— Это часть купеческого ремесла, — сказал он, — сражаться за свои весы. А тот, кто боится этого, считается ненадёжным, и с ним нельзя иметь дело.

— Не будет никакого поединка из-за весов, — строго промолвил Угги. — А серебро, которое соберётся в шлеме, будет отдано Аскману и Глуму. И зачем тебе, Токи, взвешивать неправильно, если твоё серебро будет взвешиваться вместе с остальным?

Все те, кто обещал выплатить свою часть, вынули серебро из своих кошелей на поясе и принялись взвешивать. Некоторые давали маленькие серебряные колечки, другие — мотки серебряных нитей, а третьи давали серебро, разрубленное на мелкие кусочки. Но большинство платили серебряными монетами из самых разных стран и редких уголков земли, некоторые из них были отчеканены в столь далёких землях, что ни один человек не знал их названий. Орм расплачивался андалузскими деньгами, которые у него ещё оставались, а Олаф Летняя Пташка византийскими монетами прекрасной чеканки, которые он получил от великого императора Иоанна Земескиса.

Когда все деньги были собраны, Токи положил их в матерчатый мешок и взвесил ещё раз все вместе. Весы показали, что его подсчёты были верны, ибо получилась треть от общей суммы с небольшим остатком.

— Здесь слишком мало, чтобы заново делить и отдавать вам обратно, — сказал Токи, — я даже не могу взвесить на моих весах такую малость серебра.

— Что делать с этим? — спросил Угги. — Кажется, нет необходимости в том, чтобы Аскман и Глум получили больше, чем они требовали.

— Отдадим это Гудни Вдове, — сказал Орм. — Ибо она тоже должна что-то получить за тот ущерб, который ей нанесли.

Все согласились, что это самое разумное решение. Вскоре Сони и Гудмунд вернулись со своей шестой частью, которую они собрали среди родичей и друзей. Шестая часть Сони была взвешена, и всё сошлось, но доля Гудмунда была неполной, несмотря на то, что он положил вдобавок к серебру груду шкур и два медных котелка. Он громогласно сетовал на недостачу, говоря, что готов дать клятву, что здесь всё, что ему удалось добыть, и просил, чтобы кто-нибудь богатый из двенадцати избранных дал ему взаймы недостающие деньги. Но никто не хотел этого делать, ибо все знали, что одалживать деньги Гудмунду — всё равно, что выбрасывать их в море. Наконец Сони Зоркий сказал:

— Ты упрямый человек, Гудмунд, и это нам хорошо известно. Но кого угодно можно заставить изменить свои намерения тем или иным способом, и я думаю, ты не исключение из этого правила! Мне кажется, я помню, что Орм из Гронинга сделал это с тобой вскоре после того, как приехал сюда, когда ты не хотел продавать ему хмель и корм для скота по сходной цене. Я полагал, что хорошо знаю эту историю, но теперь не могу вспомнить в точности, что случилось, ибо я становлюсь стар. Поэтому, пока Орм поведает нам о том, как он уговорил тебя, ты, Гудмунд, подумай, где ты можешь найти оставшуюся невыплаченной часть твоей доли. Будет любопытно послушать, каким способом он воспользовался.

Это предложение было горячо поддержано собранием, и Орм, поднявшись на ноги, коротко и просто рассказал о том, что случилось. Но его повествование было прервано Гудмундом, который вскочил на ноги и проревел, что не желает, чтобы эта история пересказывалась.

— Мы с Ормом уже давно решили это дело полюбовно, — провозгласил он. — И эта история не стоит того, чтобы её слушать. Подождите немного, ибо мне кажется, я вспомнил человека, которого я могу попросить и который даст мне то, чего недостаёт.

Сказав это, он поспешно направился к своей землянке. Как только он скрылся, многие закричали, что во что бы это ни стало хотят дослушать эту историю. Но Орм ответил, что пусть кто-нибудь другой расскажет им её.

— Ибо то, что сказал Гудмунд, — правда, — промолвил он, — мы решили это дело полюбовно уже давно. Зачем мне бесить его, если он уже пошёл за серебром?

Прежде, чем кто-либо успел что-то сказать, Гудмунд вернулся, запыхавшись, с недостающими деньгами. Токи взвесил их, и всё сошлось. Итак, две трети свадебного выкупа от Слатти и Агни были переданы Аскману и Глуму, после чего те признали двух мужчин, которые похитили их дочерей, зятьями. Оставшуюся треть, которую должны были выплатить Слатти и Агни сами, каждый тесть должен был получить зимой, так чтобы молодые люди смогли откупиться шкурами.

Но, как только дело было решено, Олаф Летняя Пташка заявил, что хотел бы теперь выслушать историю, которая была обещана им, о том, как Орм заставил Гудмунда пойти на попятную. Все оживились, и сам Угги поддержал это предложение.

— Всегда полезно послушать поучительную историю, — сказал он, — а эту я ещё не слышал. Быть может, Гудмунд предпочёл бы, чтобы мы ничего не услышали, но ты должен помнить, Гудмунд, что ты сам своим поведением толкнул нас на это. Если ты хочешь рассказать эту историю сам, то рассказывай, а Орм Тостисон, без сомнения, напомнит тебе те мелочи, которые ты уже позабыл.

Гудмунд рассвирепел и принялся реветь. Это была его старая привычка, когда он впадал в гнев, и именно благодаря ей люди прозвали его Грозным. Он наклонил голову, содрогнулся всем телом и, размахивая кулаками, заревел как оборотень. Он надеялся, что люди примут его за берсерка, и в молодые годы ему удавалось так устрашить многих, но теперь уже никто не покупался на это, и, чем больше он ревел, тем громче хохотали собравшиеся.

— Я — опасный человек, — сказал он, — и тот, кто задевает меня, не уходит безнаказанным.

— Когда избранный вождь нарушает мир на тинге, — промолвил Токи, — угрозой или бранью, пьяными речами или предумышленными обвинениями, он должен быть присуждён к выплате… Я забыл, сколько именно, но, без сомнения, здесь найдутся люди, которые напомнят мне точную сумму.

— По законам тинга он должен быть выведен за пределы огороженного круга для вождей и законоговорителей, — подсказал Сони. — А если он будет сопротивляться или попытается вернуться обратно, он должен поплатиться за это своей бородой. Таков древний закон.

— Лишь дважды в моей жизни на моих глазах вожди лишались своей бороды, — задумчиво сказал Угги, — и ни один из них не прожил долго, ибо не вынес такого позора.

Многие рассердились на Гудмунда не потому, что он ревел на них, на что никто не обращал внимания, но потому, что слава, которую они добыли, стоила им много серебра, и теперь они винили во всём Гудмунда. Поэтому они гневно закричали, чтобы он покинул тинг, поклявшись, что иначе они лишат его бороды. У Гудмунда была очень красивая борода, длинная и мягкая, за которой он ежедневно тщательно ухаживал. Поэтому он уступил их требованиям и покинул тинг, не желая подвергать опасности бороду. Но, уходя, он пробормотал:

— Тот, кто задевает меня, не уходит безнаказанным.

Орма призвали рассказать историю о его первой встрече с Гудмундом и о том, как он убедил его пойти на попятную. Рассказ развеселил собрание, и большинство людей одобрительно шумело, но сам Орм был не очень доволен, что ему приходится пересказывать всё это, и закончил он тем, что ему теперь придётся всё время быть начеку, ибо Гудмунд попытается ему отомстить.

Итак, трудное дело о краже женщин было удачно завершено. Многие добыли себе славу в этом деле, но все согласились между собой, что наибольшей похвалы заслуживают Олаф Летняя Пташка и Орм из Гронинга.

С самого первого дня тинга Орм ожидал услышать обвинения от финнведенцев по поводу того, как он обошёлся с Остеном из Ори, или какие-нибудь объяснения по поводу двух отрубленных голов, которые были присланы ему в первый вечер. Но поскольку никто не вспоминал об этом, он решил сам узнать, способны ли они постоять за своего соплеменника, которому было нанесено оскорбление. Поэтому вечером, на третий день тинга, он отправился один к землянкам людей из Финнведена с самыми мирными намерениями, собираясь переговорить об этом с Олафом Летняя Пташка.

Тот радушно принял его, как и подобает вождю. Он расстелил овечьи шкуры и пригласил Орма сесть, предложил ему кровяной колбасы, кислого молока и белого хлеба и приказал слугам побыстрее принести его праздничный кувшин. Это был высокий глиняный кувшин с ручкой, с очень узким горлышком, на котором красовалась тяжёлая пробка из свинца. Всё было принесено и тщательно расставлено на земле перед ними вместе с кубками.

— На тинге ты ведёшь себя как предводитель, — сказал Орм.

— Плохо беседовать без пива, — ответил Олаф Летняя Пташка. — И, когда предводитель принимает предводителя, на столе должно быть что-нибудь покрепче, чем вода из ручья. Ты, как и я, много путешествовал, и, быть может, тебе доводилось уже отведать этот напиток, который редко предлагают гостям у нас на севере.

Он вынул пробку из горлышка кувшина и наполнил кубки. Орм кивнул, увидев цвет напитка.

— Это вино, — сказал он. — Римский напиток. Я пробовал его в Андалузии, где большинство людей пьют его тайно, ибо это запрещено им тамошним пророком. Затем я его пробовал однажды при дворе короля Этельреда в Англии.

— В Константинополе, который мы называем Миклагард, — промолвил Олаф Летняя Пташка, — этот напиток пьют все, утром и вечером, а особенно попы, которые смешивают его с водой и пьют втрое больше, чем кто-либо другой. Они считают его священным напитком, но я думаю, что пиво лучше. Добро пожаловать ко мне!

Оба выпили.

— Сладость вина приятна горлу, когда человек съел много кровяной колбасы с солью, — сказал Орм, — хотя я согласен с тобой, что пиво — самый лучший напиток. Но пора мне сказать, с чем я пришёл к тебе, хотя, я полагаю, что ты и без того знаешь причину. Я желаю знать, не посланы ли те две отрубленные головы, которые перебросили мне через ручей, родичами Остена. Эти головы принадлежат двум священникам, которые были у вас рабами. Я также желал бы знать, собирается ли всё ещё Остен убить меня. Если собирается, то он не имеет на то оснований, ибо я даровал ему жизнь и отпустил на свободу, когда он был в моей власти, после того как он проник ко мне в дом и замыслил отрубить мне голову, которую он посулил королю Свейну. Ты знаешь, что я человек крещёный и верю в Христа. Я же знаю, что ты считаешь христиан злыми людьми, ибо ты видел, что они творят в Миклагарде. Но я уверяю тебя, что я не таков, а здесь, на тинге, я узнал, что и ты — человек, ненавидящий злодеяния и насилие. Только потому, что я знаю это, я пришёл к тебе сегодня вечером, иначе было бы незачем мочить ноги в ручье, переходя его.

— Я не могу понять, как ты мог сделаться христианином, — ответил Олаф Летняя Пташка. — Ничего я не понимаю и в твоём маленьком попе, ибо я слышал, что он исцеляет недуги всех людей на тинге, которые приходят к нему, но не принимает платы за свою работу. Итак, я считаю вас обоих хорошими людьми, как если бы вы не были испорчены христианством. Как бы там ни было, ты должен признать, Орм, что ты и твой поп возложили тяжёлое бремя на моего родича Остена, принудив его принять крещение. Он лишился разума от стыда, хотя этому наверняка помог удар секирой по голове, который нанёс ему кто-то из твоих домочадцев. Он чурается людей и большую часть времени проводит у себя дома, стеная о чём-то, или бродит по лесу. Он отказался приехать на тинг, но выкупил двух попов у их владельцев, заплатив огромную цену, сразу же отрубил им головы и послал сюда вместе со слугами, дабы те передали их тебе как приветствие. Он уже достаточно наказан за покушение на твою жизнь, ибо он был крещён, потерял все свои товары и разум в придачу. Но всё же он мой родич. Я не скажу, что он не получил того, чего заслуживал, ибо он был слишком богат и слишком знатен, чтобы заключать подобную сделку с королём Свейном. Всё это я и сам ему говорил; кроме того, я сказал, что не объявлю распри с тобой и не буду мстить за него. Но, без сомнения, он с радостью убьёт тебя, если ему представится такая возможность. Ибо он уверен, что вновь станет храбрым и весёлым, каким был ранее, когда убьёт тебя и твоего маленького попа.

— Я благодарю тебя за эти известия, — промолвил Орм. — Отныне я знаю, как мне быть. Теперь уже ничего не сделаешь для тех двух священников, которым он отрубил головы, и я не буду мстить за их смерть. Но я буду всё время начеку на тот случай, если этот безумец опять покусится на мою жизнь.

Олаф Летняя Пташка кивнул и вновь наполнил кубки вином.

К этому времени в лагере было тихо, и не слышалось никаких звуков, кроме храпа спящих людей. Лёгкий ветер шевелил ветви деревьев, и шелестела осиновая листва. Они налили ещё вина, и, когда Орм пил, он услышал, как за его спиной в лесу хрустнула ветка. Когда он наклонился вперёд, чтобы поставить кубок на землю, он неожиданно услышал короткий свист у своего уха. Олаф Летняя Пташка проворно вскочил на ноги и издал крик, а Орм, полуобернувшись, заметил какое-то копошение в лесу и пригнулся к земле.

— Мне повезло, что я хорошо слышу и быстро двигаюсь, — говорил он позже, — ибо копьё поцарапало мне шею.

В лесу раздался вой, из него выскочил человек с занесённым мечом. Это был Остен из Ори, и было видно, что он безумен, ибо его глаза были налиты кровью и выпучены, как у утопленника, а на губах была пена. У Орма не было времени подняться на ноги или схватить меч, который лежал в стороне. Откинувшись навзничь, он сумел схватить сумасшедшего за ногу и опрокинуть его, но в тот же момент он получил удар мечом в бедро. Затем он услышал звук другого удара и стон, а когда он поднялся на ноги, то увидел Олафа Летнюю Пташку с мечом в руке и Остена, неподвижно лежащего на земле. Его родич попал ему в шею, и он был уже мёртв.

Отовсюду к ним сбегались люди, разбуженные шумом. Олаф Летняя Пташка был бледен и, не отрываясь, смотрел на мёртвого.

— Я убил его, — промолвил он, — хотя он и был моим родичем. Но я не желаю мириться с тем, что на моего гостя нападает сумасшедший. Кроме того, его копьё разбило мой праздничный кувшин. Я бы убил его хотя бы за это.

Кувшин был расколот вдребезги, и он очень жалел об этой потере, ибо подобный сосуд было трудно найти здесь.

Он приказал отнести труп к болоту и бросить туда, проткнув его перед этим острыми кольями, ибо, если не сделать этого, сумасшедший мог подняться из своей могилы и начать опять докучать людям.

Орм отделался мелким рубцом на шее и раной в бедро, но она была не опасна, поскольку лезвие меча ударилось в его нож и ложку, которые висели у него на поясе. Поэтому он смог пойти к себе в землянку, и, когда он прощался с Олафом Летняя Пташка, они пожали друг другу руки.

— Ты потерял кувшин, — сказал Орм, — и это досадно. Но ты приобрёл друга, если это тебя, конечно, утешит. И я был бы счастлив думать, что добился того же самого.

— Ты добился того же самого, — ответил Олаф Летняя Пташка. — Мы с тобой получили немалую награду.

С этого времени дружба между ними была велика.

В последний день тинга все согласились, что мир должен царить в приграничных землях до следующего тинга. Итак, тинг у Камня Краки завершился, хотя многие были разочарованы и им нечем было похвалиться, ибо не произошло ни одного стоящего поединка.

Отец Вилибальд отправился в лагерь вэрендцев, дабы взглянуть на магистра и попрощаться с ним, но старуха Катла уже увезла его. Орм хотел, чтобы Токи поехал с ним в Гренинг, но тот отказался, сказав, что ему нужно ещё купить шкуры. Но они условились часто ездить друг к другу в гости и всячески поддерживать дружбу.

Все разъезжались по домам. Орм, наконец, почувствовал облегчение, избавившись от магистра и своего врага Остена из Ори.

Когда наступило Рождество, Токи и его жена из Андалузии Мира приехали в Гронинг. И всё, что собирались рассказать друг другу Токи и Орм, не шло ни в какое сравнение с тем, сколько всего должны были сказать друг другу Ильва и Мира.

В начале весны жена Раппа, Торгунн, родила мальчика. Рапп был очень доволен этим, но когда он принялся отсчитывать месяцы назад, то сделался подозрителен, ибо получалось, что день зачатия приходился примерно на то время, когда магистр читал молитвы над повреждённым коленом Торгунн. Все домочадцы, мужчины и женщины, хвалили младенца и находили в нём сходство с отцом, и это успокоило Раппа, но не избавило от страхов. Единственным человеком, на чьё слово он всецело полагался, был Орм, поэтому он отправился к нему, попросил посмотреть на ребёнка и сказать, на кого тот похож. Орм долго всматривался в младенца и наконец сказал:

— Очевидно, что между тобой и ним — огромная разница, которая бросается в глаза. У мальчика два глаза, а у тебя один. Но было бы глупо негодовать на это, ибо ты появился на свет с двумя глазами. Если же не учитывать этого, то я никогда не видел дитя более похожего на своего отца.

Рапп совершенно успокоился после этих уверений и очень гордился своим сыном. Он хотел, чтобы отец Вилибальд окрестил его как Альманзора, но тот не захотел давать ребёнку языческое имя, и отцу пришлось довольствоваться именем Орм. Орм сам нёс ребёнка в церковь на крестины.

Две недели спустя после рождения этого ребёнка Ильва родила второго сына. Он был смугл и черноволос, почти не кричал, а осматривал всё вокруг себя большими и серьёзными глазами. И, когда ему поднесли кончик меча, он лизнул его с большей жадностью, чем это сделал Харальд Ормсон. Все согласились между собой, что он рождён быть воином, и это пророчество сбылось. Ильва считала, что он похож на Золотого Харальда, племянника короля Харальда, который, насколько она помнила, был великим викингом с детства. Но Аса была с ней не согласна и утверждала, что у него все приметы Свейна Крысиного Носа, который был тоже смугл. Но он не мог быть окрещён как Свейн, и у них уже был один ребёнок по имени Харальд. В конце концов Орм назвал его просто Черноволосый. Он вёл себя очень спокойно и важно во время крестин, покусывая отца Вилибальда за большой палец руки. Он сделался любимцем родителей, а со временем величайшим воином приграничных земель. И много, много лет спустя, когда уже случилось множество событий, никто не пользовался столь великой славой при дворе Кнута Могучего, короля Дании и Англии, как двоюродный брат короля — Ормсон Черноволосый.

Глава тринадцатая

О конце света и о том, как выросли дети Орма

Наконец наступил тот год, когда должен был случиться конец света. К этому времени Орму было тридцать пять лет, а Ильве двадцать восемь. Все добрые христиане верили, что в тысячный год от Рождества Своего Исус Христос появится на Небесах, окружённый войском сияющих ангелов, и будет судить каждого мужчину и каждую женщину, живых и мёртвых, отправляя одних в Рай, а других в Ад. Орм столь часто слышал об этом от отца Вилибальда, что уже смирился с этим. Ильва же никак не могла решить, верит ли она, что это событие воистину должно случиться, или нет. Но Аса была счастлива, что всё произойдёт при её жизни и она предстанет на Страшном Суде как живой человек, в своих лучших нарядах, а не как труп в саване.

Тем не менее две вещи беспокоили Орма. Первой было то, что Токи по-прежнему не хотел обратиться в правую веру. Последний раз, когда он навещал Гронинг, Орм попытался убедить его, что наиболее разумно сейчас — изменить свою участь, и перечислил все преимущества, которыми вскоре будут пользоваться христиане. Но Токи был упрям и посмеивался над рвением Орма.

— Вечера покажутся длинными и скучными в Раю, если там не будет Токи, — много раз говорил Орм Ильве. — Многие великие люди, которых я знал, не окажутся там. Крок и Альманзор. Стирбьёрн и Олаф Летняя Пташка и многие другие достойные воины помимо них. Из людей, которые наиболее дороги мне, рядом со мной будут наши дети, ты, отец Вилибальд, мать, Рапп и домочадцы; да ещё епископ Поппо и твой отец, король Харальд, которого будет приятно встретить вновь. Но я бы хотел видеть среди них и Токи. Это его женщина удерживает его.

— Пусть они делают то, что считают лучшим, — сказала Ильва. — Всё может выйти не так, как ты ожидаешь. Что касается меня, то я не думаю, что Господь поспешит разрушить этот мир после того, как Он приложил столько сил, дабы сотворить его. Отец Вилибальд говорит, что у нас всех отрастут крылья, и, когда я представляю себе его, или тебя, или Раппа с крыльями, я не могу удержаться от смеха. Не хочу я никаких крыльев, а хочу, чтобы мне позволили взять с собой моё золотое ожерелье, хотя отец Вилибальд не думает, что мне это позволят. Так что я не очень-то жду этого события, в отличие от него, и поверю в него, только когда оно случится.

Вторая забота Орма была такова: разумно ли в этом году, накануне конца мира, засевать поля. Ему не терпелось узнать, в какое время года ожидается явление Христа, но отец Вилибальд не мог ничего сообщить ему на сей счёт. Орм сомневался, стоит ли работать, раз он может никогда больше не собрать годовой урожай, да он ему и не понадобится, даже если он и поспеет ко времени. Но вскоре ему удалось разрешить все сомнения.

С первого дня года каждая молодая женщина-христианка была охоча до плотских наслаждений куда больше, чем прежде, ибо они не были уверены, что им позволят вкусить этих наслаждений в Раю. Поэтому они спешили получить как можно больше, пока у них было время, поскольку, какая бы любовь ни существовала в Раю, они сомневались, что она будет походить на земную. Те из служанок и работниц, кто были не замужем, сделались совершенно непослушны и бегали за каждым мужчиной, которого видели. Но даже и с замужними женщинами произошли перемены, и они целомудренно льнули к своим мужьям, полагая, что бесстыдно поступать иначе, когда близится день Страшного Суда. Кончилось всё тем, что большинство женщин в Гронинге сделались брюхаты. Когда Орм обнаружил, что в том же положении находятся Ильва и Торгунн, он вновь воспрял духом и приказал, как обычно, засевать поля.

— Дети не могут рождаться в Раю, — сказал он. — Поэтому все они родятся на земле. Но этого не может произойти до начала следующего года. Значит, либо добрые люди ошиблись в подсчётах, либо Господь изменил свой замысел. Когда пройдёт девять месяцев, и ни одна женщина не забеременеет, тогда мы узнаем, что грядёт конец света, и сможем подготовиться к нему. Но пока этого не произошло, мы можем жить, как жили прежде.

Ничем не смог отец Вилибальд убедить его, что он заблуждается в своих догадках. Но когда год почти миновал и ничего не произошло, у самого священника появились сомнения на этот счёт. Быть может, говорил он, Господь изменил свой замысел, ибо на земле осталось ещё много грешных людей, для которых ещё непостижимо Евангелие.

Той осенью толпа чужеземцев появилась с востока, и они пешком направились вдоль границы. Все они были воинами, и все были ранены, и раны некоторых ещё кровоточили. Их было двенадцать числом, и они плелись от дома к дому, прося еды и ночлега. Там, где их принимали, они оставались на одну ночь, иногда на две, и затем опять пускались в путь. Они говорили, что они норвежцы и возвращаются домой, но больше от них ничего нельзя было добиться. Они вели себя мирно и никому не причиняли зла. Когда им отказывали в ночлеге, они продолжали свой путь, не сетуя ни на что, как будто их не заботило, удастся ли им поесть и поспать или нет.

Наконец они прибыли в Гронинг, и Орм вышел в сопровождении отца Вилибальда, дабы поговорить с ними. Когда они увидели священника, они пали на колени и попросили у него благословения. Он охотно благословил их, и, казалось, они были вне себя от радости, оказавшись в христианском доме, где к тому же был священник. Они с жадностью набросились на еду и питьё, а затем, когда они насытились, сидели в молчании и глядели куда-то задумчиво, не отзываясь на вопросы, с которыми к ним обращались, как будто что-то другое занимало их больше. Отец Вилибальд осмотрел их раны, но они больше нуждались в его благословении, и казалось, что им по-прежнему его не хватает.

В то воскресенье стояла ясная погода, и множество людей съехалось в церковь, помня о том обещании, которое они дали отцу Вилибальду. Чужеземцев усадили на передних скамьях, и они принялись внимательно слушать всё, что говорил священник. Как всегда в этом году, он говорил в своей проповеди о конце мира, уверяя всех, что он ожидается очень скоро, хотя трудно сказать, когда именно. Поэтому каждый христианин должен покаяться, дабы ему не пришлось делать этого, когда сей день наступит. Когда он произнёс эти слова, всем показалось, что некоторые чужеземцы презрительно заулыбались, хотя многие из них плакали так, что все видели слёзы у них на щеках. После обедни они попросили опять благословить их великим благословением, что отец Вилибальд, как всегда, и сделал.

Приняв благословение, они сказали:

— Вы добрый человек, святой отец. Но вы даже не знаете, что событие, о котором вы предупреждали нас, уже произошло. Конец мира наступил: Христос взял к Себе нашего короля и забыл о нас.

Никто не мог понять, что они подразумевают, а они не желали говорить ничего больше. Наконец они объяснили, что с ними случилось. Они говорили скупо и загробными голосами, как будто отныне всё на свете потеряло для них цену. Они поведали, что король Норвегии Олаф Трюггвасон, лучший из людей, кто когда-либо жил на земле, не считая самого Христа, пал в великой битве с датчанами и шведами. Их самих шведы захватили в плен живыми. Их корабль окружило множество вражеских кораблей, и они, утомлённые, изнемогали под щитами, будучи не в силах сопротивляться из-за своих ран. Многие их товарищи, более удачливые, последовали за своим королём к Христу. Они же были взяты, вместе со многими другими, на шведские корабли и увезены в Швецию. На корабле их было сорок человек. Однажды ночью они стояли на якоре в устье реки, и кто-то заметил, что эта река называется Святой Рекой. Они решили, что это знамение Божье, и многие из них, у кого оставались силы, порвали узы и напали на шведов. Они убили всех на корабле, но большинство их товарищей тоже погибли, так что в живых их осталось всего шестнадцать. Они сели на вёсла и шли вверх по реке, пока у них не иссякли силы. Пятеро, наиболее тяжело раненных воинов, умерли на вёслах с улыбкой на устах, а они, двенадцать, оставшиеся в живых, взяли оружие у убитых шведов и покинули корабль, намереваясь пройти через всю страну до халландской границы и попасть оттуда в Норвегию. Ибо, понимая, что они самые недостойные из дружины короля Олафа, раз лишь они остались в живых, тогда как всем их товарищам было дозволено сопровождать короля в его последний поход, они не осмелились лишить себя жизни, боясь, что он не пожелает знаться с ними. Они верили в то, что на них наложена епитимья: они должны вернуться в Норвегию и принести своим землякам весть о кончине их короля. Ежедневно они повторяли молитвы, которые они знали, хотя их было не так много, как они хотели бы, и напоминали друг другу все заповеди короля относительно того, как подобает себя вести воину-христианину. Для них было великой радостью, сказали они, наконец найти священника, вновь посещать обедни и получать Божье благословение. Но теперь им надлежит продолжить свой скорбный путь, дабы, не теряя времени, принести печальные новости своим землякам. Они верили, что, когда они сделают это, им будет послано знамение, быть может, самим королём, что они, наконец, достойны того, чтобы присоединиться к нему, хоть они и самые плохие из его людей.

Они учтиво поблагодарили Орма и священника за их доброту и отправились в путь. И больше в Гронинге ничего не было слышно ни о них, ни о конце света.

Год кончился без малейшего знамения, появившегося на небе, и в приграничных землях наступило время спокойствия. Отношения со смоландцами продолжали быть мирными, и никаких важных событий не происходило, кроме обычных убийств на пирах и свадьбах, да несколько человек были сожжены в домах из-за распрей между соседями. В Гронинге жизнь протекала спокойно. Отец Вилибальд прилежно трудился во славу Христа, хотя от него нередко можно было услышать сетования на медлительность, с которой увеличивалась его община, несмотря на все его усилия. Особенно ему досаждали люди, которые приходили и говорили, что охотно примут крещение в обмен на телёнка или тёлку. Но даже он признавал, что всё могло бы быть и хуже, и те люди, которых ему удалось обратить в правую веру, сделались, быть может, менее чёрствы, чем они были прежде крещения. Аса делала всё, что могла, дабы помочь ему, и, хотя она уже начала стареть, она была такой же хлопотливой, как и раньше, неутомимо присматривала за детьми и прислугой. Она и Ильва сделались добрыми друзьями и редко ругались, ибо Аса помнила, что в жилах её снохи течёт королевская кровь. Когда они были не согласны друг с другом в чём-то, Аса всегда уступала, хотя было видно, что ей это приходится не по душе.

— Ибо очевидно, — говорил Орм Ильве, — что старая женщина куда более упряма, чем ты. Хорошо, что всё получилось так, как я и ожидал, и она никогда не пыталась оспаривать твоё главенство в доме.

У Орма и Ильвы по-прежнему не было повода жаловаться друг на друга. Когда они ссорились, оба они не жалели слов и говорили без обиняков, но такое случалось редко, проходило быстро, и никто не таил зла на другого. Странной особенностью Орма было то, что он никогда не бил свою жену, даже когда им овладевал великий гнев, он обуздывал свой нрав, так что ничем, кроме перевёрнутого стола и сломанной двери, это не заканчивалось. Со временем он понял, что все их ссоры завершаются одинаково — он вынужден был чинить те вещи, которые он сломал, а то, из-за чего они ссорились, всегда решалось в пользу Ильвы, хотя она не переворачивала столы и не ломала двери, лишь иногда швыряла ему в лицо тряпку либо разбивала тарелку об пол у его ног. Осознав это, он подумал, что продолжать ссориться с ней — накладно, и иногда целый год они жили в мире и согласии, которые не нарушались жестокими и грубыми словами.

У них было ещё двое детей: сын, которого они назвали Ивар, в честь Ивара Широкие Объятья, и который, как надеялась Аса, со временем мог стать священником, и дочь, которую они назвали Сигрун. Токи, сын Серой Чайки, был приглашён главным гостем на её крестины, и именно он дал ей это имя после долгих споров с Асой, которая хотела, чтобы у девочки было христианское имя. Но Токи утверждал, что нет женского имени прекраснее, чем Сигрун, которая бы столь часто восхвалялась в древних песнях. Поскольку Орм и Ильва желали оказать ему как можно больше почестей, то поступили так, как настаивал он. Если всё будет хорошо, сказал Токи, то со временем её отдадут в жёны одному из его сыновей, ибо он и не надеялся иметь снохой одну из сестёр-близнецов, поскольку ни один из его сыновей не подходил им по возрасту. Это печально, сказал он самому себе, глядя на Оддни и Людмилу, воистину прискорбно.

Ибо к этому времени обе девочки выросли, и никто не сомневался, что они будут очень миловидны. Обе они были рыжеволосы и хорошо сложены, и мужчины уже заглядывались на них. Разница между ними бросалась в глаза. У Оддни был мягкий и покладистый нрав, она была искусна в женской работе, охотно слушалась родителей и редко вызывала досаду у Ильвы или Асы. Когда же это случалось, то винили в основном её сестру, ибо с самого начала Оддни подчинялась Людмиле во всём, в то время как Людмиле было скучно слушаться взрослых. Когда её наказывали; она визжала больше от гнева, чем от боли, и затем утешала себя тем, что вскоре она станет совсем большой и сама будет наказывать кого заблагорассудится. Она терпеть не могла работу на маслобойне или за прялкой, предпочитая стрелять из лука, что она вскоре уже делала также искусно, как и её наставник, Ульв Счастливый. Орм не мог с ней справиться, но её упрямство и дерзость были ему приятны. И когда Ильва сетовала на её необузданность и на то, что она всё время проводит в праздности, стреляя из лука в лесу вместе с Ульвом Счастливым и Харальдом Ормсоном, он лишь отвечал:

— Чего ты ещё хочешь? В её жилах течёт королевская кровь. Её надо мерить двойной мерой: её собственной и мерой Оддни. Она молодая кобылка, которую трудно объездить и, дай Бог, не нам с тобой придётся этим заниматься.

Зимними вечерами, когда все сидели у очага за какой-нибудь работой, она иногда вела себя мирно и даже работала за прялкой, при условии, что Орм расскажет о том, что с ними приключилось в чужих землях, либо Аса вспомнит прежние времена и жизнь своего рода, либо отец Вилибальд поведает о великих событиях, произошедших во времена Йошуа или царя Давида, либо Ильва расскажет о своём отце, короле Харальде. Она была счастлива, когда Токи навещал Гронинг, ибо он был хорошим рассказчиком и знал множество саг о древних героях. Когда он уставал, она первая бросалась наполнить ему кубок пивом и умоляла его продолжить рассказ, и у него редко хватало духу отказать ей.

Так уж повелось с Людмилой Ормсдоттир, что с самой её юности мужчины редко прекословили ей. Она была бледна, кожа туго обтягивала её щёки, и у неё были тёмные брови. И хотя у неё были серые глаза, как у большинства девушек, мужчинам, которые пристально смотрели в них и отводили взгляд, казалось, что её глаза не могут сравниться ни с чьими глазами во всей приграничной стране.

Первый раз она столкнулась с мужчинами летом, когда ей исполнилось четырнадцать. Гудмунд из Уваберга приехал верхом с двумя мужчинами. Он хотел, чтобы Орм взял в работники.

Гудмунд не показывался в Гронинге с тех пор, как Орм обидел его на тинге. С того дня он не приезжал и ни на один тинг. Но теперь он приехал с дружелюбными намерениями, улыбаясь, и сказал, что хотел бы оказать Орму услугу, дабы покончить с их застарелой ссорой.

— Со мной здесь, — сказал он, — два лучших работника, которые когда-либо существовали, и я предлагаю их тебе. Они не рабы, а свободные люди, и каждый из них работает за двоих. Поэтому, предлагая их, я оказываю тебе хорошую услугу, а ты окажешь мне услугу не хуже, если примешь их. Ибо они ужасно прожорливы и, хотя они были у меня четыре месяца, я не могу больше кормить их. Я не так богат, как ты, а они едва не опустошили мой дом. Я не мог их ограничивать, ибо они сказали, что если я сделаю это, то они станут крайне опасны. Если они не насытятся в полдень и вечером, их охватывает безумие. Но они охотно работают на того, кто их кормит, и ни один человек не видел работников, равных им.

Орм с подозрением отнёсся к этому предложению и дотошно расспросил и Гудмунда, и обоих работников прежде, чем принять их. Эти люди не утаивали своих недостатков и искренне рассказали, как обстоят дела с ними и чего бы они хотели, а поскольку Орм нуждался в хороших работниках, в конце концов он взял их к себе, а Гудмунд, довольный, отправился домой.

Этих двоих звали Улльбьёрн и Грейп. Они были молоды, длиннолицы, и у них были льняные волосы. Достаточно было только взглянуть на них, чтобы понять, что они сильны, но с умом и смекалкой им не так повезло. По их говору можно было понять, что они родом из отдалённой части страны, они сказали, что родились в стране, которая расположена далеко за Восточным Готландом и называется Рудоносной Землёй, где люди могучи, как медведи, с которыми они ради забавы иногда меряются силой. Но великий голод обрушился на их страну, и им пришлось покинуть её и отправиться на юг в надежде найти такую страну, где они смогут прокормиться. Они работали на многих хуторах и усадьбах в восточном Готланде и Смоланде. И, если еда была скудной, пояснили они, они убивали своих хозяев и шли дальше.

Орм подумал, что они наверняка хорошенько приручили многих своих хозяев, раз те позволили так легко убить себя. Но оба работника серьёзно посмотрели на него и попросили принять во внимание всё, что они сказали.

— Ибо, если мы делаемся голодны, мы становимся берсерками, и никто не может противостоять нам. Но, если нам дают еды в избытке, мы ведем себя мирно и делаем то, что нам приказывает хозяин. Так уж мы устроены.

— Еды у вас будет сколько угодно, — ответил Орм, — если вы и вправду такие хорошие работники, как говорите. Но будьте уверены, что, если вам нравится быть берсерками, то это не самое подходящее место для вас, ибо я терпеть не могу берсерков.

Они взглянули на него задумчивыми глазами и спросили, долго ли ещё до дневной еды.

— Мы уже проголодались, — сказали они.

Случилось так, что как раз в доме накрывали на стол. Оба новоприбывших с готовностью сели и принялись есть так жадно, что все смотрели на них с изумлением.

— Вы оба едите за троих, — сказал Орм. — А теперь посмотрим, как каждый из вас работает за двоих.

— Сейчас увидишь, — ответили они, — ибо это была еда, которой мы вполне насытились.

Орм сперва приказал им выкопать колодец, и вскоре должен был признать, что молва о них не преувеличена, ибо они быстро выкопали хороший колодец, широкий и глубокий, и выложили его сверху донизу камнями. Дети стояли рядом и наблюдали за работой. Работники ничего не говорили, но было заметно, что они часто поглядывают на Людмилу. Она не выказала никакой боязни перед ними и спросила, как это люди становятся берсерками, но не получила никакого ответа.

Когда они закончили эту работу, Орм повелел им построить добротный сарай для лодок у реки, и с этим они справились быстро и хорошо. Ильва запретила своим дочерям подходить к ним близко, когда они трудились там, ибо, сказала она, никто не знает, что вдруг выкинут эти полутролли.

Когда лодочный сарай был готов, Орм заставил их чистить хлев. Все коровы были на пастбищах, и в хлеву оставался только бык, который был слишком злобен нравом, чтобы свободно пастись. Помёт не убирался из загонов с зимы, так что Улльбьёрну и Грейпу предстояла многодневная и тяжёлая работа.

Дети и домочадцы немного побаивались этих двух людей, поскольку они были очень странными и сильными. Улльбьёрн и Грейп почти не разговаривали друг с другом, а если и начинали, то они всегда хвалились своей силой и подвигами и рассказывали о том, как они душили или ломали хребет людям, которые не давали им достаточно еды.

— Никто не может противостоять нам, когда мы в гневе, — говорили они. — Но здесь нам хватает еды, и мы довольны. Пока дела обстоят так, как они обстоят, нечего нас бояться.

Одна Людмила не боялась их и иногда приходила посмотреть на их работу в хлев. Обычно её сопровождали братья и сёстры, но чаще она приходила одна. Когда она находилась там, мужчины не отрывали от неё глаз, и, хотя она была совсем юной, она прекрасно понимала, о чём те думают.

Однажды, когда она была с глазу на глаз с ними, Грейп сказал:

— Ты из тех девушек, что мне по душе.

— Мне тоже, — сказал Улльбьёрн.

— Я бы порезвился с тобой на сеновале, — сказал Грейп, — если ты не боишься этого.

— Тебе бы было веселее со мной, чем с Грейпом, — сказал Улльбьёрн. Людмила рассмеялась.

— Я приглянулась вам обоим? — ответила она. — Жаль. Ибо я девственница, да королевской крови в придачу, и не стану спать в одной постели с любым проходимцем. Но мне кажется, что я предпочту одного из вас другому.

— Меня? — сказал Грейп, отбрасывая лопату.

— Меня? — сказал Улльбьёрн, опуская метлу.

Оба загорелись желанием и молча смотрели друг на друга.

— Возможно, — мягко добавила Людмила, — я позволю самому сильному из вас посидеть со мной недолго у реки.

Услышав это, они сделались ужасны, как оборотни, и схватились друг с другом. Казалось, они были равны силами, и никто из них не мог одержать победу над другим. Балки и стены сотрясались, когда они ударялись о них. Людмила отошла к двери, дабы не мешать им.

Когда она стояла там, подошёл Орм.

— Что за шум? — спросил он её. — Что они здесь делают?

Людмила улыбнулась, повернувшись к нему.

— Дерутся, — сказала она.

— Дерутся, — промолвил Орм, шагнув к ней. — Из-за чего?

— Из-за меня, — ответила довольная Людмила. — Быть может, это они и называют — сделаться берсерком.

Затем она в испуге отбежала в сторону, ибо увидела взгляд Орма, который был нов для неё, и поняла, что его обуял великий гнев.

Старая метла была прислонена к стене. Орм выдернул из неё палку, и это было единственным оружием, которое было у него, когда он шагнул внутрь хлева, захлопнув за собою дверь. Затем его голос был различим среди рычания двух работников, а затем на какое-то время в хлеву воцарилось молчание. Но сразу же рычание раздалось снова и с удвоенной силой. Служанки вышли во двор и стояли, прислушиваясь, но никому не хотелось открыть дверь хлева и посмотреть, что случилось. Некоторые стали звать Раппа, говоря, чтобы он не забыл прихватить свою секиру, но его не нашли. Затем одна из дверей распахнулась, и из хлева, обезумев от ужаса, выскочил бык с петлёй, болтавшейся на его шее, и помчался в лес. Все громко вскрикнули, увидев его. Теперь Людмила уже испугалась и начала плакать, ибо поняла, что затеяла нечто большее, чем собиралась.

Наконец рёв и шум прекратились, и наступила тишина. Орм вышел наружу, тяжело дыша, и отёр рукой лоб. Он хромал, одежда его была разорвана, а из бороды на щеке был выдран клок. Служанки бросились к нему с тревожными криками и расспросами. Он взглянул на них и сказал, что вечером им не придётся накрывать на стол для Улльбьёрна и Грейпа.

— И завтра тоже, — добавил он. — Но что с моей ногой, я не знаю.

И он поковылял к дому, дабы его увечье осмотрели Ильва и священник. Внутри хлева царил беспорядок, а в углу друг на друге лежали два берсерка. Острый конец палки был вонзён в горло Грейпа, а у Улльбьёрна изо рта вывалился язык. Оба были мертвы.

Людмила боялась, что теперь её высекут, и Ильва считала, что она того заслуживает, после того как пошла одна к двум берсеркам. Но Орм заступился за неё, мягко убеждая, что она отделалась легче, чем могла бы, и то слава Богу.

Тогда Людмила так рассказала о том, что случилось до схватки, что все согласились, что её не в чем винить. Орм не был огорчён случившимся, после того как отец Вилибальд осмотрел его ногу и сказал, что увечье скоро пройдёт. Ибо отныне, зная, что Гудмунд из Уваберга подарил ему двух работников из мести, он был доволен своим подвигом, когда он одолел двух берсерков без какого-либо подобающего оружия.

— Ты мудро поступила, Людмила, — сказал он, — стравив их друг с другом, когда они стали докучать тебе, ибо я не уверен, что смог бы победить их, если бы они уже не устали друг от друга. Поэтому я советую тебе, Ильва, не сечь её, хоть она и поступила опрометчиво, пойдя туда одна. Ибо она слишком юная, чтобы понимать, какие мысли лезут мужчинам в голову, когда они смотрят на неё.

Ильва с сомнением покачала головой, но не стала спорить.

— Всё кончилось благополучно, — промолвил Орм. — Никто не станет отрицать, что эти два головореза потрудились на славу. Теперь у нас есть колодец, лодочный сарай, моя слава увеличилась, а Гудмунд посрамлён. Всё так, как должно быть. Но я дам ему знать, что, если он ещё раз заденет меня, я навещу его, и он об этом никогда не забудет.

— Я отправлюсь с тобой, — горячо сказал Черноволосый, который сидел здесь же и прислушивался к беседе.

— Ты слишком мал, чтобы носить меч, — промолвил Орм.

— У меня есть секира, которую Рапп сделал мне, — ответил тот. — Он сказал, что немного найдётся секир более острых, чем у меня.

Орм и Ильва рассмеялись, но отец Вилибальд покачал неодобрительно головой и сказал, что прискорбно слышать такие речи от ребёнка-христианина.

— Я тебе должен ещё раз сказать то, Черноволосый, — промолвил он, — что ты слышал от меня пять, если не десять раз: ты должен поменьше думать об оружии и почаще повторять молитву, которая называется «Отче Наш», дабы выучить её, что я приказал тебе сделать уже давно и даже подробно объяснил её. Твой брат, Харальд, мог читать эту молитву, когда ему было семь лет, а тебе уже двенадцать, и ты всё ещё не знаешь её.

— Харальд может читать её за нас двоих, — ответил дерзко Черноволосый. — Я не тороплюсь стать священником.



Так проходило время в Гронинге. На этом заканчивается история об Орме Тостисоне и его удаче. Он не отправлялся более в походы, но хозяйство его процветало, и он старился в довольстве и достатке. Иногда он сетовал лишь на боли в спине, которые доставляли ему много хлопот и от которых его не мог избавить даже отец Вилибальд.

Олаф Летняя Пташка принял крещение и взял в жёны Людмилу. Они были счастливы вместе, хотя люди поговаривали, что он не пользуется такой властью в доме, к которой он привык.

Ульв Счастливый и Черноволосый ходили вместе в долгий викингский поход. Когда они вернулись, Ульв Счастливый женился на Оддни, а Черноволосый отправился в Англию и сражался там в битве на Святой Реке на собственном корабле короля Кнута Могучего.

Токи, сын Серой Чайки, продал свой хутор в Вэренде и построил ещё больший дом неподалёку от Гронинга. Орм и Ильва были довольны этим, хотя ни Токи, ни его жена, Мира, так и не приняли крещение. Младшая дочь Орма была отдана в жёны старшему сыну Токи, так как отцы уже давно решили, что они подходят друг к другу.

И Орм и Токи дожили до преклонных лет и были довольны жизнью. И всегда, до самого дня своей смерти, они без устали вспоминали о прошлом и рассказывали о тех временах, когда они сидели на вёслах на галерах калифа и находились на службе у своего господина, Альманзора.

А дикие зубры всё же появились в этих краях, чем вызвали великое изумление у обитателей приграничных земель. Видя их своими собственными глазами, люди поговаривали, что что-то должно случиться, и напоминали, друг другу древнее предсказание, что в этих краях не появится ни одного короля, пока дикие зубры не вернутся в страну. Мудрые старцы качали головами, и убеждали своих соседей и земляков приготовиться к худшему и держать под рукой луки и копья. Крещёный люд думал, что Христос появится в Геинге в огромной повозке, запряжённой дикими быками, но мало кто согласился с подобным предположением. Большинство полагало, что король Свейн выступит с войной против них. И когда дошли вести, что он умер в Англии, почернев от гнева на своих подданных и тамошних жителей, великое ликование наступило в Геинге; было выпито всё пиво, и людям, охрипшим от восторженных криков и с пересохшим горлом, нечем было наполнить свои кубки, кроме молока.

Но те, кто прожил долго, видели, как исполнилось древнее предсказание, когда Кнут Свейнсон Могучий, король Дании и Англии, зашёл в устье реки с такой большой флотилией, какой никто никогда ещё не видывал, и сразился с королём Швеции и с королём Норвегии на Святой Реке. Тогда-то все и вспомнили древнее предсказание, что в этих краях не появится ни одного короля, пока дикие зубры не вернутся в страну.

Историческая справка

События, происходящие в романе, относятся приблизительно к 980—1010 гг. В те времена южные провинции Швеции принадлежали Дании; поэтому Орм, родившийся и выросший в Сконе, считал себя датчанином.[25]

В течение 200 лет, с конца VIII до начала XI столетия, викинги опустошали страны Северной и Западной Европы. Большинство набегов на Западную Европу были совершены датчанами и норвежцами. На долю шведов выпали походы на территории Балтии и на недавно основанные города славянского северо-востока, а потом и на Киевские земли, которые существовали независимо 350 лет, вплоть до татаро-монгольского нашествия. Излюбленной западной областью, на которую викинги совершали свои грабительские набеги, была Ирландия. Так продолжалось до 838 года, когда (сорок лет спустя после первого нападения на Ирландию) викинги принялись за Англию. Последующие шестьдесят лет они (особенно великий Рагнар Кожаные Штаны со своими легендарными сыновьями) безжалостно опустошали страну до тех пор, пока не встретили противостояния со стороны короля Альфреда Великого, который вынудил их пойти на мирное соглашение. Затем, с 896 года по 979-й, для Англии наступает восьмидесятилетний, почти ни разу не нарушавшийся период спокойного существования. Во Франции набеги норманнов вызывали такой ужас, что в 911 году Карл Простоватый уступил им часть своего королевства, известную сегодня как Нормандия, страна норманнов. Викинги заселили Исландию в 860 году, а Гренландию в 986-м. Некоторое время спустя от берегов Гренландии отошёл корабль викингов и, взяв курс на запад, вскоре достиг Америки. Поскольку там были найдены прекрасные виноградные плантации, страна была названа «Виноградной Страной». В последующие двадцать лет ещё несколько кораблей викингов дошли до берегов Америки.

Битва у Хорундарфьорда, столь часто упоминающаяся в романе, была одной из самых известных битв на севере в эпоху викингов. Сражение происходило между норвежцами и йомсвикингами. Йомсвикинги (согласно профессору Турвилль-Петеру) были «замкнутым обществом, живущим по своим собственным законам и обычаям. Никто из них не мог быть моложе восемнадцати лет, и никто из них не мог быть старше пятидесяти. Они не должны были ссориться друг с другом, и каждый должен был мстить за другого как за своего брата». Ни одна женщина не допускалась в их крепость Йомсборг, которая находилась на южном берегу Балтийского моря. Согласно исландским источникам, отец Кнута Могучего, Свейн Вилобородый, пригласил йомсвикингов на пир. Когда пиво потекло рекой, король Свейн дал клятву вторгнуться в Англию и убить Этельреда Неразумного или хотя бы изгнать его из страны. Предводитель йомсвикингов Сигвальд поклялся, в свою очередь, что он поплывёт в Норвегию и убьёт мятежного ярла Хакона или хотя бы изгонит его из страны. Все йомсвикинги, включая двух вождей из Сконе, Буи Толстого и Вагна Акиссона, дали клятву следовать за ним. Они поплыли в Норвегию на шестидесяти кораблях, но до Хакона дошли слухи о цели их похода. Поэтому, когда они наконец вошли в Хорундарфьорд, он уже поджидал их с флотилией, состоящей не меньше чем из 180 кораблей. Несмотря на то, что противник превосходил их числом, сперва йомсвикинги одерживали верх, но погода обернулась против них, и после ожесточённой схватки они были разгромлены и истреблены все до единого.

Это было в 989 году. В следующую весну другая жестокая битва произошла в Швеции, на Полях Фюри, рядом с Уппсалой. Там грозный Стирбьёрн, изгнанный племянник шведского короля Эрика, попытался завоевать королевство своего дяди, но был убит случайным копьём в первые минуты сражения. Отголоски именно этих двух битв слышатся уже в начале романа.