— В таком деле трудно рассудить справедливо; и мне не кажется несомненным, чтобы у Сигтрюгга было право требовать у Орма возмещения за ущерб, причинённый ему помимо воли. Но ясно, что всякий, кто потерял раба и свояка, захочет за это виру. А поскольку обмен оскорблениями уже случился, то бой между этими двумя всё равно произойдёт, едва они скроются с моих глаз, и такая цепь, как у Орма, должно быть, вызвала уже немало убийств, а вызовет ещё больше. Поэтому будет не хуже, если они сойдутся в поединке тут же, на потеху всем нам, а ты, Халльбьёрн, пойди проследи, чтобы площадку для боя утрамбовали и очертили там, где земля поровнее во дворе. И зажгите костры и факелы, и скажешь, когда всё будет готово.
— Государь мой конунг, — сказал Орм огорчённо, — я не согласен на такой поединок.
Все посмотрели на него, и Сигтрюгг и многие из людей короля Свейна засмеялись. Король Харальд покачал головой:
— Если ты боишься драться, я не вижу иного выхода, кроме как отдать цепь ему, как бы она ни была нужна тебе самому. На словах, ты, я слышал, был похрабрее.
— Дело не в поединке, — сказал Орм, — а в холоде. У меня всегда было слабое горло, и мороз для меня хуже всего, и нет для меня ничего опаснее, как после пива и тепла выйти на ночную стужу, особенно теперь, после того как я пожил в странах Юга и отвык от суровых зим. И мне кажется не слишком разумным, чтобы из-за этого Сигтрюгга мне потом всю зиму кашлять, потому что к этому я расположен, моя мать часто говорила мне, что кашель — это моя смерть, если я не буду беречься. Если мне будет позволено дать совет, то было бы лучше, чтобы бились мы тут, в зале, перед твоим столом, где места довольно. И сам ты сможешь видеть бой безо всяких затруднений.
Многие засмеялись над страхом Орма, но Сигтрюгг больше не смеялся, а выкрикнул, что уж позаботится, чтобы Орму не пришлось больше бояться кашля. Но Орм не обратил на него внимания, а сидел, повернувшись к королю Харальду и ожидая его решения. Конунг сказал:
— Худо, что молодёжь пошла изнеженная и не чета прежней. Сыновья Лодброка не думали ни о горле, ни о погоде, как и я сам в молодые годы, а среди молодых я уже не знаю никого, кроме Стюрбьёрна, кто был бы нашей породы. Но понятно, что мне в мои лета удобнее будет видеть бой оттуда, где я сижу. И хорошо, что епископ лежит в постели, потому что он бы восстал против этого. А я думаю, что мир, провозглашённый в этом зале, не нарушится тем, что делается по моему собственному позволению, и я не считаю, что Христос будет против поединка, если всё делается по закону и обычаю. Посему да будет так, что Орм и Сигтрюгг сойдутся здесь, на свободном месте перед моим столом, со щитом и мечом, при шлемах и в броне и никто да не окажет им никакой иной помощи, кроме как при облачении в доспехи. И ежели один окажется убит, то так тому и быть, а если один из вас не сможет более стоять на ногах, отбросит меч или спрячется под стол, да не будет ему более нанесено ударов, но бой в таком случае считается проигранным, и цепь также. Я же и Стюрбьёрн и Халльбьёрн стремянный сами станем следить, чтобы всё шло как положено.
Тут пошли принести доспехи Орму и Сигтрюггу, и в зале сделался большой шум, и многие кричали друг на друга. Люди короля Харальда находили лучшим из двоих Орма, а люди короля Свейна расхваливали Сигтрюгга и говорили, что он уже уложил девятерых в поединке, не получив сам при этом ни единой раны, которую пришлось бы перевязывать. Среди самых разговорчивых был Дюре, он спросил Орма, не боится ли он кашлять в могиле, а потом повернулся к брату и попросил того удовольствоваться цепью Орма и отдать ему, Дюре, Ормов меч.
Токе сидел мрачный, с тех пор как ему перебили рассказ, бормотал себе под нос и пил, но когда услышал слова Дюре, оживился. Он воткнул свой нож в стол перед Дюре, так что лезвие глубоко вошло в дерево, и швырнул рядом свой меч, не вынимая из ножен, потом перегнулся через стол, проворно, так что Дюре не успел уклониться, схватил его за уши и бороду, ткнул лицом в меч и сказал:
— Вот это оружие не хуже, чем у Орма, но попробуй добыть его сам, а не выклянчивай у других!
Дюре был сильный человек, и крепко вцепился Токе в запястье, но от этого сделалось больнее его ушам и бороде, он застонал, но освободиться не смог.
— Сейчас я разговариваю с тобой по всем правилам приличия, — сказал Токе, — ибо не хочу нарушать королевский мир в этом зале. Но я не выпущу тебя, покуда ты не дашь мне обещания драться со мной, ибо мой Красный Клюв не любит сидеть без дела, когда его братца нет рядом.
— Отпусти меня, — с трудом выговорил Дюре, — и я убью тебя, как только до тебя доберусь.
— Ты обещал мне это, — сказал Токе и отпустил его, сдув с ладоней часть его бороды.
Уши у Дюре были красные, но сам он был бел от ярости и, казалось, поначалу лишился дара речи, но потом поднялся и сказал:
— Это я сделаю с тобой теперь же, и так будет лучше, поскольку мы оба получим с братом по испанскому мечу. Так что пойдём справим нужду и не забудем прихватить мечи.
— Это верно, — сказал Токе, — ибо между нами не надо было церемоний. И за это я благодарен тебе на всю твою жизнь, а сколько времени она займёт, это мы поглядим.
Они обошли стол, каждый со своей стороны, потом плечом к плечу прошли через проход позади одного из столов, стоящих поперёк зала, и вывалились в одну из дверей в торцовой стене. Король Свейн глядел им вслед улыбаясь, ему нравилось, что его люди всё время на виду и что слава о них всё больше, и что все их боятся.
Теперь Орм и Сигтрюгг облачались для боя; место, где им предстояло схватиться, подметалось, чтобы воины не поскользнулись на соломе или на кости, брошенной собакам короля Харальда. Люди по обоим концам зала подались вперёд, чтобы лучше видеть, и сгрудились на лавках и боковых столах по обе стороны открытого пространства, позади стола короля Харальда и у стены с четвёртой стороны. Король Харальд был теперь в отличном настроении и горел желанием поглядеть на поединок, а когда, оглянувшись, увидел, как двое из его женщин чуть приоткрыли дверь и с любопытством смотрят в щёлочку, то распорядился, чтобы все женщины пришли посмотреть, ибо трудно, как ему кажется, отказать им в подобном удовольствии. Он приготовил им места на почётной скамье возле себя и на освободившемся месте епископа, а двух самых красивых дочерей посадил по бокам Стюрбьёрна, и те не жаловались на тесноту; они шаловливо рассмеялись, когда он предложил им пива, и отважно выпили. Для женщин, которым не хватало места на почётной скамье, поставили лавку позади стола, чтобы не загораживать вид с конунгова места.
Халльбьёрн стремянный протрубил в рог и попросил тишины и объявил, чтобы все держались тихо и никто чтобы не выкрикивал советов сражающимся и не швырял никаких вещей под ноги дерущимся.
Оба были уже готовы и ступили на площадку друг напротив друга; и когда все увидели, что Орм держит меч в левой руке, послышался ропот, ибо бой между правшой и левшой тяжёл для обоих, поскольку удар приходится на ту сторону, которая хуже защищена щитом.
Было видно, что оба — бойцы, с какими не всякий бы захотел сойтись в сражении по доброй воле, и ни один из них не выказал страха по поводу развязки поединка. Орм был на полголовы выше Сигтрюгга и более длиннорукий, Сигтрюгг же был плотнее сложён и на вид казался сильнее. Они держали щиты прямо перед грудью и достаточно высоко, чтобы успеть прикрыть шею, и не спускали глаз с меча врага, чтобы быть готовым к каждому удару. Едва они приблизились друг к другу, как Орм ударил Сигтрюгга по ногам, но тот проворно отскочил и ответил мощным ударом, который пришёлся по шлему. Тут оба стали осторожнее и принимали все удары на щит; и король Харальд объяснил своим женщинам, что это хорошо и что воины, видно, опытные, потому что не горячатся и не раскрываются и тем самым растягивают удовольствие зрителей.
— И трудно сказать, даже тому, кто видывал многое, кто из них победит, — сказал он. — Но рыжий кажется мне самым уверенным в себе из всех, кого я видел, хоть он и боится простуды, и может статься, у Свейна сделается через это на одного кормщика меньше.
Король Свейн, который вместе с обоими ярлами сидел на своём конце стола, чтобы видеть бой, презрительно улыбнулся и сказал, что никому из знающих Сигтрюгга не стоит огорчаться на его счёт.
— И хотя мои люди не избегают поединков, — добавил он, — я нечасто их теряю, разве что когда они подерутся между собой.
Тут вошёл Токе. Он хромал и, казалось, бормотал стихи себе под нос; когда он шагнул на своё место, стало видно, что из бедра у него течёт кровь.
— Что с Дюре? — спросил Сигурд Буессон.
— Времени ушло много, — ответил Токе, — но теперь он свою нужду справил.
Все взгляды обратились к бою, с которым Сигтрюгг, казалось, решил быстро покончить. Он яростно напал, метясь Орму в ноги и в голову и в пальцы руки на рукояти меча. Орм оборонялся хорошо, но сам, похоже, не очень преуспел и было заметно, что ему трудно справиться со щитом Сигтрюгга. Щит был больше его собственного, из плотного дерева, обитый толстой кожей, и лишь навершие в середине было из железа; он был опасен тем, что меч застревал у него в венце и мог сломаться или вырваться из руки. Ормов щит был целиком из железа и с острым навершием.
Сигтрюгг ухмыльнулся и спросил Орма, тепло ли ему теперь. По щеке у Орма текла кровь после первого удара по шлему, и он получил укол в ногу и царапину на руку; Сигтрюгг был покуда невредим. Орм ничего не ответил, но нагнувшись отступал шаг за шагом вдоль одного из поперечных столов. Сигтрюгг присел за своим щитом и на корточках наступал всё яростнее, и большинству казалось, что победа уже близка.
Внезапно Орм ринулся вперёд и, отбив удар Сигтрюгга мечом, со всей силы притиснул свой щит к его, так что заострённое навершие прошло сквозь кожу в дерево и там застряло. Он так сильно дёрнул щиты вниз, что обе рукояти переломились и бойцы попадали на спину; мечи у них были теперь свободны, и оба ударили одновременно. Меч Сигтрюгга скользнул вбок, пробил кольчугу Орма и нанёс ему глубокую рану, но удар Орма пришёлся тому прямо по шее, и крик огласил зал, когда голова отлетела прочь и, отскочив от края стола, упала в бочку с пивом у его торца.
Орм пошатнулся и опёрся на стол; он вытер лезвие о колено, убрал меч в ножны и посмотрел на лежащее у его ног обезглавленное тело.
— Вот теперь видишь, — сказал он, — кому по праву принадлежит цепь.
Глава 10
О том, как Орм лишился своего ожерелья
О поединке из-за цепи много толковали при дворе короля, и в палатах, и в поварне, и в женских покоях. Все, кто видел этот бой, постарался в точности запомнить всё, что было и говорилось, чтобы рассказать потом другим. Ормов приём со щитами очень хвалили, а Стюрбьёрнов исландец на другой вечер сказал стихи льодахаттом
[22] о том, как мигом полетела голова в бочонок. И общим мнением было, что не случилось ещё у короля Харальда такого хорошего Йоля.
Но Орму и Токе пришлось слечь в постели из-за ран, и им ещё долго было невесело, хотя брат Виллибальд и лечил их своими лучшими мазями. У Токе рана воспалилась, так что порой он начинал бредить и делался опасным, и его приходилось держать вчетвером, когда надо было осмотреть рану; а Орм, у которого были сломаны два ребра и вытекло много крови, был очень слаб, страдал от головокружения и ел против прежнего очень мало и неохотно. Это он сам считал дурным признаком и исполнился самых мрачных мыслей.
Король Харальд отвёл им хороший покой, тёплый, с каменным очагом и с постелью, набитой сеном, а не соломой. Многие из людей конунга и Стюрбьёрна заходили туда в первые дни поговорить о битве и посмеяться над гневом короля Свейна, и покой был полон людей и стоял шум, покуда брат Виллибальд своим пронзительным голосом не велел всем уйти; Орм и Токе сомневались, было ли им хуже, когда вокруг собирался народ, чем теперь, когда они одни. Друзья разлучились и со своими людьми, которые отправились домой, едва окончились праздники; кроме Раппа, который был объявлен в своих краях вне закона и потому остался. Ибо спустя несколько дней, когда поднялся шторм и разогнал льды в заливе и король Свейн мрачно ушёл в море, не говоря никому лишнего слова, Стюрбьёрн простился с королём Харальдом, поскольку надо было собираться и созывать людей в боевой поход; и люди Орма были взяты на его корабль при условии, что они будут по очереди работать на вёслах. Стюрбьёрн очень хотел видеть Токе и Орма у себя в дружине; он сам пришёл к ним в покои и сказал, что оба они изрядно скрасили праздник и что теперь им нечего залёживаться со своими царапинами.
— И чтобы я увидел вас на Борнхольме, когда журавли потянутся на север, — сказал он. — Ибо для таких отважных людей найдётся место на носу моего собственного корабля.
Он ушёл, не дожидаясь ответа, занятый спешными делами; и таков вышел у них разговор со Стюрбьёрном. Они лежали молча; потом Токе сказал:
Жду-дожидаюсь дня,
когда с корабля замечу
к северу острые клинья,
журавлей перелёт.
Но Орм, подумав, уныло отвечал:
Молчи же: в ту пору я
уйду уже тьме навстречу,
где роется в стылой глине
и нюхает мёртвых крот.
Когда большая часть гостей уехала и на кухне сделалось меньше суеты, брат Виллибальд велел дважды в день варить мясной отвар для обоих раненых, чтобы подкрепить их силы; из любопытства иные из женщин брались кормить их этим отваром. Они могли этим заниматься, не опасаясь, что им помешают; ибо король Харальд слёг после рождественского угощенья, а брату Виллибальду и брату Маттиасу приходилось по большей части быть при нём вместе с епископом, чтобы молиться за него и давать средства, очищающие кровь и кишки.
Первой заглянувшей к ним была молодая мавританка, которую они впервые увидели у Харальда; Токе вскрикнул, увидел её и попросил подойти поближе. Она вошла с кружкой и ложкой, села возле Токе и стала его кормить; с нею вошла другая и села рядом с Ормом. Это была молодая девушка, высокая и хорошо сложённая, светлокожая, с серыми глазами и большим красивым ртом; на тёмных волосах был янтарный венец. Орм её прежде не видел, но не было похоже, чтобы она принадлежала к прислуге.
Орму было трудно глотать, поскольку он не мог сесть из-за своей раны, пища попала ему не в то горло, и он закашлялся. Тут рана опять так разболелась, что ему сделалось дурно, и он застонал. Девушка улыбнулась, и Орм угрюмо глянул на неё. Когда кашель отпустил его, он сказал:
— Я лежу тут вовсе не для того, чтобы надо мной смеяться. Кто ты?
— Я зовусь Ильва, — ответила она, — а что над тобой нельзя смеяться, я до сих пор не знала. Как можно было расхныкаться из-за одной ложки горячего супа тебе, уложившему лучшего из бойцов моего брата Свейна?
— Не из-за супа это, — сказал Орм, — и даже женщина могла бы понять, что такая рана, как у меня, причиняет боль. Но если ты сестра Свейна, то видно, худой суп ты принесла; мне он не по вкусу. Не пришла ли ты отомстить за потерю, причинённую твоему брату?
Девушка выпрямилась и швырнула кружку и ложку о камни очага, так что суп растёкся по полу, и гневно глянула на Орма, но потом смягчилась, рассмеялась и снова села на край его постели.
— Ты не побоялся показать мне, что ты боишься, — сказала она, — это делает тебе честь; а у кого из нас хуже с пониманием, ещё неизвестно. Но я видела, как ты сразился с Сигтрюггом, и это был хороший бой; и я хочу, чтобы ты знал, что никто ещё не сделался мне недругом оттого, что причинил урон моему брату Свейну. А Сигтрюгг и так слишком долго ходил неубитый. Из его глотки сильно разило, а между ним и Свейном было сговорено, что он берёт меня в жёны. Если бы такая беда случилась, он недолго прожил бы в этом браке, не ужиться мне с первой попавшейся скотиной. А тебе я обязана великой благодарностью за такое дело.
— Ты строптивая и бесстыжая и, видно, царапаешься похуже прочих, — сказал Орм. — Но так водится за королевскими дочками. И я не буду отрицать, что ты, на мой взгляд, слишком хороша для такого, как Сигтрюгг. Но сам я получил немалый ущерб от того боя и теперь не знаю, чем это для меня кончится.
Ильва прикусила язык, кивнула и задумалась:
— По-моему, от этого боя больше народу получило урок и потери, чем ты, Сигтрюгг и Свейн, — сказала она. — Я слышала о твоём ожерелье, которым хотел завладеть Сигтрюгг; говорят, что ты получил его от конунга Юга и что оно прекраснее всех украшений. Теперь я желаю, чтобы ты позволил мне его увидеть; и тебе не надо бояться, что я схвачу его и убегу, хотя бы оно и было моим, победи Сигтрюгг.
— Несчастье — владеть вещью, которую каждый норовит потрогать, — сказал Орм.
— Почему же ты не отдал её Сигтрюггу? — возразила Ильва. — Тогда бы ты избавился от такой печали.
— Одно я уже знаю, — ответил Орм, — хотя и знаком с тобой недавно: тому, кто на тебе женится, долго придётся дожидаться, пока, за ним останется последнее слово.
— Не думаю, что тебя попросят проверить, так ли это, — усмехнулась Ильва. — Не таков ты кажешься, будь у тебя хоть пять таких цепей. Почему ты не велишь кому-нибудь вымыть тебе волосы и бороду? Ты на вид хуже смоландца. Но теперь говори: покажешь ты мне ожерелье или нет?
— Худое дело — сравнивать больного человека со смоландцем, — сказал Орм. — Я ведь хорошего рода и по матери и по отцу, Свейн Крысиный Нос в Гёинге приходится сводным братом отцу моей бабки по матери, а мать его матери происходит из рода Ивара Широкие Объятья. И это только из-за моей болезни, что я с тобой тут пререкаюсь, а не выпроводил тебя вон. Но это верно, я хотел бы, чтобы меня умыли, хоть вид у меня и неважный; и если ты окажешь; мне такую услугу, то я увижу, умеешь ли ты что-нибудь получше, чем кормить меня супом. Но может статься, дочери конунгов не умеют делать таких нужных вещей.
— Ты предложил мне сделать работу служанки, — сказала Ильва, — на такое до тебя ещё никто не осмеливался; оттого это, видно, что Ивар Широкие Объятья был твоим предком. Но верно и то, что хотела бы поглядеть, на кого ты похож умытый; завтра я приду с утра, и сам увидишь, гожусь ли я на такое.
— Ещё я хочу, чтобы меня причесали, — добавил Орм, — и если останусь доволен, то покажу тебе ожерелье.
Тут шум донёсся с того места, где была постель Токе. Тот сидел и был в добром расположении от супа и близости женщины. Они беседовали на её родном языке, и у Токе это получалось не без запинки; зато руками он владел куда лучше, чем языком, и пытался привлечь её к себе. Она защищалась и била его ложкой по пальцам, но не больше, чем полагалось, и не казалась огорчённой, а Токе расхваливал её прелести как мог и клял свою больную ногу, не дающую ему сойти с постели.
Орм и Ильва повернулись в их сторону, когда игра их сделалась шумной; Ильва чуть улыбнулась, но Орм рассердился и закричал на Токе, чтобы тот вёл себя разумнее и оставил женщину в покое.
— Как ты думаешь, что скажет конунг Харальд, если услышит, что ты балуешься с его женщиной?
— Он, должно быть, скажет то же, что и ты, Орм, — сказала Ильва, — что это его несчастье — владеть вещью, которую каждый норовит потрогать. Но от меня он ничего не узнает, потому что женщин у него более чем нужно и в его лета, а ей, бедняжке, мало радости тут у нас, и она часто плачет, и трудно её утешить, потому что понимает она не слишком много из того, что говорится. Так что пусть тебя не беспокоит, что она шутит с тем, кто может с ней поговорить, а он, видно, к тому же человек отважный.
Но Орм настаивал, что Токе следовало бы в таких вещах быть поосмотрительнее, покуда они гости Харальда.
Токе уже успокоился и держал женщину только за косу. По его выходило, что Орм волнуется зря.
— Ведь тут и говорить не о чем, — сказал он, — пока у меня такое дело с ногой; а сам ты, Орм, слышал ведь, как тот маленький священник говорил, что король велел делать всё, чтобы мы хорошо себя чувствовали, за тот урон, что мы нанесли королю Свейну. А что до меня, то без женщин, как всем известно, я чувствую себя плохо, а она кажется мне несравненной, несмотря на мою хворость, и лучшим средством, чтобы я вновь сделался здоров, так что мне уже и полегчало. Я попросил её приходить сюда так часто, как только возможно, чтобы помогать мне с ногой, и мне не кажется, чтобы она меня боялась, хоть её тут и потрогали немножко.
Орм недовольно ворчал, но они сговорились на том, что обе женщины придут на другое утро и вымоют им волосы и бороды. Тут в большой спешке явился брат Виллибальд осмотреть их раны; он сердито закричал, увидев разлитый суп, и выпроводил обеих женщин, так что даже Ильва не осмелилась ему перечить, ибо все боялись того, у кого власть над жизнью и здоровьем.
Оставшись одни, Орм и Токе лежали молча, им было о чём подумать. Потом Токе сказал:
— Теперь нашей удачи прибудет, с тех пор как к нам пробрались женщины. На душе от этого легче.
Но Орм возразил:
— Теперь мы на краю несчастья, если ты, Токе, не обуздаешь свою похоть. И было бы хорошо, будь у меня уверенность, что ты это сумеешь.
Токе сказал, что есть немало оснований на это надеяться, если только взяться всерьёз.
— Но ясное дело, — сказал он, — что она вряд ли стала бы особенно упираться, будь я поздоровее и понастойчивее. Старого короля слишком мало для такой женщины, а её держат в строгости, с тех пор как она сюда попала. Имя её Мирах, и родом она из Ронды; её похитили люди с Севера, напав среди ночи, и увезли вместе со многими другими и продали конунгу Корка. А тот подарил её в знак дружбы королю Харальду за её красоту. Она говорит, что эта честь имела бы в её глазах большую цену, если бы её подарили кому-нибудь помоложе и с кем она могла бы поговорить. Нечасто видывал я женщин столь прекрасной наружности, так хорошо сложённых и с такой нежной кожей. Но та, что сидела у тебя, тоже заслуживает больших похвал, хоть она и могла показаться тебе чересчур долговязой и худощавой. Она, похоже, к тебе расположена; и даже из этого видно, что мы за люди, коли завоевали благосклонность таких женщин, лёжа на одре болезни.
Но Орм сказал, что и в мыслях не держит женскую любовь, ибо чувствует себя всё более слабым и жалким и, видно, недолго протянет.
На другое утро, как только рассвело, обе женщины пришли, как и обещали, с тёплым щёлоком, водой и полотенцами; волосы и бороды Орма и Токе оказались вымыты с большим тщанием. С Ормом было довольно хлопотно из-за того, что он не мог сидеть, но Ильва поддерживала его и обращалась с ним очень бережно и с честью справилась с этим делом, и он стал теперь чистым и умытым, и щёлок не попал ему ни в рот, ни в глаза. Потом она села в изголовье и положила его голову себе на колени и стала расчёсывать ему волосы. Она спросила, не плохо ли ему так лежать, и Орм сказал, что приходится признать, что ему так лежать хорошо. Ей было непросто разобрать его волосы, густые, непокорные и спутанные после мытья; но она терпеливо справлялась с ними, так что Орму казалось, никогда его ещё так хорошо не причёсывали. Теперь она говорила с ним сердечно, словно они давно уже были друзьями; и Орм почувствовал, что ему приятно, когда она рядом.
— Прежде чем вы встанете на ноги, вам ещё раз намочат голову, — сказала она, — потому что епископ и его люди хотят окрестить тех, кто лежит больной, и странно, что они у вас ещё не были. Они поступили так с моим отцом, когда он лежал тяжело больной и уже не надеялся встать. И многие считают, что зимой лучше креститься на одре болезни, потому что тогда священники льют воду только на голову, а иначе пришлось бы окунаться в море целиком, а такое не многим по душе, когда вода ледяная. Священникам это тоже тяжело: лица у них делаются синие, когда они стоят по колено в воде, а зубы их так стучат, что они едва могут выговорить свои благословения. Оттого покуда стоит зима, они по большей части крестят тех, кто слёг в постель, а меня епископ крестил летом, в день солнцеворота, который у них зовётся днём Крестителя, и было это нетрудно. Мы сидели на корточках вокруг епископа, я и мои сёстры, пока он читал над нами, а когда он поднял руку, мы зажали носы и окунулись, и я пробыла под водой дольше всех, так что моё крещение считается самым верным. Потом мы получили благословенные одежды и каждая по маленькому крестику, чтобы носить на шее, и ни одной из нас не было оттого никакого вреда.
Орм отвечал, что навидался самых удивительных обычаев, поскольку побывал и на Юге, где никому нельзя есть свинины, и у монахов в Ирландии, что приставали к нему с крещением.
— И я нескоро уразумею, — сказал он, — какая польза от таких вещей людям и какая радость богам. И я хотел бы поглядеть на такого епископа или любого другого божьего человека, который бы заставил меня влезть по уши в воду, будь то летом или зимой. И нет у меня никакого желания, чтобы они поливали мне голову и читали надо мной. Потому как уверен, что следует остерегаться всяких заговоров и заклинаний.
Ильва сказала, что некоторые из людей короля Харальда жаловались на прострел в спине после крещения и хотели получить с епископа виру за это дело, но ничего хуже этого никому не приключилось; а теперь многие считают, что крещение полезно для здоровья. Против свинины священники ничего не имеют, как Орм и сам мог заметить в праздники, и они не слишком лезут в то, что едят другие. Если только уж им подадут конину, они обыкновенно плюют и крестятся, и иногда они ворчат, что будто бы не следует есть мясо по пятницам, но её отец сказал, что не желает подобного слышать. Сама она не может сказать, чтобы заметила, будто новая вера причиняет какие-нибудь неудобства. Но иные говорят, что урожаи сделались хуже, а молоко у коров жиже с тех пор, как оставили старых богов.
Она медленно провела гребнем по пряди его волос, которую только что расчесала, повернула её к свету и долго разглядывала.
— Я не понимаю, как такое может быть, — сказал она, — но кажется, у тебя нет ни единой вши.
— Такого быть не может, — ответил Орм. — Значит, гребень плохой. Чеши лучше.
Она сказала, что гребень у неё хорош против вшей, и принялась чесать им так глубоко, что содрала кожу с головы. Но и там не нашла ни единой вши.
— Тогда дело плохо, — молвил Орм, — и хуже, чем я думал. Значит, болезнь уже у меня в крови.
Ильве казалось, что, может быть, всё не так уж и опасно, но Орм принял это очень близко к сердцу. Всё оставшееся время он лежал тихо и лишь угрюмо ворчал в ответ на её болтовню. Зато Мирах и Токе, видно, нашлось о чём поговорить, и ладили они друг с другом всё лучше.
Наконец Орм был как следует расчёсан, и борода, и волосы, и Ильва довольно взглянула на свою работу.
— Теперь ты уже меньше похож на батрака, чем на хёвдинга, заметила она. — Редкая женщина теперь от тебя шарахнется, и за это благодари меня.
Она подняла его щит, повернув к Орму рукоятью, потому что со внутренней стороны он был не так порублен, подержала перед ним. Орм погляделся в щит и кивнул.
— Хорошая работа, — сказал он, — и лучше, чем можно было бы ждать от дочери конунга. Ты заслужила, чтобы я рассчитался с тобой тем украшеньем.
Он расстегнул ворот, снял ожерелье и протянул ей. Ильва вскрикнула, взяв его в руки и ощутив его тяжесть и видя его красоту, а Мирах оставила Токе и поспешно подошла поглядеть и тоже вскрикнула. Орм сказал Ильве:
— Надень его.
Она сделала, как он велел. Ожерелье было длинным и свисало до шнуровки её лифа, и она поспешила поставить щит на скамью у стены и посмотреться в него.
— Его длины хватит, чтобы дважды обернуть вокруг шеи, — сказала она, не в силах оторваться от цепи. — Как его носят?
— Альмансур держал его в ларце, — сказал Орм, — и там никто не мог его видеть. А с тех пор как оно стало моим, я носил его под одеждой, пока оно не натёрло мне шею, и не показывал его без нужды до нынешнего Йоля. И тогда мне от него сразу вышел вред. Теперь бесспорно оно нашло себе лучшее место; отныне, Ильва, оно твоё, и можешь носить его так, как тебе больше нравится.
Она вцепилась в ожерелье обеими руками и глядела на Орма, широко раскрыв глаза.
— В уме ли ты? — сказала она. — Чем я заслужила такой дар? Благороднейшая из королев легла бы хоть с берсерком за худшее украшение, чем это.
— Ты хорошо меня причесала, — улыбнулся Орм. — А мы, потомки Ивара Широкие Объятья, или дарим хорошие подарки, или никаких.
Мирах тоже захотела примерить ожерелье, но Токе велел ей вернуться к нему и не трогать цепи, и у него уже стала над ней такая власть, что она подчинилась. Ильва сказала:
— Наверное, мне придётся прятать его под одеждой, как и тебе; ведь мои сёстры и все остальные женщины мне за него глаза выцарапают. Но почему ты отдаёшь его мне, этого я понять не могу, хоть ты и потомок Ивара Широкие Объятья.
Орм вздохнул:
— Зачем оно будет мне, когда из меня вырастет трава? Теперь я знаю, что умру, если ни одна вошь на мне не живёт; а я и прежде это предчувствовал. Могло бы статься и так, что ты получила бы его от меня, даже если я не был бы помечен смертью, но тогда я пожелал бы за него платы. Ты кажешься мне достойной такого украшения, и я надеюсь, сумеешь остеречься, если кто-то захочет выцарапать тебе глаза. Но мне больше бы хотелось жить и видеть его на тебе.
Глава 11
О гневе брата Виллибальда и о том, как Орм пытался свататься
В самом скором времени случилось так, как предупреждала Ильва: епископ начал захаживать с предложением окрестить обоих раненых, но успеха это не имело. Орм быстро вышел из себя и заявил, что хотел бы, чтобы его избавили от подобных разговоров, ибо он скоро умрёт, а Токе сказал, что, со своей стороны, он ни в чём таком не нуждается, поскольку скоро выздоровеет. Епископ послал брата Маттиаса убеждать их с терпением и наставлять в вере; и когда тот несколько раз подвигнулся ознакомить их с вероисповеданием и не внял их просьбе оставить их в покое, Токе велел принести небольшое копьё с узким и остро заточенным наконечником и лежал теперь, оперевшись на локоть и поигрывая копьём, когда брат Маттиас пришёл в очередной раз их наставлять.
— Худое дело — нарушать мир в королевском доме, — сказал Токе, — но никто не попрекнёт этим больных людей, вынужденных обороняться. И плохо — пачкать эти покои кровью такого толстого человека, как ты, ведь в тебе должно быть немало крови, но я, поразмыслив, решил, что если приколю тебя этим копьём к стенке, то крови выйдет не очень много. Для прикованного к постели это дело непростое, но я постараюсь, и произойдёт это немедленно, как только ты раскроешь рот и понесёшь чушь, от которой тебя просили нас избавить.
Брат Маттиас стоял бледный, простирая вперёд руки и словно пытаясь что-то сказать, но дрожь пробежала по нему, и он поспешно попятился прочь из покоя и закрыл за собою дверь. С тех пор от него им больше не было беспокойства. Но брат Виллибальд, никогда не выказывавший ни малейших признаков страха, пришёл как обычно, обработал раны и строго попенял, что они напугали брата Маттиаса.
— Ты настоящий мужчина, хоть и мал ростом, — сказал Токе. — И что примечательно, ты нравишься мне куда больше всех других тебе подобных, хотя ты невежливый и сердитый. Но может это лишь оттого, что ты не пытаешься уговорить нас креститься, просто врачуешь нам раны, и всё.
Брат Виллибальд отвечал, что пожил дольше других в этой стране мрака и оттого успел избавиться от ребячества.
— Поначалу, — сказал он, — я был исполнен рвения, как всякий член братства Святого Бенедикта, окрестить всех язычников. Но теперь знаю, что и вправду на пользу, а что лишь суета. Дети в стране должны быть крещены, и женщины тоже, те, что не успел погрязнуть в грехе, если такие найдутся, но все взрослые мужи тут всецело предались дьяволу и должны во имя справедливости Господней гореть в адском пламени, будь они даже крещёными, ибо ни какого искупления не хватит, чтобы разрешить их от греха. Я в этом уверен, ведь теперь-то я их знаю. И потому не трачу времени на то, чтобы попытаться вас убедить.
Он говорил с большой страстью и гневно глядел то на одного, то на другого, и, размахивая руками, вдруг закричал:
— Волки кровожадные, человекоубийцы и насильники, блудодеи и свиньи гадарские, зеницы вельзевуловы, плевелы сатанинские, рождение аспидов и василисков, вас ли очистит крещение, ваши ли грехи убелит оно как снег перед лицом Господа? Нет, скажу я: никогда. Я состарился при этом дворе и видел слишком многое, я знаю вас! И никакие епископы, никакие отцы церкви не заставят меня в это поверить. Можно ли допустить норманна в царствие небесное?! Вы станете приставать к святым девам с непотребными речами, полезете драться с серафимами и архангелами и пьяные приметесь горлопанить перед лицом Господа. Нет, нет, я знаю, что говорю: вас ожидает лишь преисподняя, креститесь вы или нет, хвала Всевышнему во веки веков, аминь.
Он яростно рылся в своих коробочках и бинтах и принялся смазывать рану Токе.
— Почему же ты так стараешься вылечить нас, — сказал Орм, — если твой гнев столь велик?
— Потому что я христианин и знаю, что за зло должно платить добром, — отвечал он, — а это большее, чем вы когда-либо сможете понять. Разве нет на моей голове следа, с тех пор как король Харальд ударил меня святым распятием, и всё же я всякий день забочусь о его старой немощной плоти со всем усердием. Но польза может оказаться и от того, что сильные воины, наподобие вас, остались в живых в этой стране, ибо вы ещё сумеете отправить в ад многих вам подобных, прежде чем сами туда попадёте, как я уже видел в Рождество. Когда волки растерзают друг друга, они не трогают агнцев Божиих.
После того как он оставил их одних, Токе сказал, что ему сдаётся, этот маленький человечек стал безумен от удара по голове, когда конунг засветил ему крестом, поскольку большую часть его выкриков понять невозможно, и Орм с этим согласился. Но оба признали, что лечит он их прилежно.
Токе уже поправлялся и вскоре мог ковылять по комнате и даже выходить из неё, и тогда Орм лежал в одиночестве и тосковал, если не приходила Ильва. Когда она садилась у его постели, он меньше думал про то, что умрёт, поскольку она всегда бывала разговорчива, жива и весела, и ему нравилось её слушать, но он был недоволен, когда она заметила, будто вид у него получше и скоро он, верно, совсем поправится. Об этом, сказал он, ему самому лучше знать. Но вскоре он мог уже садиться на постели, не чувствуя сильной боли; когда же Ильва, причёсывая его в очередной раз, поймала вошь, большую, здоровую и полную крови, то он призадумался и сказал, что не знает уж, чему и верить.
— Ты не должен теперь огорчаться из-за ожерелья, — сказала Ильва. — Ты отдал его мне, когда считал, что умираешь, и это тяготит тебя теперь, когда ты понимаешь, что выжил. Но я с радостью верну его тебе, хоть оно и прекраснее всего, что кто-либо видывал в этой стране. Ибо не хочу, чтобы считалось, будто я выманила у тебя твоё золото, когда ты лежал, ослабев от раны. А такое мне уже приходилось слышать, и не однажды.
— Конечно, было бы хорошо, чтобы такое украшение по-прежнему принадлежало моему роду, — ответил Орм. — Но лучшей сделкой для меня было бы заполучить и тебя, и ожерелье, а иначе мне его не надо. Но прежде чем мне говорить с твоим отцом об этом деле, я весьма хотел бы знать, что думаешь ты сама. Ведь когда мы говорили с тобой впервые, ты сказала, что зарезала бы Сигтрюгга на брачном ложе, если бы тебя отдали за него, и неплохо бы узнать, может, ко мне ты отнеслась бы лучше?
Ильва расхохоталась и сказала, чтобы он не слишком надеялся.
— Потому что я куда злее, чем тебе кажется, и со мной трудно столковаться. А жёны из дочерей конунгов выходят хуже иных, потому что они убивают даже королей, если не уживутся с ними. Слышал ты, как случилось с Агне, конунгом свеев, на старости лет, когда он взял дочь одного из королей, что правят на востоке от моря, замуж против её воли? Она спала с ним в первую ночь в шатре под деревом, а когда он крепко уснул, она привязала верёвку к его гривне, хорошей, крепкой гривне, и повесила его на дереве, хотя он был здоровый конунг, а у неё была лишь служанка в помощь. Подумай об этом прежде чем решиться ко мне посвататься.
Она наклонилась и погладила его по лбу, дёрнула за уши и глянула в глаза с улыбкой, и Орму стало от этого так хорошо, как давно не было.
Но потом она сделалась серьёзной и казалась задумчивой и сказала, что всё это пустые слова, покуда её отец не вынесет своего решения, и ей кажется, трудным делом будет получить его согласие, если только Орм не превосходит прочих количеством своих владений, скота и золота.
— Он часто жалуется, что у него много незамужних дочерей, сказала она. — Но что-то не очень у него выходит найти нам мужей достаточно, на его взгляд, богатых и знатных. Не так уж и весело, как иные думают, быть королевской дочерью, ибо немало смелых молодых людей тайком подмигивают нам и хватают за юбки, когда никто не видит, но немногие осмеливаются поговорить с нашим отцом, а те, кто осмелился, возвращаются, словно побитые. Это большая беда, что он взял себе в голову выдать нас только за богатых, хотя, быть может, и верно, что бедный человек мне не пара. Но ты, Орм, что смог отдать такое ожерелье, ты, потомок самого Ивара, — может быть, ты и вправду из самых богатых в Сконе?
Орм отвечал, что надеется поговорить с конунгом Харальдом как следует, поскольку тот теперь хорошо к нему расположен, и из-за колокола Иакова, и из-за поединка.
— Но сколь велики мои богатства в Сконе, — сказал он, — этого я и сам не знаю, поскольку тому уже семь лет, как я уехал оттуда; с тех пор я ничего не слыхал о моих родичах. Может статься, что теперь их в живых меньше, чем было, а моё наследство сделалось больше. Золота из южных земель у меня в доме есть и кроме этой цепи, но имей я только то, что имел, и то я не бедный человек. Остальное можно добыть в бою, как это ожерелье.
Ильва грустно кивнула, сказав, что звучит это не слишком обнадёживающе для того, кто знает норов её отца; Токе, подошедший к ним во время разговора, с ней согласился и сказал, что в таком деле нужен разумный совет.
— И так кстати выходит, — сказал он, — что я могу рассказать вам, как мужчине всего вернее заполучить богатую и высокородную невесту, когда противится её отец, но не она сама. Мой дед по матери звался Тенне с Мыса и вёл торговлю со смоландцами, у него был небольшой двор и дюжина коров и много ума, а когда он однажды, будучи по торговым делам в Веренде, увидел девушку по имени Гюда, дочку знатного человека, он решил добиться её, как для того, чтобы прибавить себе достоинства, так и потому, что ему по нраву пришлось её ладное сложение и густые рыжие волосы. Но её отец — Глумом его звали — был человек заносчивый и сказал, что Тенне не слишком годится ему в зятья, хотя сама девушка считала иначе. Тенне и Гюда не стали сетовать на сварливого старика, а быстро сговорились и встретились в лесу, куда она пошла по орехи со служанками; вскоре она понесла, а Тенне дважды дрался с её братом, и у обоих остались памятки на всю жизнь. Когда она разрешилась двойней, старик решил, что больше упираться нет смысла, и они поженились и хорошо зажили вместе и родили ещё семерых детей, и все у нас в округе хвалили ум и удачу моего деда, ведь он стал куда более уважаемым человеком, в особенности получив наследство после старика Глума. А ежели бы дед не додумался до такого хитрого способа жениться, я бы не сидел тут с вами и не давал полезных советов, ведь моя мать была одной из двойняшек из того орешника.
— Если для успеха дела обязательно нужна двойня, — сказала Ильва, — то такой совет легче дать, чем выполнить. И к тому же есть разница между бондом из Веренда и конунгом данов, так что нет уверенности, что такое тут пройдёт.
Орму казалось, что многое можно было бы сказать и за, и против совета Токе, хотя и немного в нём проку для больного и слабого человека; но прежде, сказал он, надобно встать на ноги и поговорить с королём Харальдом.
Прошло ещё какое-то время; и наконец он выздоровел, рана, затянулась, и силы стали к нему возвращаться; дело было уже к концу зимы. Король Харальд теперь уже поправился и приободрился, у него было теперь полно забот по снаряжению кораблей; он собирался в Сканер собрать соляной налог и отправить Стюрбьёрну обещанные корабли. Орм пошёл к нему и рассказал своё дело. Король Харальд не выказал своей неблагосклонности на такое его желание, но лишь спросил, каковы его дела, что он надумал свататься к такой невесте. Орм рассказал, как обстоят у него дела с роднёй и происхождением, с имуществом отца, и что он сам везёт домой из чужих земель.
— А кроме того, в Гёинге есть земли, которые должны отойти в наследство моей матери, но про них мне немногое известно. Неизвестно мне и то, чем теперь владеет моя родня и кто из них ещё жив. Ибо за семь лет дома могло случиться многое.
— Ожерелье, подаренное тобой, — это дар человека владетельного, — сказал король Харальд. — И мне ты оказал не одну добрую услугу, которых я не забуду. Но жениться на дочери конунга данов это высшее, к чему может стремиться человек; никто ещё не приходил ко мне по такому делу, не имея за душой куда большего, чем сейчас перечислил. А к тому же между тобой и двором твоего дома стоит ещё твой брат. Если он ещё жив и имеет сыновей, как же рассчитываешь прокормить мою дочь? Я уже начинаю понемногу стареть, хотя может быть, по мне и не скажешь, и весьма желал бы, чтобы мои дочери вышли замуж хорошо, покуда я сам ещё могу это устроить. Ибо Свейн много для них делать не станет, когда моё время окончится.
Орм признал, что и вправду мало что может предложить, сватаясь к такой невесте.
— Но вполне может быть и так, что всё наследство станет моим, когда я вернусь. Мой отец начал стариться ещё семь лет назад, брат же мой Одд отправлялся в Ирландию каждое лето и не имел охоты сидеть дома. А я слыхал, что теперь для нашего народа времена тяжёлые, с тех пор как там власть у короля Бриана.
Король Харальд кивнул, сказав, что Бриан расправился со многими данами в Ирландии и со многими мореходами у её побережий, и притом иногда весьма кстати, поскольку среди них немало было таких, что досаждали и в Дании.
— Но у этого Бриана, конунга в Мунстере, — продолжал он, — от стольких побед уже разум помутился, ибо он требует дань не только с короля Олофа в Корке, который мне друг, но и с короля Сигтрюгга в Дублине, который мне родич. Негоже так зазнаваться конунгу иров; будет время, я пошлю флот к ним на остров, чтобы малость остудить его пыл. Хорошо было бы схватить его и привезти сюда и поставить связанным в палатах у дверей, не только на потеху моим людям на пиру, но и для наставления его самого в христианском смирении и в назидание всем прочим королям. Ибо мне всегда казалось, что конунга данов надлежит почитать выше прочих королей.
— Я уверен, что ты величайший из королей, — сказал Орм. — И даже среди андалусцев и чернокожих людей из Блаланда есть такие, которым ведомо и твоё имя, и твои подвиги.
— Эти твои слова хороши, — сказал король Харальд. — Но в ином выказываешь ты мне мало почтения, прося у меня одну из моих самых красивых дочерей и даже не зная, как у тебя обстоит с наследством и имуществом. Но всё же это я не ставлю тебе в вину, по твоей молодости и опрометчивости. И на твою просьбу не отвечу теперь ни да, ни нет; решение же моё таково: приезжай сюда снова осенью, когда я вернусь, а у тебя будут уже более верные сведения о твоих обстоятельствах; и если тогда я сочту твоё богатство достаточным, ты получишь дочь, ради дружбы, что я к тебе питаю, а в ином случае ты всегда получишь достойное место в моей дружине. И тогда этим тебе придётся довольствоваться.
Ильва огорчилась, когда Орм рассказал ей о разговоре, слёзы выступили у неё на глазах, и она крикнула, что выдерет старику бороду за его жадность и упрямство и после сразу же воспользуется советом Токе. Но придя в себя, она сочла лучшим всё же отказаться от этого плана.
— Его гнева я не боюсь, — сказала она, — даже когда он заревёт, как тур, и швырнёт в меня пивной кружкой, ибо я куда проворнее и он в меня покуда ни разу не попал, а такая ярость проходит быстро. Но он такой, что ежели кто ему перечит в том, что он задумал, то тут он злопамятен и не упустит случая отомстить. Потому умнее будет не дразнить его, не то он озлобится на нас обоих и выдаст меня за первого попавшегося из своих людей, просто, чтобы сделать назло и показать, у кого власть. Но знай, Орм, что я не желаю себе никого кроме тебя; и по мне, тебе стоит ждать до осени, хоть это и долго. Если меня не отдадут тебе и тогда, то больше я ждать не стану, последую за тобой, куда ты пожелаешь.
— Теперь мне куда лучше, когда ты так сказала, — сказал Орм.
Глава 12
О том, как Орм воротился домой после долгого путешествия
Король Харальд снарядил в путь двадцать кораблей. Из них двенадцати надлежало отправиться на подмогу Стюрбьёрну, а с прочими он сам намеревался отправиться в Сканер, где нужна крепкая дружина, чтобы собрать соляной налог. Людей на свои корабли он подбирал придирчиво; те же больше хотели отплыть со Стюрбьёрном, ибо там ожидалась богатая добыча.
Много народа стеклось в Йеллинге, чтобы попасть на суда короля Харальда; среди них Орм и Токе искали, кого бы нанять гребцами на свой корабль; но гребцы были дороги, и расход показался им слишком велик; когда они уже у самого дома, на дорогу тратиться жалко. Чтобы ничего не платить, они сговорились с человеком с Фюна по имени Оке, что он покупает у них корабль, за что набирает себе команду и доставляет домой их обоих, Орма с Куллена и Токе из Листера, и заботится о пропитании на протяжении пути. Об этом у них много было торга, и дело едва не кончилось дракой между Оке и Токе. Токе хотел получить ещё денег, потому что корабль, как ему кажется, совсем как новый и крепкий, и хорошо оснащённый, разве что маленький; Оке же не хотел за него ничего давать, потому что он иноземный и плохо сработан и невелика ему цена, так что от этой сделки один убыток. Наконец они позвали Халльбьёрна стремянного рассудить их, и сделка совершилась без боя, но с малой прибылью для Орма и Токе.
Они не имели охоты идти со Стюрбьёрном, ибо держали оба в мыслях другое, силы же возвращались к Орму очень медленно, так что сам себе он казался чересчур слабым. Угнетало его и расставание с Ильвой; король Харальд посадил двух старух стеречь её, чтобы они поменьше виделись. Но старухи хотя и были прыткие, но всё-таки жаловались, что король задал им работу не по их старым ногам.
Когда флот был уже готов к отплытию, король Харальд дал епископу благословить все корабли, но с собой его брать не стал, боясь, что тот навлечёт ненастье, как все священники. Епископу хотелось в Сконе, поглядеть там на своих священников и на церкви и сосчитать новообращённых, но король Харальд сказал, что возьмёт его, когда поплывёт туда в другой раз, сам же решил никогда не брать с собою на море ни епископа, ни простого священника:
— Ибо стар я, чтобы играть с удачей, а всем морякам известно, что у русалок и морских троллей и всех морских жителей ни к кому нет такой вражды как к бритоголовым; их они норовят потопить, едва те выйдут в море. Харальд Золото, мой племянник, плыл как-то из Бретани домой, с новыми рабами на вёслах, и вдруг сделалась непогода на море, буря и метель, хотя стояла ранняя осень, и когда его корабль уже начал тонуть, он огляделся и увидел двух бритоголовых в числе своих гребцов, а стоило ему выбросить обоих за борт, как погода сделалась хорошей на весь оставшийся путь. Он-то мог так поступить, потому что язычник, а мне не годится выбрасывать епископа за борт, чтобы утишить ненастье, так что пусть останется тут.
Утром в день отплытия флота, а с ним Орма и Токе, король Харальд в белом плаще и серебряном шлеме прошёл по причалу к своему кораблю, и с ним большая свита, а впереди несли его знамя. Дойдя до места, где стоял корабль Орма, он остановился и велел свите подождать его, и поднялся на борт один, желая сказать несколько слов Орму.
— Эту честь я желаю оказать тебе, с тем чтобы наша дружба была всеми замечена и чтобы никто не подумал, что между нами есть худое, оттого что я не отдал покуда тебе мою дочь Ильву. Она сидит теперь, взаперти с женщинами и грызётся с ними, ибо она такая, что ей может взбрести на ум примчаться к тебе на корабль, едва я покажу спину, И склонить тебя увезти её, а это плохо бы кончилось и для неё, и для тебя. Теперь мы расстаёмся на время, и у меня нет для тебя подарка, чтобы отдарить за колокол, но осенью, может статься, всё обернётся иначе.
Стояло погожее весеннее утро, с ясным небом и лёгким ветром, и король Харальд был в бодром настроении. Он оглядел корабль и отметил, что тот иноземной постройки; сведущий во всём, он разбирался в обшивке и уключинах не хуже корабельного мастера и заметил немало вещей, достойных упоминания. В это время на борт поднялся Токе, сгибаясь под тяжестью большого сундука. Он изумился, увидев короля Харальда, поставив сундук на палубу, приветствовал его.
— С немалым ты пришёл, — сказал король. — Что там у тебя?
— Там всякое барахло, что я раздобыл для своей старушки, для матери моей, если она ещё жива, — ответил Токе. — Ведь будет справедливо привезти и для неё кое-что, когда не был дома столько, сколько я.
Король Харальд кивнул, найдя, что это хорошо, когда молодые люди заботятся о родителях; по отношению к себе самому, сказал он, подобное приходилось видеть редко.
— А вот теперь, — сказал он и уселся на сундук, — я чувствую жажду и хотел бы испить пива, прежде чем нам расстаться.
Сундук затрещал под тяжестью, и Токе обеспокоенно шагнул поближе, но сундук выдержал. Орм нацедил пива из анкерка и подал королю, и тот выпил за счастливую поездку. Потом отёр пену с бороды, и сказал, что, удивительное дело, на море пиво всегда вкуснее, и потому он желает, чтобы кружку наполнили ещё раз. Его желание выполнили, и он неспешно осушил её, после чего снова кивнул на прощанье, сошёл на причал и направился к большому конунгову драккару, куда теперь водрузили его знамя алого шёлка с вышитыми двумя чёрными воронами с распростёртыми крыльями.
Орм глянул на Токе:
— Отчего ты такой бледный?
— У меня своя печаль, как у всякого иного, — ответил Токе. — У тебя самого вид не слишком цветущий.
— Я знаю, от чего уезжаю, — сказал Орм, — но никакая мудрость не может знать, к чему вернусь, да и вернусь ли.
Все корабли вышли в море и тут разошлись в разные стороны. Король Харальд со своим флотом двинулся к югу между островов, корабль же Орма пошёл на вёслах вдоль берега, чтобы обойти Зеландию с севера. Королевским кораблям помогал попутный ветер, и вскоре они были уже далеко. Токе стоял, глядя им вслед, покуда паруса не сделались маленькими; тогда он сказал:
Грузно гузном
взгромоздился
на сундук
владыка данов.
Сметь ли верить,
что не смялся
узел мой
под Синезубым?
И подойдя к сундуку, открыл его и вытащил оттуда свой узел, и это была та мавританка. Она казалась измученной и несчастной, ибо в сундуке было тесно и душно, а она там провела немалое время. Когда Токе посадил её, она упала от слабости и лежала, задыхаясь и дрожа, чуть живая, покуда он снова не помог ей. Она заплакала и оглянулась.
— Больше тебе нечего бояться, — сказал Токе. — Он теперь далеко. Она сидела бледная, не сводя широко раскрытых глаз с корабля и людей, ничего не говоря; а гребцы на вёслах тоже глядели на неё во все глаза и спрашивали друг друга, что всё это могло значить. Но бледнее всех был Орм, уставившийся на неё так, словно его постигло большое горе.
Шкипер Оке стоял в задумчивости, теребя бороду.
— Ты ничего не говорил, когда мы заключали сделку, — сказал Оке, — что с нами отправится женщина. И по крайней мере скажи мне, кто она и почему попала на борт в сундуке.
— Пусть это тебя не касается, — отвечал Орм мрачно. — Занимайся кораблём, а мы займёмся своими делами.
— Тот, кто не хочет отвечать, может таить опасные вещи, — заметил Оке. — Я чужой в Йеллинге и мало что знаю о тамошних делах, но тут всякому ясно, что дело неладно, и мне оттого может быть, урон. У кого она украдена?
Орм сидел на бухте каната, обхватив руками колени и спиной к Оке; он отвечал ровным голосом, не поворачивая головы:
— Вот тебе две вещи на выбор. Либо ты замолчишь, либо я тебя брошу в море вниз головой. Выбирай, что тебе больше нравится, немедля, потому что ты тявкаешь, как собака, и мешаешь мне.
Оке отвернулся, что-то пробормотал и сплюнул за борт; и видно было, когда он стоял у кормила, что он полон мрачных мыслей и в дурном настроении. Но Орм продолжал сидеть как сидел, глядя прямо перед собой и погружённый в свои думы.
Когда женщина Токе немного оправилась от слабости и подкрепилась, с ней тут же приключилась морская болезнь, и она со стоном перегнулась через планшир, не слушая слов утешения, с которыми обращался к ней Токе. Наконец он оставил её в покое, привязав верёвкой к борту, и сел рядом с Ормом.
— Теперь худшее позади, — сказал он. — Но конечно, это и страшно, и хлопотно — добывать себе женщину таким образом. Немногие бы на такое отважились, но быть может, моя удача больше, чем у иных.
— Больше, чем у меня, тут я согласен, — ответил Орм.
— Это ещё неизвестно, ибо твоя удача всегда была велика, и получить дочь конунга — это больше, чем то, что получил я. И ты не должен огорчаться, что не смог сделать так, как я, ибо это слишком сложно, когда девушку так стерегут.
Орм рассмеялся сквозь зубы. Он сидел молча, а потом приказал Раппу сменить у кормила Оке, чтобы тот не слишком прислушивался.
— Я надеялся, — сказал он после этого Токе, — что дружба между нами прочнее, после того, как мы столько пережили вместе, но верно говорят старики, что не вдруг узнаешь человека, и в этой безумной затее, которую ты нынче осуществил, ты поступил так, будто меня нет вовсе, или я не стою того, чтобы со мной считались.
— Есть в тебе одна вещь, которая совсем не к лицу хёвдингу, — ответил Токе, — и вещь эта обидчивость. Многие похвалили бы меня за то, что я собственноручно похитил женщину, никого этим не обременяя, а ты, видишь ли, решил, что тебе выказали неуважение, оттого что не рассказали всё с самого начала. Лучшей дружбой назвал бы я такую, когда на подобное не злятся.
Орм уставился на него, белый от ярости:
— Трудно спорить с таким простофилей, как ты. Разве моя забота, что ты надумал выкрасть эту женщину и держал это в тайне? Меня другое заботит, — что ты теперь превратил короля Харальда в нашего злейшего врага, а нас поставил в его стране вне закона. Ты заполучил свою женщину, а меня лишил моей. Не надо быть обидчивым, чтобы видеть, что это за дружба.
У Токе мало что было сказать в свою защиту, ибо пришлось признать, что про это он не подумал. Он попытался утешить Орма, что король Харальд уже дряхлый и долго не проживёт, но для Орма это было слабое утешение, и чем больше Токе говорил, тем дальше казалась Ильва и тем сильнее делался Ормов гнев.
Когда они пристали к берегу для ночлега, в защищённой от ветра бухте, то зажгли два костра. У одного сидел Орм и его спутники, у другого — шкипер Оке и его люди. Никто не был многословен у Ормова огня, зато у другого костра Оке и его людям было что сказать друг другу. Они толковали вполголоса, чтобы не было слышно у костра Орма.
Когда все поели, женщина уснула у огня, укрытая плащом; Орм и Токе сидели молча на некотором расстоянии друг от друга, покуда не смерклось. Море потемнело под холодным ветром, и на западе появилась грозовая туча. Орм вздыхал, сжав в кулаке бороду, Токе ковырял в зубах. Оба были исполнены гнева.
— Пора с этим кончать, — сказал Орм.
— Скажи только, как это сделать, — ответил Токе.
Рапп отошёл собрать дров для костра; теперь он вернулся и слышал их слова. Он был молчаливый человек и редко вмешивался в чужие дела. Но теперь он сказал:
— Было бы лучше, если бы вы оба погодили драться, потому что ожидается что-то другое. Корабельщиков четырнадцать, а нас трое, и разница эта существенна.
Они спросили, какие у него новости.
— Они решили напасть на нас из-за женщины, — ответил Рапп, — оттого и выжидают. Я слыхал это, когда ходил за деревьями и собирал хворост.
Орм рассмеялся.
— Всё лучше и лучше становится от твоей затеи, — сказал он Токе. Токе покачал головой и огорчённо поглядел на спящую женщину.
— Чему быть, тому не миновать, — заметил он. — И что теперь нужно, так это придумать хорошее средство. Мне кажется, надо теперь же напасть, пока они спокойно сидят и готовят нам беду. Их много, но им далеко до таких, как мы.
— Похоже, будет ненастье, — сказал Рапп, — так что мы не можем позволить себе убить многих, нам они понадобятся на корабле, если мы не хотим и дальше тут сидеть. Но то, что надо сделать, лучше сделать немедленно, иначе плохой у нас будет нынче сон.
— Это простаки с Фюна, — сказал Токе, — и как только мы убьём Оке и ещё нескольких, остальные сразу же нам покорятся. Но теперь слово за тобой, Орм, скажи, что нам делать; наверное, лучше бы напасть на них спящих.
У Орма полегчало на сердце, оттого что теперь было чем заняться. Он поднялся и отошёл по нужде и встал так, чтобы незамеченным поглядеть на другой костёр.
— Вокруг огня их двенадцать, — сказал он, усаживаясь снова, — и это может означать, что двоих отправили, незаметно для нас, искать подмоги. Тогда на нас накинется целый рой, и потому лучше покончить с ними немедля. Это люди беззаботные и не особо предприимчивые, иначе бы они расправились с тобой, Рапп, когда ты был один. Но теперь мы научим их, что стоит быть осмотрительнее, когда имеешь дело с нами. Я хочу, чтобы вы оба тихонько пошли за мной, когда я подойду и заговорю с ними, и все будут смотреть на меня; если всё получится, рубите быстро и сильно. Я пойду без щита, но тут уж выбирать не приходится.
Он взял кувшин, в котором они держали пиво, и пошёл прямо к костру Оке, чтобы наполнить его из анкерка, выгруженного там. Несколько человек уже улеглись спать, но большинство ещё сидело, и все уставились на Орма. Наполнив кувшин, он сдул пену и сделал глоток.
— Из дрянной древесины твой бочонок, — сказал он Оке. — Твоё пиво уже отдаёт деревом.
— Пиво, что было достаточно хорошо для короля Харальда, сгодится и для тебя, — проворчал Оке. — Но я обещаю, что пить его тебе осталось недолго.
Люди вокруг расхохотались на эти слова, но Орм не обратил на них внимания и протянул ему кувшин.
— Попробуй сам, прав ли я, — сказал он.
Оке взял кувшин, не вставая с места. Когда он поднёс его ко рту, Орм так пнул ногой по дну кувшина, что у Оке сломалась челюсть и подбородок упал на грудь.
— Что, почувствовал привкус дерева? — сказал Орм и в тот же миг выхватил меч и рубанул ближайшего из сидевших, который как раз подымался.
Люди у костра очень удивились этому и едва успели взяться за оружие, как сзади подошли Рапп и Токе, после чего им уж недолго пришлось показывать, на что они годятся. Четверо было убито, помимо Оке, двое спрятались в лесу, а пятеро остальных бежали на корабль и приготовились обороняться. Орм крикнул им, чтобы бросали оружие, тогда им подарят жизнь. Они засомневались:
— Мы не можем знать, сдержишь ли ты слово!
— Может, и так, но можете надеяться, что я не так вероломен, как вы.
Те посоветовались между собой и решили, что подобное не даёт им большой уверенности, лучше они уйдут своим путём с оружием, а Орму оставят корабль и всё остальное.
— Тогда я дам вам уверенность, что вы будете убиты на месте, если не подчинитесь немедленно. Может, это вас больше устроит.
После чего взошёл на корабль и двинулся им навстречу, не дожидаясь Токе и Раппа. Без шлема, сузив глаза от ярости, с окровавленным Синим Языком в руке, он шёл навстречу им, словно псам, которых решил наказать, и они покорились и побросали оружие, понося Оке худыми словами, ибо упали духом оттого, что всё пошло совсем не так, как он им обещал.
Стояла темень и дул сильный ветер, но Орм счёл разумным не задерживаться более в этом месте. Ибо иначе, сказал он, половина зеландского ополчения набросится на них, чтобы отобрать назад собственность короля Харальда. Так что придётся им попытать счастья на море, во тьме и ненастье и при недостатке рук на вёслах из-за дела, последствия которого им ещё долго предстоит наблюдать.
Надо было скорее поднять на борт ларь с припасами и бочонок с пивом, женщина тихонько плакала и стучала зубами от страха перед предстоящим путешествием, но жаловаться не смела. Орм стоял над пленными с мечом, покуда те рассаживались у вёсел, в то время как Токе и Рапп загружали пиво; Токе мешкал и всё ронял, и Орм крикнул обоим, чтобы поторапливались.
— Неловко мне теперь браться, и пальцы соскользают, — сказал Токе печально, — моя рука рассечена пополам.
Орм ещё не слыхал, чтобы Токе был таким подавленным. Правая рука его была разрублена по среднему пальцу, и по два пальца торчали в обе стороны.
— Крови-то у меня хватит, — сказал Токе, — но для весла нынче эта рука не больно годится, и это плохо, потому что придётся здорово упираться, чтобы выйти из этой бухты.
Он ополоснул руку в воде и повернулся к женщине:
— Ты, несчастная, помогла мне уже много с чем, хотя, быть может, твоих заслуг в этом меньше, чем моих; поглядим, поможешь ли мне и в этом тоже.
Женщина вытерла слёзы и подошла к нему. Она тихонько вскрикнула, увидев, сколь велика его рана, но с готовностью взялась помочь. Она предпочла бы промыть её вином и наложить сверху паутину, но ввиду отсутствия всего этого обошлась водой, травой и жёваным хлебом, а потом натуго перевязала полотном, оторванным от собственной сорочки.
— И от самого бесполезного бывает порой польза, — сказал Орм. — Оба мы теперь левши.
По его голосу чувствовалось, что злоба его к Токе утихла.
Они вышли в море с семерыми гребцами и с Токе у кормила; выбраться из бухты и уйти за мыс под ветер стоило такого труда, какого Орм не помнил со времён, когда сидел гребцом на галере. Он держал копьё наизготовку, целясь в первого же из пленников, который стал бы хуже грести, и когда весло выскочило на волне из уключины и державший его повалился на спину, он тут же проворно вскочил и снова ухватился за рукоять. Женщина сжалась клубочком у ног Токе, закрыв лицо руками в страхе и отчаянии. Токе, подтолкнув её ногой, велел, чтобы она взяла черпак и помогала, она хоть и попыталась выполнить его приказ, но не справлялась, и к тому времени, как они обогнули мыс и, поставив парус, смогли сами начать отчерпывать воду, в ладье было уже до половины.
Всю ночь они шли в шторм, и Орм сам стоял у кормила. Всё, что он мог — это держать курс на северо-восток и надеяться, что корабль не успеет разбиться о берег до рассвета. Все сошлись, что мало надежды пережить эту непогоду, худшую, чем на их пути в Ирландию. Рапп сказал:
— Тут у нас на борту пятеро пленников, они безоружны и целиком в наших руках. Пригодятся ли они на вёслах, неизвестно, но могут быть полезны, утишив погоду, если мы отдадим их морским жителям.
Токе сказал, что такой план кажется ему хорошим и правильным, но что для начала можно бы ограничиться одним-двумя и поглядеть, поможет ли это.
Но Орм сказал, что ничего подобного делать с пленными нельзя, потому что он обещал им жизнь.
— А если ты, Токе, желаешь отдать что-нибудь морским жителям, — сказал он, — то я могу только посоветовать, пусть это будет твоя женщина. Нам всем было бы лучше отделаться от той, что причинила нам столько несчастья.
Но Токе сказал, что ничего из этого не получится, покуда он жив и у него найдётся рука, способная поднять меч.
Больше об этом деле не говорили. На рассвете пошёл сильный дождь, частый, как дым, и буря стала стихать. Когда распогодилось они завидели берег Халленда и усталые вошли в устье реки; корабль их был полон воды, а паруса изодраны.
— Эти доски несли меня от самой гробницы Святого Иакова, и теперь уже недалеко и до дома. Но возвращаюсь я без ожерелья и без колокола Иакова, и без той прибыли, что я выручил, сбыв их по дороге.
— Мечи и корабль везёшь ты из похода, — ответил Токе, — а у меня теперь есть меч и женщина, но для многих, кто пошёл с Кроком, дело кончилось совсем не так хорошо.
— Гнев большого конунга мы тоже везём домой, — сказал Орм. — А хуже этого вряд ли что есть.
Теперь тяготы пути остались позади, пятерых они высадили на берег и те разбежались, сами они отдохнули и починили корабль и парус и, дождавшись погоды, пошли вниз вдоль побережья при лёгком ветре. Даже женщина немного приободрилась и могла уже кое в чём помогать, так что Орм мог терпеть её рядом.
Дело шло уже к вечеру, когда они причалили у того самого скального обрыва, где стояли корабли Крока и откуда они видели это место в последний раз, и двинулись вверх по тропе над быстрым ручьём, там был мосток из трёх брёвен. Орм сказал:
— Гляньте на это левое бревно. Оно гнилое и скользкое.
Потом вгляделся в бревно и сказал:
— Оно сгнило ещё прежде, чем я ушёл отсюда, и отец мой, всякий раз проходя тут, говорил, что надо бы его заменить другим, покрепче. И до сих пор его не заменили, но оно не проломилось, хотя мне сдаётся, меня тут не было долго. Быть может, и старик мой тоже ещё жив.
Чуть дальше на высоком дереве было аистиное гнездо, над гнездом стоял аист. Орм остановился и свистнул, и аист захлопал крыльями и защёлкал клювом.
— Он узнал меня, — сказал Орм, — это тот же самый аист, и теперь мне кажется, мы с ним беседовали только вчера.
Потом они подошли к калитке в изгороди. Орм сказал:
— Закрывайте калитку как следует, потому что мать моя не любит, когда овцы убегут, а если она рассердится, то ужин будет плохой.
Залаяли собаки, и в дверях уже стояли домочадцы, когда они приближались к дому. Одна женщина, растолкав мужчин, вышла им навстречу. Это была Оса. Она была бледна, но казалась такой же крепкой, как прежде.
— Вот и я, — сказал Орм.
— Орм! — крикнула она, и голос её дрогнул. Потом добавила: — Бог услышал меня, хотя и нескоро.
— Ему теперь многих приходится слушать, — ухмыльнулся Орм, — но вот что неожиданно, это то, что ты стала христианкой.
— Мне было одиноко, — ответила Оса, — но теперь всё хорошо.
— А что, мужчины все уже отплыли? — спросил Орм.
— Их нет у меня, — сказала она. — Одд пропал через год после тебя, а Тосте умер три года назад, тою же зимой, когда был большой падёж скотины. Но я смогла жить, с тех пор как научилась истине Христовой, ибо я знала, что ты возвратишься за все мои молитвы.
— Тут есть о чём потолковать, но лучше бы сначала поесть. Это мои люди, но женщина чужестранка и не моя.
Оса сказала, что отныне Орм хозяин на хуторе, и все его друзья — её друзья, и угощение было на славу, слёзы стояли у неё в глазах, когда она внесла блюда, которые, как она знала, Орм любит больше всего. Им было что порассказать, так что хватило на много вечеров; ничего не было сказано лишь о том, как Токе добыл свою женщину, ибо Орм не хотел омрачать матери радость, едва воротясь домой. Осе Токе сразу понравился, и она лечила его разрубленную руку с большим тщанием, так что рана вскоре стала подживать, а с Мирах она была по-матерински нежна, хоть им и не удавалось особенно поговорить, и расхваливала её красоту и чёрные волосы. Она жалела, что Орм и его люди не желают благодарить Бога вместе с ней за их счастливое возвращение, но она была слишком счастлива, чтобы ворчать по такому поводу, и сказала, что Орм и другие лучше поймут её, когда сами достигнут зрелых годов.
Между Ормом и Токе всё было мирно, и ничего не говорилось насчёт Ильвы. Когда они рассказывали Осе о том, что было с ними после отбытия кораблей Крока, Орм вновь ощутил старинную приязнь к Токе и много чего нашёл сказать в его похвалу, но потом подумал об Ильве, и его настроение переменилось, и вид Токе и его женщины доставлял ему мало радости. Мирах теперь хорошела с каждым днём и смеялась и пела, им с Токе было так хорошо, что мало казалось дела до чужих огорчений. Оса предположила, что у них будут красивые дети, и Мирах светло улыбнулась и сказала, что они стараются как могут. Оса добавила, что думает теперь подыскать жену для Орма, да поскорее, но Орм отвечал мрачно, что торопиться большой нужды нет.
После того что случилось, Токе не мог отправиться домой морем, покуда король Харальд стоял у Сканера, и он решил пуститься в Листер по суше, вдвоём с женщиной, — Рапп остался с Ормом — и купил лошадей. Рано поутру они отправились в путь, горячо поблагодарив Осу за гостеприимство, и Орм немного проводил их, чтобы показать дорогу.
— Тут мы теперь расстанемся, — сказал Орм. — И счастливого пути пожелаю я вам. О том же, что будет после, нелегко гадать, ибо король Харальд станет искать тебя, где бы ты ни был.
— Такова наша судьба, — сказал Токе, — что нет нам удачи с королями, хоть мы люди и смирные. Альмансур и король Свейн и король Харальд; со всеми тремя у нас кончилось одинаково, и всякий, кто принёс бы им наши головы, получил бы богатую награду. Но покамест я свою попробую поберечь.
С этим они расстались. Токе и Мирах поехали на восток и скрылись, за деревьями, а Орм поехал назад на хутор, чтобы рассказать Осе об опасности, нависшей над ним из-за гнева короля Харальда.
ЧАСТЬ 2
В СТРАНЕ КОРОЛЯ ЭТЕЛЬРЕДА
Глава 1