Резвый

– Да. И что? – Катон потер глаза. – Не вижу особой разницы. Мы его вряд ли дождемся.

(вынимает саблю)

– Да уж. Но вдруг наш Квинтилл все же добрался до легиона?



Поди-ка сунься кто!



– Сомневаюсь, что это ему удалось. Больше шансов, что его изловили.

– А что, если нет? Вдруг он проскочил через выставленные кордоны и Веспасиан послал нам подкрепление?

Все отступают. Бастрюков и Резвый отходят к тыну.

Бастрюков

– Мы можем лишь надеяться, что этого не случилось, – ответил, помолчав, Катон. – Лучше потерять несколько сот воинов, чем несколько тысяч.



Прощай, касатка, не моя — чужая!



Марья Власьевна

– Верно. Мы видим опасность, но не Веспасиан. Он-то считает, что никого тут не встретит, кроме той шайки, что нас осадила, а ее даже такой трус, как Квинтилл, не посчитает серьезной угрозой. И если Веспасиан сюда явится с какой-то, по его мнению, достаточной частью нашего легиона, то он вместе с ней окажется просто подарком для главных сил Каратака.



Ну да, чужая. Пусть владеет силой,
Ни ласки он, ни слова не дождется.
Мне что сказать, мне чем тебя утешить?
Ему не я, а красота нужна.
Так пусть же силой нас и обвенчают,
Пусть что хотят, то делают; я буду
Как мертвая.



Катон помолчал, обдумывая эту ужасную перспективу, и взглянул на Макрона:

Воевода



Так вот, Степан Семеныч,
Ты по каким делам пошел?



– Тогда, если Тинкоммий нам не соврал, мы обязаны предостеречь легата.

Бастрюков

– Каким образом? – кисло скривился Макрон. – Мы окружены. Тех, кто попытается прорваться, убьют на месте… если им повезет.



Ошибся,
Ты не узнал, я не Степан Семеныч.
Бастрюков и слуги входят в лодку.



– Кто-то должен попробовать, – не сдавался Катон. – Раз существует возможность, что легат придет к нам на выручку.

Воевода

– Нет, это бессмысленно. Тем более что все бойцы у нас считаные.



Эй! Люди! В лодки, да в погоню живо!



– Какая разница? – настаивал Катон. – Все равно ведь всем умирать. Разреши мне пойти.

Один из слуг

– Нет. Ты останешься. Мне только не хватало дурацких, бессмысленных самоубийств. Как я уже сказал, выхода у нас нет. Все, что остается, – это держаться тут до последнего и забрать с собой столько хреновых поганцев, сколько получится.



Что было лодок, все поотвязали
И по воде пустили. Не в чем ехать.



– Или сдаться, вдруг это даст нам шанс?

Резвый

– Даст шанс! – хрипло рассмеялся Макрон. – Возможно, они оставят в живых местных парней и даже дадут Верике спокойно помереть от ран, но нас ни за что не отпустят. Для нас у них приготовлено что-то особенное. Уж в этом ты можешь не сомневаться, сынок.



Поедем тихо, и пешком догонишь.



– Ладно, с этим все ясно, – пошел на уступку Катон. – Но они могут пощадить Волков и Кадминия с его ребятами. Мы могли бы договориться с ними насчет сдачи атребатов и потом сразиться только своими силами.

Воевода

Макрон воззрился на него, но в темноте Катон не мог разобрать, с каким выражением, и потому храбро продолжил излагать свои доводы:



Смотри, куда поедут — вверх по Волге
Иль вниз?



– Нет смысла терять больше жизней, чем надо. Если Волки и царские стражи спасутся благодаря нам, это в долгосрочном плане может принести пользу, вызвав у атребатов определенные симпатии к Риму.

Слуга

– Может, да. А может, и нет. Если они погибнут вместе с нами, сородичи будут винить в их смерти одних дуротригов. Более того, этого выродка Тинкоммия.



Ни вверх, ни вниз, даются в реку;
Не видно стало, обняли потемки.



– Об этом я не подумал, – тихо признался Катон, немного помолчал, а потом спросил: – Не обсудить ли нам это с Кадминием?

Настасья



Вот видели, как девок-то воруют!
Вот погляди! А как за ней усмотришь!



Воевода



Украсть хитро, как сторожей поставлю!



– Нет, – твердо заявил Макрон. – Катон, ты добрый малый, но твоя затея плохо отозвалась бы на наших парнях. Она лишила бы их боевого задора. Поразмысли об этом. Представь себе, что они почувствуют при виде бриттов, уходящих отсюда, оставляя нас умирать. Не лучший способ добиться, чтоб у них хрен стоял на противника, а? И потом, какие у тебя гарантии, что эти выродки действительно оставят атребатов в живых? Ты поверишь Тинкоммию на слово? Да он мигом насадит головы Волков на колья.

Настасья

– Что пошло бы нам только на пользу, убедив атребатов, что надеяться можно только на Рим.

– Ну ты и жох! – рассмеялся Макрон и хлопнул приятеля по плечу.



Да просто так, возьмут да и украдут.
Не надивлюсь, когда они спознались.



Катон улыбнулся:

Влас

– Но ты прав. Мы не можем доверить Тинкоммию ничьи жизни. Думаю, всем атребатам, находящимся здесь, придется разделить судьбу с нами. И сомневаюсь, что они станут протестовать. Царские стражи вообще от Тинкоммия не в восторге, даже те, которые думают, будто мы как-то причастны к нападению на старика.



А вот пойдем притянем всех к допросу,
Всех нянек, мамок, спросим и ее.
Эй, заберите тын, да подоприте
Его путем! Всю ночь ходить дозором!



– Они всерьез в это верят?

Воевода

– Трудно сказать, – пожал плечами Катон. – Я слышал некоторое ворчание на сей счет и видел косые взгляды. Похоже, слова Тинкоммия заронили в них определенные подозрения. И единственный, кому дано их развеять, – это сам царь.



Ну, мы ее побережем покрепче.
Ко мне, в мой дом ее перевезите,
Что на посаде: он пустой стоит;
Там не украдут; пусть живет до свадьбы.



– Ты интересовался его состоянием?

Настасья

– Нет еще, но подумывал. Если он оправится и сможет подтвердить, что на него напал Тинкоммий, это нам сильно поможет.



Как хочешь сам, а мне не уберечь.
Оно и лучше — от беды подальше.
Иди домой! Ах, батюшки, нейдет.



– Ладно, тогда иди и узнай, как там и что. Но долго не задерживайся, вдруг наши друзья зашевелятся.

(Толкает, та понемногу подвигается.)

– Ты впрямь опасаешься ночной атаки?

Воевода

– Ну… На самом деле эти хреновы дуротриги измочалены не меньше, чем мы. Им нужен отдых, а спешить, как я понимаю, некуда. Мы здесь закупорены без малейшей возможности выбраться, а к ним на подмогу идет Каратак со всем своим долбаным войском. Думаю, они дождутся рассвета, прежде чем что-нибудь предпринять.



Упрямится. Дай время — обойдется.



– Надеюсь!

Уходят.

Катон широко зевнул, поднимаясь на ноги. Казалось, после краткого отдыха усталость ощущалась еще сильнее, чем раньше. Каждый мускул болел, все тело затекло и вдобавок окоченело от не по-летнему холодного ветерка, свободно гулявшего по двору царской усадьбы. Голова ныла, глаза слипались, и на миг его взору предстала теплая гарнизонная койка. Иллюзия был столь сильна, что юношу словно бы затопила волна невероятного, немыслимого блаженства. Она мягко качнула его…

– Эй, следи за собой! – Макрон поддержал Катона под локоть. – Ты чуть было на меня не свалился.

– Прости.

Катон встряхнулся, стыдясь своей слабости. Не оплошать бы еще раз. Он расправил плечи и отошел умыться. Снял шлем, стряхнул прилипшую солому, прежде чем окунуть в бочку лицо и поводить им туда-сюда, чтобы наконец-то очнуться. Холодная вода мигом привела его в чувство. Катон выпрямился, ничуть не досадуя на крупные капли, стекающие на доспехи и тунику, снова потянулся, протер глаза и направился к сооруженному накануне редуту. Протиснувшись в щель между стеной и одной из повозок, он попал к входу в чертог.

Кадминий и кучка царских телохранителей, сидя снаружи у маленького костра, тихо переговаривались и пили вино. Завидев идущего к ним центуриона, они подняли головы. Катон нахмурился, поманил Кадминия за собой и вошел в двери. Начальнику царской стражи потребовалось некоторое время, чтобы осушить до дна свою чашу, после чего он медленно встал и последовал за центурионом.

– Пьете? А мудро ли это? Завтра вы все, и ты в том числе, будете не в том состоянии, чтобы как должно защищать вашего государя.

Сцена вторая

– Римлянин, мы всегда пьем. Таков наш обычай.

ЛИЦА:

– Прекрасно, но это может лишить вас возможности умереть достойно. Разве тебе хочется встретить завтра свою смерть ничтожной пьяной развалиной, неспособной нанести хороший удар и забрать с собой хоть одного дуротрига?

Степан Бастрюков.

Кадминий сжал огромный кулак, и Катону на миг показалось, что сейчас тот врежется в его челюсть, однако воин лишь оглядел самой природой вверенный ему молот и добродушно пробормотал:

Роман Дубровин.

– Не беспокойся, все будет как надо. Даю тебе слово.

Резвый.

– Полагаюсь на тебя. А сейчас мне нужно взглянуть на царя.

Кубас и другие слуги.

– Нет смысла. Он такой, каким был.

– Не важно. Я должен его увидеть. Макрон приказал мне доложить о его состоянии.

Не дав Кадминию шанса придумать новую отговорку, центурион повернулся и направился прямиком к двери в царскую спальню.

Единственный несший караул страж оттолкнулся от стены и потянулся за копьем, но Кадминий махнул ему рукой, и он молча посторонился.

В царской спальне ярко горели факелы, пахло дымом. Немногие знатные атребаты, сидевшие и стоявшие возле стола, обменивались негромкими фразами. Верика лежал, укрытый до подбородка, его волосы белой волной ниспадали на пурпурный валик. Кожа царя под стать волосам казалась почти столь же белой, а хриплое, прерывистое дыхание было слышно от самой двери. Лекарь поднял глаза на вошедшего и слегка улыбнулся:

– Царь пошевелился, совсем недавно.

– Он пришел в сознание? – спросил Катон, придвигаясь к постели и глядя на изможденного старика.

– Не вполне. Открыл глаза, пробормотал несколько слов и снова впал в беспамятство.

– Несколько слов? Каких же?

– Ничего нельзя было разобрать, кроме имени Тинкоммия. Но похоже, царь волновался.

– Это все? Больше ничего?

Лекарь покачал головой, и Катон поджал губы:

– При любом изменении в его состоянии, к лучшему или к худшему, немедленно сообщи. Понял?

– Так точно, командир.

Катон бросил последний взгляд на царя и уже поворачивался, чтобы уйти, когда лекарь схватил его за рукав:

– Спасся кто-нибудь из лечебницы?

– Нет.

– Понятно.

Лекарь заглянул Катону в глаза:

– Каковы наши шансы, командир?

– Хорошего мало. Делай свое дело, пока можешь.

– А потом, когда все кончится?

– Защищай царя до последнего вздоха. Это все.

Памятуя об опасениях Макрона, Катон совершил быстрый обход постов вдоль частокола, желая убедиться, что дежурные телохранители бодрствуют и не проворонят врага. При столь небольшом числе защитников царской усадьбы небрежение одного часового могло стоить жизни всем. Затем, убедившись, что вокруг тихо, а сам он сделал все от него зависевшее, молодой центурион выбрал местечко поближе к воротам, сел, прислонившись спиной к опорному столбу, и почти мгновенно провалился в глубокий сон. Его не пробудила даже смена расхаживавших над ним караульных и привела в себя ближе к утру только тянущая боль в паху, призывавшая облегчиться. Быстро прогнав остатки сна и ощутив укол страха, не проспал ли он слишком долго, Катон, преодолевая сопротивление затекших мышц и гнет никуда не девавшейся застарелой усталости, с превеликим трудом поднялся на ноги и застонал, заставляя себя распрямиться.

Хотя небо над головой оставалось темным и мрачным, над восточным горизонтом уже проступало жемчужное свечение близившегося рассвета. Холод усилился, и спавшие вповалку во дворе люди выдыхали тонкие облачка пара. Воздух был как-то особенно неподвижен, а сгущавшиеся над головой тучи сулили дождь, скорей всего мелкий и моросящий, обычный для этой вконец отсыревшей страны. Катона вдруг огорчило то, что драма его кончины разыграется на фоне таких сереньких декораций. Как ни крути, а ему предстояло погибнуть в пустяковой стычке, среди скопища безобразных лачуг, которое язык не поворачивается назвать городом, а не то что столицей! Но именно здесь он, Макрон, Сильва и их сотоварищи отойдут в иной мир. В дикой, захолустной, никому не ведомой Каллеве. Историки о них не напишут.

Справив нужду и все еще поводя затекшими плечами, Катон прошел к маленькому костру в центре двора. Макрон надзирал за группой кухонных поварят, деливших на порции приготовленную свинью. Аромат жареной свинины на сей раз не всколыхнул в юноше никаких неприятных воспоминаний, а, напротив, пробудил в нем зверское чувство голода. Он схватил кусок мяса, впился в него зубами и лишь потом приветственно кивнул Макрону.

– Смотри не подавись, – усмехнулся Макрон.

– Что толку от жизни, если нет возможности ею наслаждаться? – отозвался Катон. – Хлеб есть?

– Вон там, в корзине.



Катон присел у огня и приступил к насыщению. После первых торопливых, давших работу желудку глотков он стал жевать очень медленно, смакуя вкус каждого кусочка свинины и каждого ломтика превосходного царского хлеба. Молодой человек уже отвык получать от еды удовольствие, и само это ощущение казалось ему теперь странным, поскольку нормальным в последнее время для него сделался перекус на бегу в круговерти бесконечных забот и обязанностей. А вот сегодня, как по заказу, спешить было некуда, что давало ему полное право посвятить трапезе столько времени, сколько захочется или, по крайней мере, сколько отпустят его дуротриги.

Сени в доме Бастрюкова.

Велев рабам разбудить бойцов и подать им еду, Макрон присел рядом с Катоном и сам удовлетворенно зачавкал, обгрызая какую-то косточку. Оба завтракали в молчании. Вокруг, в еще бледном, но усиливающемся свете, подтягивались к костру пробудившиеся от глубокого сна бритты и легионеры. У многих аппетит был отменный, и стараниям поваров с царской кухни они уделили подобающее внимание, но иные были измотаны или подавлены так, что отрешенно сидели, уставясь в огонь, не притрагиваясь к остывающему жаркому.

Явление первое

Впрочем, это продолжалось недолго. Часовой от ворот позвал Макрона, и оба центуриона, встревоженные озабоченностью в его голосе, бегом пересекли двор и взлетели по лестнице.

Бастрюков, Резвый, Кубас и другие слуги входят.

– Докладывай, – приказал Макрон.

Бастрюков

– Командир, там, внизу… – Легионер указал где. – Там двое туземцев выскочили из-за угла, быстро глянули на ворота и шмыгнули тут же обратно.

(садится)

– Вот как? И из-за этого ты не дал мне поесть?



Душа горит, на части сердце рвется
Ретивое. Куда ты подевалась,
Моя удача, мой талан да счастье?



– Виноват, командир. Но ты сам сказал…

Резвый



Степан Семеныч! Выпей хоть маленько,
Облей ты, окати свое сердечко,
Повеселее будет.



– Спасибо, я помню. Ты поступил правильно, сынок. Молодец, так и действуй. А мы здесь теперь чуток подождем и посмотрим, может, что и произойдет.

Бастрюков



На роду ли
Мне так написано, аль доля вышла
Спознаться с горем. Ройте мне могилу,
Дубовую колоду приготовьте.
Желтым песком засыпьте!



– Уже происходит, – сказал Катон. – Смотри.

Резвый



Нас живыми
Зарыть в могилу надо, что доводим
Тебя до этакой кручины.



Из проулка в глубине улицы, шагах в пятидесяти от ворот, дерзко вывернулась чья-то фигура. Рослый человек остановился на безопасном расстоянии от стен усадьбы и поднес ладони ко рту.

Бастрюков

– Ага, значит, вы оба живы, – выкрикнул Тинкоммий. – Меня это радует.

(встает)

– Его это радует, – буркнул Макрон и переглянулся с Катоном. – Не могу высказать, как я тронут.



Слуги
И челядинцы верные мои!
Я вас кормил, и жаловал, и тешил,
С плеча дарил свое цветное платье —
Хоть в жизни раз и вы меня потешьте!
Я в ноги нам ударю, доставайте
Мне Марью Власьевну!



– Я пришел к вам все с тем же предложением сдаться и спасти как себя, так и тех заблудших моих соплеменников, которые по недомыслию пошли в прислужники Рима.

– На каких условиях? – крикнул Макрон.

Резвый

– На прежних. Свободный выход для твоих людей.



Робята, надоть
Хоть умирать, а доставать. Потешим
Боярина. Вели, Степан Семеныч,
Мне слово молвить.



– Меня это не устраивает.

Бастрюков

– Я так и думал, что ты это скажешь.



Молви.



Катон готов был поклясться, что на лице племянника Верики промелькнуло довольство. Затем принц атребатов повернулся и что-то выкрикнул. Послышались болезненные стоны и жалобные стенания, а потом из-за изгиба улицы показалась колонна пленников, едва волочивших ноги. Всех в изобилии пятнала кровь, запекшаяся или свежая, все казались не способными ни к малейшему сопротивлению, но люди в туниках римских легионеров все равно были связаны между собой крепкими сыромятными ремнями. Шедшие по сторонам стражники кололи копьями каждого, кто, по их мнению, ковылял слишком медленно. Некоторых несчастных Катон узнал даже издали. Нескольких атребатов из когорт Волков и Вепрей, а также пару-тройку греческих и римских купцов, возжелавших разбогатеть на торговле с бриттами.

Резвый

Тинкоммий отдал приказ, и колонна остановилась. Первого пленника отвязали от остальных, оставив руки его крепко скрученными, и вытолкали вперед. Стражник подсек несчастного под колени, и римлянин с криком грохнулся наземь. Он лежал на боку и стонал, пока подскочивший Тинкоммий не пнул его в лицо. Римлянин обхватил голову руками, подтянул к ней колени и замер.

(кланяется в ноги)

Тинкоммий снова повернулся к воротам и, указав на лежащего на земле человека, возгласил:



Головы
Повинной не секут, не рубят. Прежде
Ты выслушай, потом казни, как знаешь.
Хоронится у нас от воеводы
Роман Дубровин.



– Или вы сейчас же сдадитесь, или ваш товарищ умрет. А за ним и все остальные.

Бастрюков



Ведомого вора
Во двор пустили. Ну как вдруг нагрянут
Да вора вымут на моем дворе!
В ответе я. По грамоте царевой,
И головой, и животом отвечу,
Поместья отберут на государя
За ваше воровство!



Резвый

Глава 36



Степан Семеныч,
Не вор Дубровин. Тем и провинился,
Что жил богато да жена пригожа;
Его томил в остроге воевода —
Все денег вымогал. Сбежал Дубровин,
Так он в тюрьму его хозяйку вкинул;
И ночи там она не ночевала,
К себе ее в хоромы перевел.
В бегах был с год Дубровин, вот вернулся,
Сгрустнулось, повидаться захотелось
С женою.



– Ладно. Предлагаю воочию убедиться, что я не шучу.

Бастрюков

Тинкоммий кивнул стоявшему возле колонны воину, вооруженному, в отличие от прочих кельтов, тяжелой дубинкой. Тот выступил вперед и навис над распростертым на земле римлянином, расставив для упора ноги.



Где ж она?



Резвый

Затем он размахнулся своей палицей и обрушил ее римлянину на голень. Катон с Макроном даже на столь порядочном удалении – в полсотни шагов – ясно расслышали треск ломающейся кости, а уж последовавший затем вопль жертвы разнесся повсюду. Когда несчастному сломали вторую кость, он издал и вовсе нечеловеческий вой, от которого кровь стыла в жилах. Римлянин корчился на земле с перешибленными ногами, испытывая жесточайшие муки, до тех пор, пока болевой шок не лишил его чувств.



У воеводы.



Бастрюков

Тинкоммий выдержал в наступившей тишине эффектную паузу и, обращаясь к защитникам царской усадьбы, продолжил:



Так вы его пустили?



Резвый

– Это первое вразумление. Последуют и другие, до тех пор, пока вы не одумаетесь и не сдадитесь. Уцелевших сможете забрать с собой, когда покинете Каллеву. Решение за тобой, Макрон. Ты можешь положить этому конец, когда только пожелаешь.



Да боится