

– Да, через десять лет после войны. Один раз. Его жена, испанка, приезжала с ним. – Он указал на дверь закусочной. – Они появились здесь, оба. Были в Неаполе проездом, и Тезео пришло в голову увидеться.

– И как прошла встреча?

– Это была неудачная идея.

Он задумался, глядя на проходивших мимо людей. Потом энергично почесал подбородок, скребя ногтями щетину.

– Все уже было разрушено, понимаете меня?.. В тот день, когда в лагере военнопленных он согласился воевать против Германии, мы разошлись навсегда.

Он печально покачал головой. Я вернулся к Елене Арбуэс.

– Она была с вами, когда вы разговаривали?

– Нет, она из деликатности оставила нас одних. Пошла погулять… Она была настоящая сеньора.

– Так о чем шел разговор?

– Я был взволнован, хотя старался это скрывать. Тезео волновался еще больше. Помню, он сказал: «Надо было со всем этим покончить, Дженна. С фашистским безумием, с Муссолини, который уже был марионеткой, с нацистами-убийцами, со всем этим…» Интересно получается, вам не кажется? С точки зрения новой Италии, которая вышла из войны, плохо поступил я. А он приехал просить меня…

Он умолк, подыскивая слово. А может, просто не хотел его произносить.

– О понимании? – подсказал я.

Он немного подумал. Его лицо скривилось в гримасе, напоминающей улыбку.

– О прощении, я бы сказал… В какой-то момент его глаза наполнились слезами, он потянулся ко мне, будто желая обнять, но увидел, какое у меня лицо, и сдержался.

– И?

– И ничего. Это все. Он застыл и молча смотрел на меня. А потом встал и ушел, и больше мы с ним никогда не виделись.

Разговор закончился, и магнитофонная пленка остановилась. Я нажал на клавишу и отключил запись.

– А вы знаете, что в книжном магазине Елены Арбуэс, в Венеции, на стене висит ваша с Ломбардо фотография, где вы стоите на подводной лодке «Шире»?

Он удивился:

– Нет… я этого не знал.

– И тем не менее.

Он задумчиво смотрел на меня, пока я убирал в рюкзак магнитофон и тетрадь с записями.

– Никому не перечеркнуть того, что мы сделали с ним вместе, когда были молодыми, храбрыми и преданными родине, – неожиданно сказал он. – Хоть жги нашу мокрую шкуру каленым железом… Все, что было на Гибралтаре, осталось в книгах по истории.

В голосе старого водолаза слышались отзвуки гордости. Подняв взгляд, я увидел в его глазах слезы. И голос у него дрогнул.

– Я очень любил этого сукина сына, – добавил он. – И я рад за него, за то, что он счастливо прожил оставшуюся жизнь, потому что рядом с ним была эта женщина… Самая достойная из нас.



Камера маленькая, с голыми стенами и зарешеченным окном во двор; с потолка свисает лампочка, которая не гаснет ни на секунду, в углу ведро, на неровном цементном полу валяется тюфяк. Ничего отвратительнее Елена и представить себе не могла.

Съежившись на тюфяке, пахнущем слежавшейся шерстью и грязью, она пытается выкинуть из головы дурные мысли: не думать, не делать выводов, не мучить себя размышлениями о будущем. У нее забрали сумку, часы и туфли, она не знает, сколько сейчас времени, длится ли еще день или уже наступила ночь. Сначала, когда после допроса ее бросили сюда, она считала секунды и минуты, чтобы как-то отвлечься. Чтобы чем-то занять голову, она выкладывала рядами, как на счетах, комочки серой шерсти, которую выдергивала из тюфяка. Так она считала целый час или около того. Ей кажется, что с того момента дважды прошло еще столько же, но нет никакой возможности убедиться.

Я очень устала, думает она. Мне холодно, я грязная, и у меня болит голова. Но больше всего мне не хватает сигарет.

Несмотря на упорные попытки блокировать сознание, чтобы как-то себя защитить, ей не удается уйти от собственного воображения: оно непременно найдет какую-нибудь щелку. Молниями проносятся в мозгу воспоминания о главном старшине Тезео Ломбардо: о том, чем он и его товарищи сейчас заняты. Она предполагает, что он снова бросает вызов морю и ночной тьме, во мраке пересекая бухту в черном прорезиненном костюме и кислородной маске, которая была на нем в то утро, когда Елена с Арго нашли его на берегу. И каждый раз, когда его образ против ее воли завладевает мыслями, пространство и время исчезают и Елена вновь чувствует тепло мужского тела, запах его загорелой солоноватой кожи, его спокойный голос и видит его глаза близко-близко в сумраке последней ночи. И каждый раз она отдает себе отчет в том, что все это и привело ее сюда, где она так уязвима и беспомощна; она пытается уничтожить эти воспоминания, не думать о Тезео, отказаться от этих мыслей почти физическим усилием воли, потому что именно это делает ее мягкой и слабой и подвергает опасности.

Если это любовь, заключает она, или начало того, что может ею стать, или то, что ею кажется, то она, Елена, представляла ее себе иначе. Да и момент совсем не подходящий. Так что лучше сейчас об этом не думать. Держаться подальше от подобных мыслей. Если я буду продолжать в том же духе, то расплачусь.

Сосчитав количество плиток на полу и число стыков между ними – семьдесят плиток и сто двадцать три стыка, кроме тех, что упираются в стены, – Елена поднимает глаза к потолку, покрытому пятнами сырости, и пытается представить, что это очертания некой местности, где есть горы и долины, как на географической карте. Едва она обнаруживает, что в одном углу ясно виден пейзаж, похожий на часть береговой полосы между Альхесирасом и Тарифой, дверь открывается, и в камеру входит один из тех двоих полицейских, что ее задержали, – огромный, брутальный англичанин, – хватает ее за руку и выводит в коридор.

– Пошли, сука, шевелись, – бормочет он на плохом испанском.

Холод плиточного пола проникает сквозь чулки, пока Елена, подгоняемая грубыми пинками тюремщика, идет в допросную. Там за столом сидят двое. Один – комиссар, с которым она уже знакома, этот самый Кампелло. Другой – Самуэль Сокас.

– Господи, Елена… Господи, – говорит доктор, вставая.

Она замирает на пороге. Охранник с силой толкает ее в комнату, заслужив суровый взгляд своего начальника. И вдруг Елена чувствует, что ее больше не держат.

– Хватит, Бейтман, – говорит комиссар. – Закрой дверь и оставь нас.

Полицейский подчиняется, и Кампелло предлагает Елене сесть на стул, помогает ей устроиться поудобнее. Затем сам садится подальше от нее, словно отстранившись от происходящего, а Сокас тем временем занимает свое место. Доктор смотрит на нее в отчаянии. Он потрясен. Похоже, он не верит своим глазам.

– Что ты здесь делаешь, Елена?

Она смотрит на него по-прежнему растерянно. Не скрывая удивления.

– А я спрашиваю себя, – наконец отвечает она, – что здесь делаешь ты.

Вопрос повисает в воздухе, ответа не слышно. Сокас нерешительно поправляет узел галстука-бабочки. Смотрит на комиссара, потом снова на Елену. Свет голой лампочки блестит на его лысине и отражается в двойных стеклах очков, скрывающих глаза.

– Это правда – то, что мне рассказали?

Она внимательно вглядывается в него, стараясь понять, в чем же дело. Она осторожна, поскольку не знает, чем все может обернуться.

– Я не знаю, что тебе рассказали, доктор.

– Что тебя подозревают в шпионаже. – Сокас нерешительно умолкает, как будто ему стоило большого труда произнести эти слова. – Что ты вражеский агент.

– И кому же я враг?

– Кому же еще врагом ты можешь быть?.. Великобритании, конечно.

– Ты правда веришь в подобные глупости?

Доктор откидывается на спинку стула и вздыхает.

– Признаю, верится с трудом. Однако комиссар утверждает, что есть доказательства.

– Нет никаких доказательств и быть не может. Это выстрел наугад, и они решили, что мишенью буду я.

– Почему именно ты?

– У него и спроси.

Сокас поворачивается к полицейскому, но тот на него не смотрит.

– Они говорят о каком-то фотоаппарате, – смущенно говорит Сокас. – Что ты следила за обстановкой в порту из книжного магазина твоего друга Гобовича.

– А тебе не сказали, что я собиралась убить Черчилля, если он сюда сунется?

– Послушай, – вскидывается доктор. – Сейчас не до шуток.

– У меня нет желания шутить. Я оскорблена. И я беззащитна в руках этих людей. Они хотят, чтобы я призналась в том, о чем я понятия не имею. Они арестовали меня, основываясь на абсурдных предположениях… Я просила, чтобы они обратились к консулу Испании, но мне отказали. Это произвол.

– Гибралтар в опасности, идет война. Логично, что они нервничают.

– Пускай за их нервы расплачиваются другие.

За этим следует тишина, и Сокас снова оборачивается к Кампелло, как бы желая услышать его мнение. Однако тот неподвижно сидит с непроницаемым лицом.

– А что делаешь здесь ты, доктор? – повторяет Елена.

От этого вопроса лицо полицейского на мгновение оживляется.

– Да, – замечает он. – Полагаю, вы должны выразиться определеннее, сеньор Сокас.

Доктор вновь поправляет узел галстука, словно его душат. Затем наклоняется вперед и облокачивается на стол. Похоже, ему трудно сглотнуть.

– Послушай, Елена. Сейчас для Гибралтара трудный момент. Здесь опасаются вражеских атак и думают, будто ты про это что-то знаешь.

– Я же тебе уже сказала…

Сокас поднимает руку:

– Пожалуйста, дай мне договорить. Мы давно знакомы, и ты знаешь, как я тебя ценю. Помнишь тот день, когда мы прятались от дождя у меня дома?.. Я беспокоился, мне показалось, кто-то за мной следит, но я ошибся. Шли не за мной, а за тобой. Тебя вели: и когда ты приходила на эту сторону решетки, и когда находилась по другую.

Елена невозмутимо выдерживает удар. По крайней мере, старается, чтобы выглядело именно так.

– Если за мной следили, – ей удается сказать это спокойным тоном, – они должны знать, что скрывать мне нечего.

– Они сделали иные выводы. По-видимому…

Доктор умолкает и колеблется, подыскивая подходящее слово.

– Ты вступила в контакт с чужаками, – уточняет он наконец.

– Чужаками?

– Так они их называют.

– С итальянцами, – вставляет Кампелло со своего стула.

Его злобный тон раздражает Елену.

– Это идиотизм.

– Вовсе нет. – Полицейский смотрит на часы. – А мы теряем время… Переходите к сути, доктор.

– Они обратились ко мне, потому что ты мне доверяешь, – говорит Сокас.

Елена смотрит на него подозрительно:

– А я не уверена, что доверяю… Что ты забыл в этом замечательном месте, где у тебя такие прекрасные отношения с гибралтарской полицией?

Кампелло саркастически кривится:

– Давайте, скажите ей. Откроем всю правду.

Сокас молчит. Сидит, облокотившись на стол. Всякий раз, когда Елена пытается посмотреть ему в глаза, он отводит взгляд. И тогда Кампелло открывает завесу:

– Доктор сотрудничает с нами.

– С полицией? – удивляется Елена.

– С британским правительством.

– В определенном смысле я – поручитель. – Сокас наконец решается. – Я поручусь за тебя или, по крайней мере, могу. Они мне доверяют.

– Доверяют? Почему?

– Ты же знаешь мое увлечение железной дорогой, правда?

– Да. И при чем тут это?

– Я почти наизусть знаю все железные дороги Европы: вокзалы, маршруты, расписания. Знаю, во сколько отходит экспресс из Бремена, Нанта, Кракова или Милана. Какие станции он проходит мимо, а какие для него узловые и где у него альтернативные пути… Понимаешь меня?

– Не совсем.

– Но это же так просто, – вмешивается Кампелло. – Каждый день, приходя на Гибралтар, сеньор Сокас после госпиталя посещает одно местечко, где ему обеспечивают связь со стратегическим центром Королевских военно-воздушных сил в Лондоне – а там планируют бомбардировки оккупированной Европы. Его спрашивают, он отвечает. В Англии, разумеется, тоже есть такие, вроде нашего доктора; но, как ни крути, он из лучших… Если вокзал в Дюссельдорфе разбомбили, то каковы альтернативные пути. Где расположены важнейшие мосты и туннели. Сколько времени понадобится конвою, чтобы доехать до Вены или до Бордо по тому или иному маршруту… Как вам такое?

– Невероятно.

– Вот это и есть военное хобби вашего друга доктора.

– Ты это делаешь по идейным соображениям? – Все еще обескураженная, она поворачивается к Сокасу. – Или ради денег?

Доктор качает головой:

– Мне никогда не нравились ни нацисты, ни фашисты. Ты же знаешь.

– Он делает это бесплатно, – поясняет Кампелло. – Истинная причина в том, что он очень любит мир поездов… Не так ли, доктор?

Сокас по-прежнему молчит, глядя на свои руки.

– Это как играть в шахматы, – наконец говорит он.

Елена по-прежнему оглушена.

– Поездами?

– Разумеется, поездами. – Доктор поднимает глаза; вот теперь он гордится собой. – На огромной доске с железнодорожными путями. – Он вдруг вскидывает голову, и голос его звучит жестко: – Кроме всего прочего, я еврей.

Кампелло встает, сует руку в карман, достает пачку «Крейвен» и зажигалку Елены и кладет все это перед ней на стол.

– Можете курить, если хотите.

Елена не отвечает. Она даже не смотрит на сигареты, хотя совсем недавно сходила по ним с ума. Она не отрываясь смотрит на доктора:

– Ты действительно думаешь обо мне так, как они говорят?

– Ничего я не думаю и думать не собираюсь. – Сокас колеблется и смотрит на нее нерешительно. – Но ведь твоего мужа убили англичане, так?.. Это непреложный факт.

– И?

– Значит, у тебя есть мотив.

– Ты это серьезно?

– Не знаю, Елена, – вздыхает Сокас. – Правда в том, что я действительно не знаю. Меня попросили убедить тебя. Если ты согласишься сотрудничать, все, что ты сделала раньше, спишут в архив… Тебе даже предоставят возможность поддерживать контакт.

Елена от удивления поднимает брови. Она не знает, сколько еще ей удастся тянуть время, чтобы снова не оказаться в подвале, но она удивленно поднимает брови. Удивленно и неприязненно.

– Стать британским агентом?

– Можно назвать и так, – снова вмешивается Кампелло. – Дело неотложное. Нам нужно знать, готовится ли вражеская операция. Когда и где они ударят. Мы полагаем, что скоро, но не знаем, откуда они будут атаковать, сколько их будет и каковы конкретные объекты.

– И вы думаете, мне все это известно?

– Мы убеждены, что все или, по крайней мере, бо́льшая часть вам известна.

Елена снова поворачивается к Сокасу:

– Это глупость какая-то, доктор… Предупредите испанские власти. Пусть они вытащат меня отсюда.

– Вы умеете держать себя в руках, я это уже понял, – иронически улыбается полицейский. – И не выглядите испуганной.

– Я должна рыдать и кричать, демонстрируя невиновность?

Сокас качает головой.

– Елене это не свойственно, – заверяет он. – Она спокойна при любых обстоятельствах. Я ее знаю.

– И что вы думаете, раз вы ее знаете? Она замешана или невиновна?

Сокас отвечает не сразу.

– Мне кажется, она не способна на то, в чем вы ее обвиняете, – заключает он. – Наверняка здесь какое-то недоразумение.

Елена взволнована и не может этого скрыть.

– Спасибо, доктор.

– Просто я так думаю.

– Пожалуйста, предупредите испанского консула.

– Конечно… Сделаю все, что смогу.

Кампелло в досаде берет пачку сигарет и зажигалку и снова прячет в карман. Очевидно, он не слишком удовлетворен результатом примененного им приема – а ведь он возлагал на него большие надежды. Раздается окрик, и в дверях снова появляется все тот же Бейтман.

– Отведите ее туда же, в одиночную.

– Да, комиссар.

Сокас взволнованно вмешивается:

– Не думаете же вы, что она должна?..

– Возвращайтесь в свой госпиталь и к своим поездам, доктор, – перебивает Кампелло. – Это всё.

Он переводит на Елену сумрачный взгляд, в котором она читает угрозу, а может быть, и приговор.

– Если вражеская атака состоится и случится беда, ты ответишь за все.

Елена встает и с презрением смотрит на полицейского:

– Этому я помешать не могу: ни тому, что может произойти, ни тому, что я за все отвечу, если уж вам так захотелось… Как бы то ни было, идите вы к дьяволу.



Над черной поверхностью чуть волнующейся воды едва видны шесть точек: шестеро мужчин в резиновых масках смотрят в направлении огромной скалы, и только слабый свет месяца во мраке, едва различимого на густо усыпанном звездами небесном своде, очерчивает дугу восточного берега бухты, до которого еще миля.

Мокрая шкура, каленое железо, бормочет про себя Дженнаро Скуарчалупо, чтобы ни о чем не думать. Он повторяет это раз и другой, и дальше слова не идут даже сейчас, когда, перекрыв доступ кислорода в дыхательный аппарат, он с удовольствием вдыхает чистый и влажный воздух ночи. Мокрую шкуру каленым железом. Черные ночи и синее море, наконец добавляет он, глядя на темную и все еще далекую скалу.

Несмотря на то что все тело под рабочим комбинезоном смазано жиром, а сверху надет прорезиненный костюм, неаполитанцу так холодно, что у него стучат зубы. Кроме того, он час с четвертью неподвижно сидел на майале за спиной у Ломбардо, и ноги затекли; три экипажа покинули тайную базу на «Ольтерре», соединились за волнорезом Альхесираса и вместе взяли курс восемьдесят градусов, без масок, держа голову над водой, чтобы сэкономить кислород. Поскольку у майале младшего лейтенанта Арены и главного старшины Кадорны проблемы с электропитанием и скорость ниже, остальные продвигаются вперед, подстраиваясь под отстающий экипаж, со скоростью меньше двух узлов и так, чтобы видеть друг друга. К счастью, уйти на глубину им пришлось только на последнем отрезке пути, вблизи от испанских рыбаков, которые работали при свете фонарей, а сейчас рыбаки уже позади, справа, на расстоянии трех-четырех кабельтовых.

Сидя перед Скуарчалупо, Тезео тоже снимает маску. Свет звезд скользит по нему, слегка мерцая в коротких прядях мокрых волос.

– Все в порядке, Дженна?

– Все хорошо.

Выпрямившись и упираясь в подножки, Скуарчалупо смотрит на светящиеся часы на левом запястье, рядом с глубиномером: они показывают сорок минут после полуночи. Он кладет руку на плечо товарищу и заглядывает на пульт управления, который виден под самой поверхностью воды. Рядом с рукояткой глубиномера и штурвалом слабо светится компас.

– Мы почти на месте, брат.

– Да.

От холода дрожит голос. Скуарчалупо выпрямляется и, взявшись за рукоятки, проверяет, как работают сдвоенные кислородные баллоны, соединенные на груди с дыхательным аппаратом. Прищепка на носу причиняет ему неудобство; он снимает маску, потом снова надевает.

Мокрую шкуру каленым железом, снова бормочет он, на этот раз шевеля губами. Черные ночи и синее море. Мокрая шкура.

– С ней все будет хорошо, – шепчет он.

Ломбардо не отвечает. Отзывается голос капитан-лейтенанта Маццантини – близкий и ясный в безветренной ночи над спокойным морем. Все майале собрались.

– Нам осталось меньше мили, – говорит Маццантини, – так что будем атаковать: Арена и Кадорна – южный вход в порт. – Он на секунду умолкает – вероятно, уточняет курс. – Сто пять градусов… Ломбардо и Скуарчалупо – со мной и Тоски, северный вход… Курс – семьдесят пять.

Короткая пауза. Все шестеро слышат только тихий плеск воды вокруг. Сверив показания компаса на майале с показаниями компасов на запястьях, шестеро итальянцев набирают в легкие чистый воздух. Не скоро придется нормально подышать, думает Скуарчалупо. И дай-то бог, чтобы тогда дышали все.

– Порядок, Десятая? – спрашивает Маццантини.

– Так точно, – слышится приглушенный голос младшего лейтенанта Арены.

– Так точно, – говорит Тезео Ломбардо.

– Тогда в пасть волку… Удачной охоты.

Они погружаются один за другим, исчезая с поверхности воды. Скуарчалупо снова прилаживает маску и правой рукой открывает клапан подачи кислорода. Холодная вода накрывает его с головой, звезды исчезают, и мир превращается в черную влажную сферу, вмещающую в себя все разнообразие страшных вещей: что-то вроде временной смерти – или преждевременной, – где единственное проявление жизни – стрелка компаса, что светится, указывая курс, по которому идет судьба каждого из них до самого края.

Через некоторое время поверх жужжания мотора, вибрирующего между ногами, и винта, от которого бурлит вода за спиной, неаполитанец различает далекие звуки, сухие и отрывистые; море издалека словно посылает некую вибрацию, и она отдается не столько в барабанных перепонках, сколько в груди и животе. Он сразу же догадывается, что это значит: глубинные бомбы, которые английские патрули взрывают вблизи порта; те самые, что убили Этторе Лонго во время последней атаки и могут убить и его, и Ломбардо, когда они подойдут ближе. Желая убедиться, что товарищ тоже заметил, Скуарчалупо пару раз постукивает его по спине и чувствует, как тот кивает.

Мокрую шкуру каленым железом. Черные ночи и черное море, совсем не синее, словно этот цвет навсегда исчез с просторов вселенной. На секунду с мучительной тоской Скуарчалупо вспоминает Неаполитанский залив, шумные улицы города, залитые светом, отчий дом, где на стенах рядом с портретом короля Виктора Эммануила красуются изображения Девы Марии, святых и фотографии дедушек и бабушек, прадедушек и прабабушек, на фасадах домов развешано белье, перекликаются соседи, шумят дети, играя на улице, пахнет готовой пиццей, овощи разноцветны, а рыбы сверкают чешуей. Он вспоминает, как по радио Витторио Де Сика напевает «Поговорим о любви, Мариу», а Кьяретта Джелли рыдает о разлуке:



Si son luntana de ti
mi sentí un gran dolor, un gran dolore,
e più che serco de pararlo via
più se me ingropa il cor[42].



Как далек сегодня Неаполь, думает Скуарчалупо, пытаясь освободиться от воспоминаний и привести мысли в порядок. Он снова и снова повторяет про себя слова другой песенки, будто молится: мокрая шкура, железо и так далее. Складки резинового костюма царапают кожу на шее, не защищенную поддетым под него рабочим комбинезоном, ноги сводит судорогой, и Скуарчалупо кажется, что от холода он сейчас умрет.



Они курят и ждут. Три красных огонька в темноте.

– Думаю, они попытаются, – говорит Гарри Кампелло.

– Я тоже так думаю, – соглашается Ройс Тодд.

Они стоят перед водолазной будкой на молу Карбон, вглядываясь во мрак моря. С ними капитан-лейтенант Моксон. В порту, в городе, в Пеньоне – везде темно. Только справа, в Ла-Линеа, видны огни, и в трех милях к востоку, в Альхесирасе, фонари отражаются под звездным небом в слабом свете убывающей луны.

– Вы меня уже пугаете, серьезно, – замечает Уилл Моксон. – От такого совпадения ваших предчувствий становится не по себе.

– И море, и небо идеальные, – настаивает Тодд. – Конвой уходит послезавтра, и они наверняка это знают. Здесь собралось столько кораблей, что я бы на их месте обязательно явился бы.

– Сегодня или завтра?

Тодд почесывается под рубашкой, выпущенной поверх шорт. Фуражка низко надвинута на лоб.

– Скорее сегодня, чем завтра.

Моксон идет в будку и возвращается с бутылкой коньяка, которую они с Кампелло принесли командиру британских водолазов. Они пришли полчаса назад – полицейский собирался подтвердить Тодду свои подозрения насчет арестованной испанки, – но нашли Тодда в боевой готовности вместе с отрядом водолазов; в полумраке на оконечности мола, между погашенным фонарем и зениткой, различимы несколько мужских фигур, поблизости пришвартован катер с работающим мотором и пулеметом «Брен» на носу; еще два катера патрулируют рейд и один – акваторию порта. Время от времени из-под толщи воды слышатся глухие удары: поблизости взрываются глубинные бомбы.

– Эта женщина еще что-нибудь вам рассказала? – спрашивает Тодд.

– Очень мало, – вынужден признать Кампелло. – По правде сказать, ничего.

Моксон открывает бутылку, и они передают ее из рук в руки. Когда очередь доходит до Тодда, он выпивает вдвое больше остальных.

– Надеюсь, вы ее прижмете как надо. – Тодд передает бутылку Кампелло. – Люди в вашем отделе не отличаются джентльменскими манерами.

Полицейский пригубливает коньяк. Обжигает желудок, зато воодушевляет. Сигареты помогают держать глаза открытыми. А эта ночь, предполагает он, может продлиться долго. К счастью, перед тем как прийти в порт, они с Моксоном славно поужинали в «Голден Хэм».

– Это сложно, – отвечает Кампелло. – Мы подозреваем, что она поддерживает контакты с врагом, но улик недостаточно… Это связывает нам руки.

– Так она шпионка или нет?