Пельмень вздохнул протяжно:

– Брюхо крутит, как жрать охота. Цельный день провозились с этой дамочкой, Яшка вон хоть чаю с конфетами напился у нее.

– Ты что, в гости к ней ходил? – изумился Колька.

– Я в квартире у нее был, у Лизы этой, – так же шепотом пояснил Яшка. – Она сама позвала воротник на рубахе пришить. За то, что я сумку ей вернул. Побоялся отказываться, чтобы не подумала чего. Мы же ключи не украли, а сделали оттиск на глине, ну, чтобы все гладко прошло.

Скрипнула входная дверь, на крыльцо, крадучись, выглянул Череп. Осторожно ступая в домашних туфлях, прокрался к сараю и зло зашипел на подельника:

– Кто там еще? Чего сидишь тут, иди проверяй!

Давилке захотелось прямо сейчас всадить острый металлический штырь в толстый бок под шелковым халатом. Он клацнул железными фиксами от сдерживаемой досады и пошел открывать калитку.

Беспризорники вместе с Колькой ввалились в закрытый от любопытных глаз дворик. Анчутка протянул глиняный слепок в газетном свертке от ключей и зачастил:

– Вот, ключи взяли, отпечатали и вернули, как велено. Она даже ничего не поняла. Мы давно вас ждем, когда откроют.

– Да мне плевать, скажу – день тут будете стоять. Поняли? – Михан все сильнее наливался огненным раздражением, Череп же, наоборот, с любопытством рассматривал из темноты сарая новых помощников Давилки. Оборванные и грязные бродяжки, хотя вот этот в школьной форме, если отмыть и причесать, будет выглядеть фактурно. Ласковый, цепляющий взгляд больших глаз, тонкие черты. Невинной и при этом притягательной внешностью напоминал ему этот оборванец самого себя в детстве, когда юный Володя только начинал познавать науку лжи.

Во время учебы в кадетском корпусе юному наследнику рода Черепановых не по душе были военная муштра и шутливые драки на переменках. Больше мальчику нравилось проводить время в театре, репетируя разные роли. Строгие преподаватели разрешали талантливому молодому человеку задерживаться в гримерке. И тогда он отрепетировал ложь, прямую и наглую, с открытым взглядом. Выучил по собственному лицу игру переживаний человека. Как взлетают брови при удивлении, как чуть заметно дрожат губы в испуге, как выступают скулы в приступе злости. Это умение пригодилось ему не раз потом, во взрослой жизни, когда по человеческому лицу он мог определить, что сейчас разрывает собеседника изнутри – любопытство, негодование или испуг.

Сам же он научился владеть собственным лицом так искусно, что каждый день играл в свою собственную игру. Надо было сказать выдуманный факт учителю или однокашнику, но так, чтобы тот даже не заподозрил открытого, с чистыми глазами, Володю во вранье. Выигрывал он сам у себя практически каждый день.

Со временем юный кадет усложнил правила игры. Теперь он не просто выдумывал факт, а предварительно крал деньги у товарищей по классу, а потом выбирал жертву и рассказывал о виденной якобы им лично краже. Для убедительности он наловчился даже подсовывать улики – мелкие монетки или вещи ограбленного товарища в карманы оболганного. Крики мальчишек, которых наказывали за такие проступки розгами, сильно его веселили. Моральная сторона такого дела мало волновала Володю, а вот общая слепота и доверчивость офицеров и учителей смешили весельчака до колик. Владимир Иванович даже фыркнул при воспоминании о вытянутых от удивления лицах одноклассников.

Давилке же было не до веселья, недовольство внутри так и разрасталось, окутывая его словно черная туча. Сейчас бы выпить рюмочку белой или стаканчик кисловатой наливки, чтобы прекратился этот огненный пульс под ребрами. Но карманы пиджака пусты, а в комнатку в коммуналке за деньгами возвращаться опасно. От невольного запрета злость становилась все чернее и чернее, напирала тугой волной изнутри.

Анчутка нерешительно потоптался рядом. Давилка явно был раздражен, жгучие глаза его с красными прожилками угрюмо блестели под отекшими веками, запекшиеся от сухости губы кривились в злой ухмылке.

– Ну идиоты, – рявкнул Михан. – Зачем рожи свои светите? Чтобы потом она в милиции насвистела про вас? Идиот, лопух деревенский. Соломой башка набита, – Давилка зло ощерился. – Я же сказал, чтобы тихо сидели и не высовывались. А ты еще и в гости к ней потащился?

Яшка кивнул в ответ, не поднимая глаз на Давилку.

– Хоть завалил ее? – От недоуменного взгляда мальчишек бандит презрительно расхохотался: – Вот ты рюха! Ушел просто так? Думал, старуха сиротку пожалела? – Он приблизился к изумленным голубым глазам и зашептал с придыханием: – Она хотела, чтобы ты ее завалил, подол ей задрал. А ты чушок… Только и можешь, что коровам хвосты крутить. Давайте сюда ваши слепки и пошли вон! У кинотеатра в субботу без выкрутасов хоть дойдете? Или вам сопли надо подтирать, каждый шаг объяснять?! Чего молчишь?

Давилка отвесил Яшке подзатыльник, потом схватил за ворот Кольку и протащил к калитке. Преувеличенно громко постучал ладонью по доскам:

– Вот, вот выход. Сюда надо идти, валить подальше и носы свои не показывать до субботы. Понятно тебе? Или такой же идиот, как твои дружки? А? Чего молчишь? Язык проглотил? Так жрать хотел? Голодно честным жить, да, Малыга? Ты же не хочешь вором быть, ты ж тут зубами скрипел: не буду больше квартиры грабить. А что, за честность не кормят? Чем сестру накормил, а? Галстуком пионерским? – Михан выплевывал обидные слова прямо в лицо мальчишке, краем сознания отмечая, как наливается кровью его лицо, сжимаются кулаки. Ну ударь же, давай! Рвалось изнутри желание крови, драки, чтобы выплеснуть скопленную черную злость. Но Колька вдруг поднял равнодушные глаза, выдохнул спокойно:

– Хочу быть вором, хочу как ты. Грабить и убивать.

От его хладнокровия домушника будто сбило с ног. Он шагнул назад, процедил сквозь зубы:

– Пошли вон.

Друг за другом с понуро опущенными после унизительных слов урки головами ребята вышли на улицу. Их обидчик толкнул между лопаток идущего последним Яшку и громко хлопнул деревянной дверью.

Наблюдавший из сарая эту сцену Череп поморщился: кажется, пора заканчивать их партнерство с Давилкой. После убийства старика тот совсем потерял самообладание и спокойствие, которые так нужны в воровском деле. Боится милиции, засел словно крыса в сарае, срывается на подельников. С такими нервами легко совершить ошибку, ведь удачное преступление требует тонкого расчета и ювелирного исполнения. «Сегодня же все упакую, а завтра, как только этот распоясавшийся урка уйдет на дело, найму подводу и перевезу добро на другую квартиру. Так, чтобы и следов не сыскать. Настало время готовиться к выходу из игры».

Глава 11

Оля проснулась от утренней сырости, прокравшейся под одеяло. В коридоре раздался строгий голос матери:

– Я уехала. У меня ЧП на работе, – и хлопнула входная дверь.

Оля перевернулась на другой бок, фыркнула сквозь сон: у нее каждую субботу ЧП, то и дело срывается и ни свет ни заря едет на свою фабрику. И тут же словно тем же сырым сквозняком сдуло сон – суббота! Сегодня она должна пойти к квартире Альберта и убедить Кольку не брать продукты. Надо просто объяснить Коле, что он совершает ошибку!

Новая волна стыда накатила от воспоминаний, как Пожарский почти ее послушал. Но потом она все испортила. Ну почему при виде него она, всегда такая уверенная в себе, привыкшая выступать перед целым классом или даже школой, вдруг теряется и говорит глупости?

Оля резко села на кровати, в голову пришла новая мысль. Ей надо написать речь, те слова, которые она скажет Коле. Выучить, повторить перед зеркалом, потом снова повторить, исправить и снова повторить, пока они, эти слова, не станут четкими и точными. Принцип долгой волевой тренировки она выучила уже в пять лет.

Совсем маленькую Олю когда-то дедушка водил на каток. Она в белых миниатюрных снегурках крутилась, разгонялась и старалась повторить за красивыми фигуристками, что тренировались перед малышней, каждое их движение. Дедушка улыбался в седые усы забавным девчоночьим ужимкам, но вслух хвалил и подбадривал:

– Вот молодец, Олюшка, ты сейчас выше других прыгнула. А потом так кружилась – у меня аж искры из глаз посыпались.

И она, вдохновленная своими маленькими успехами, снова и снова прыгала, разгонялась, тянула ноги. И многократные повторения дали результат. К дедушке подошла кудрявая женщина в большой стеганой куртке, представилась тренером детской сборной по фигурному катанию:

– У вас очень перспективная девочка. И характер как раз для спорта. Приводите ее завтра, пускай тренируется у меня. Я сделаю ее чемпионкой, вот увидите.

Но чемпионству ее не суждено было случиться. На следующее утро дедушка не проснулся – у него остановилось сердце. В ее памяти он так и остался лежать в кровати со скрытой в усах улыбкой.

На память о нем ей остался спортивный характер, с помощью которого Оля Гладкова всегда добивалась желаемого. Вот и сейчас она приняла решение и бросилась его осуществлять. Но сначала все по порядку: умыться, расчесать волосы и заплести их в косу, скромный завтрак из серой овсянки и жидкого чая. Мать давно оставляла дочь дома одну. А чтобы у нее не было желания шкодить, приучила к железной дисциплине, к расписанию, в котором была определена каждая минута: с момента пробуждения и до самого вечера.

Сейчас после утреннего туалета и завтрака должны были начаться самостоятельные занятия по школьным темам. Но вместо учебников девочка вырвала из тетради лист и начала писать:

«Дорогой Коля».

Оля с досадой зачеркнула строчку. Что за глупости – «дорогой»! Хороша бы она была… Как же начать? «Николай, ты должен меня выслушать». Опять ужасно напыщенно. Словно в любовном романе.

Еще несколько часов она мучилась над письмом – зачеркивала, снова писала. На все лады пробовала его имя: Коля, Николай, Колька, Коленька. Тяжело давалось Оле перенести на бумагу свои чувства, выразить, с каким трепетом она переживает за бывшего одноклассника.

После жидкого супчика на обед пришло время репетиции. Она подошла к зеркалу огромного, в половину комнаты, шкафа и стала всматриваться в свое отражение. Ей не нравилось то, что она видела. Строгое лицо, суровый взгляд. Кого-то она неуловимо напоминала в этот момент. Пионервожатую Лидию Михайловну! От расстройства Оля готова была заплакать. Неужели все, на что она была способна, – это произносить речи перед собранием пионерской дружины и выступать с политинформацией на классном часе?..

Раздался робкий стук в дверь. Это пришла мириться остывшая после ссоры Надя. Мама затеяла пироги, и мягкая, уступчивая Надя не выдержала – укутала парочку в полотенце и пошла в гости к подруге. Не могла она долго дуться на человека, с которым встречалась почти каждый день. В детстве они играли днями напролет, потом настал период запойного чтения, а последний год девочки все свое свободное время просиживали над учебниками – готовились к поступлению в один и тот же институт, на один факультет.

Ответа на стук не последовало. Надя еще какое-то время стояла на лестничной площадке, с удивлением вслушивалась в непонятную тишину. Странно, в это время Оля уже сидит над раскрытым учебником, разложив на столе в строго определенном порядке остро заточенный карандаш, тетрадь для конспекта и парочку самодельных закладок.

А Оля в это время замерла с другой стороны двери. Старалась не дышать, превратилась в каменное изваяние. Не хочет она делить с подругой этот тяжелый день. Впервые за много лет дружбы они оказались такими разными. Каждая со своим интересом – домашняя тихая Надя с остывающими пирогами и взрывная Оля с конспектом пламенной речи.

После ухода подруги девочка заметалась по квартире, делая один круг за другим с кухни в свою комнату и обратно. Какая же она наивная, как Надя. Решила, что Пожарский услышит ее, и сразу все изменится как по взмаху волшебной палочки. Нет, это фантазии, надо жить в реальности, пускай неприятной и тяжелой, но это лучше, чем витать в облаках.

Она решительно накинула тонкий плащик прямо на домашнее платье, сунула ноги в туфли и бросилась на улицу. Еще есть время, она успеет спасти Кольку!

* * *

В субботу утром соседка Судорогиных, Елена Трофимовна, сладко потянулась в кровати, встала и прошлепала босиком по нагретым солнцем половицам к окну. На подоконнике в разнокалиберных горшках ее ждали нежные зеленые ростки.

Она снова, в который уже раз, улыбнулась, вспомнив, как на рынке неприметный продавец картошки сначала долго вглядывался в ее лицо, а потом вдруг охнул и прижал заскорузлые темные пальцы к грязному ватнику.

– Это вы! Как долго я вас искал! В госпитале все время, пока лежал, спрашивал ваше имя. Но никто не знал. Как тут разобраться, в бою, кто кого вынес? А я вас запомнил, запомнил! Вы меня вытащили на себе под пулями. Навсегда запомнил!

Елена Трофимовна внимательно всматривалась в широкое лицо мужчины и никак не могла узнать его. Да и разве упомнишь в таком-то аду! Нет, кое-кого она, конечно, запоминала – по голосам, по стону, когда ей, хрупкой медсестре, приходилось тащить раненого с поля боя. И вдруг словно молния сверкнула перед глазами.

– Митя?! Ты?

Довольный, что его наконец-то узнали, мужик расхохотался, ловко перешагнул деревянным протезом через ведра с овощами и крепко стиснул свою спасительницу в объятиях.

– Узнала, узнала. Митя я, правильно, Митя. Подо Ржевом, помнишь? Живой я остался, живой, сестричка!

Люди вокруг плакали и вздыхали, наблюдая за их встречей. А он, задыхаясь от радости, все сильнее сжимал ее тоненькие плечи и только приговаривал:

– Спасибо тебе, сестричка, спасибо… Живой я, живой…

Долго, со слезами на глазах, стояли они друг против друга. А когда ликование от первых минут встречи утихло, Митя вручил ей ведро картошки и два кулька с семенами:

– Держи, посадишь дома, на подоконнике, свои помидорки будут. Сорт специальный, махонькие и сладкие. Будешь есть и меня вспоминать. Я ведь теперь каждый день смотрю на жену, на ребятишек и про тебя думаю. Вынесла ведь, живой я!..

Не обманул Митя. Теперь каждое утро одинокой женщины начиналось с осмотра своих питомцев – не проклюнулся ли новый листочек.

Вот и сегодня: отстоянной водой из щербатой кружки она осторожно, по капле, начала поить зеленые росточки. Краем глаза наблюдала за суетой во дворе. Возле новенького «Москвича» суетились соседи. Судорогин-старший важно сидел за рулем и с удовольствием рассматривал блестящие кнопки и рычажки, не обращая внимания на женскую возню. Его сын, Альберт, напротив, метался от подъезда к машине, помогал бабушкам укладывать сумки с провизией, бегал в квартиру за забытой корзиной с вареными яйцами.

Если вчера время для него тянулось как капля меда с ложки, то сейчас сборы происходили слишком стремительно. Вот уже захлопнулся багажник, мама заняла свое место на переднем сиденье, рядом с отцом. Бабушки шикнули на Альберта, чтобы он садился между ними, а не у окна, где его точно продует. А он все медлил, выжидал, словно хотел оттянуть что-то страшное и неотвратимое.

Голос матери взвился над двором:

– Альберт, немедленно в машину! Сию же секунду! Нам еще ехать целый час! Отец не железный, чтобы терпеть твои копания!

Он нырнул в свежий, с иголочки, салон, втиснулся в узкое пространство между бабушками и замер в тоскливом предвкушении завтрашнего вечера. Машина фыркнула, спугнула стайку воробьев и покатила со двора.

– Вон Елена из семнадцатой как смотрит, во все глаза. Завидует, никто ее так замуж после войны и не позвал, – зашептала одна бабушка.

– Знамо дело – фронтовичка. Знаем мы, чем они там на фронте с чужими мужьями занимались, – поджала губы вторая бабушка.

– Мама! – выкрикнула с переднего сиденья мать Альберта. – С вами ребенок рядом сидит.

Но Альберт не реагировал на крики родни, он с замиранием сердца смотрел в зеркало заднего вида, как все дальше и дальше удалялся их дом.

* * *

Через две улицы от дома Судорогиных на своей светлой кухоньке хлопотала с утра Антонина. Дочь спала, раскинувшись на старой тахте, сын вытянулся на узенькой кровати, скинув на пол одеяло.

Тоня прокралась на цыпочках в залитую солнцем комнату, бесшумно задернула занавеску, чтобы яркое солнце не разбудило детей. Сама вернулась обратно на кухню, заглянула под полотенце – опара уже поднялась.

Вчера сердобольная врачиха, видя, с каким старанием трет худенькая санитарка полы и стены, сунула ей в руки кулек с мукой и дрожжами, что получила в благодарность от выздоровевшей пациентки. И сегодня утром Антонина любовалась, как вызревает тесто, поднимаясь ароматной шапкой над кастрюлей. С удовольствием принялась она отщипывать кусочки и плавными движениями превращать их в ладные круглые булочки. Теперь сверху каждого пышного колобка по несколько крупинок сахара со стенок старой коробки, где хранился рафинад для Игоря, и можно отправлять булочки в печь. Пока дождешься румяной золотистой корочки, можно передохнуть на табуретке. Ее еще в четвертом классе своими руками сделал вдохновленный уроками труда Колька. Целый месяц в коридоре летела стружка, стучал молоток. И вот на Восьмое марта матери были подарены два ровных небольших табурета со свежим лаковым покрытием.

Сколько раз порывалась Антонина отнести их на рынок и обменять на продукты, но каждый раз останавливала себя: слишком дороги были ей эти простенькие сиденья. Хороший у нее все-таки вырос сын, стал опорой. Всю войну трудился на заводе, приносил домой рабочий паек. Даже когда приключилась некрасивая история с исчезнувшим у Светки пайком, Антонина сильно переживала, не могла даже слова сыну сказать или пристыдить. Не верилось матери, что ее щедрый и заботливый Коля мог позариться на чужое. Да и Колька же переживает, ходит сам не свой, не поднимая глаз, скупо выдавливая каждое слово. Не знала Тоня, как подступиться к вдруг повзрослевшему, ставшему чужим и холодным сыну. Поэтому с надеждой укладывала ладные булочки на противень, соскребала старательно кристаллики сахара с коробки. Надеялась, вот сейчас проснется Колюшка, увидит любимое лакомство и прижмется к ней, обнимет, как еще малышом обвивал ее ручонками изо всех сил в благодарность за вкусный завтрак. Потом можно вместе с детьми навестить мужа в больнице, поднять ему настроение. Пускай даже Коля и украл, нахулиганил, на любого может слабость найти. Дети уже несколько лет досыта не ели, тут и взрослый не удержится, голод – страшная штука, может и на воровство толкнуть. Так ведь и осознал сыночек все, исправился, не преступник же он.

От ужасного слова у Тони екнуло сердце, она торопливо махнула полотенцем, словно отгоняя подальше пугающую мысль.

Запах свежей выпечки поплыл по квартире, защекотал ноздри, вырвал из сонного плена Кольку и Наташку. Девочка, соскочив со скрипучей тахты, бросилась на кухню:

– Булочки! На завтрак! Ура!

– Тише, тише, – замахала на нее руками Антонина. – Колю разбудишь, дай ему отоспаться.

Но Колька, взъерошенный, в одних трусах, уже показался в коридоре, протопал крепкими ногами в ванную. Наташка же не утерпела и как была неумытая, со спутанными кудельками волос, утянула свежую булку и принялась жадно откусывать сладкую верхушку.

Но у старшего брата аппетит пропал совсем. Он изнывал от неприятного чувства ожидания страшного вечера внутри. Мать вопросительно заглядывала ему в глаза, но никак не могла разгадать причину плохого настроения сына. Из-за школы расстроился? Что придется ему снова сидеть с ребятишками над учебниками, хотя мог бы уже в этом году окончить восьмой и пойти работать?

Антонина со вздохом присела на табуретку. Как же ей выкрутиться из трудной ситуации? Осторожно предложила:

– Я поговорю с соседкой, Анной Филипповной, может быть, она иногда согласится с Наташей сидеть, пока я на работе. В школу сходим с тобой, пускай разрешат экстерном сдать экзамены. По учебникам разберешься, ты у нас умненький.

Но Колька вдруг подскочил с места:

– Не надо, ничего не надо! – и бросился к двери. Не успела Антонина опомниться, как он уже натягивал куртку и разбитые башмаки.

– Я сегодня у Альберта переночую, он с математикой обещал помочь.

– Ты куда? Мне вечером на работу! Кто с Наташей будет сидеть?

Колька выскочил прочь из квартиры, не дождавшись ответа. Тоня с тревогой прислонилась к дверному косяку: что же происходит с сыном?

Но печалиться было некогда, Наташка хныкала из-за вредных пуговок на платье. Пора было ехать к мужу в больницу, потом варить Наташке обед. Долгий хлопотный день наваливался, грозя закружить ее в длинном водовороте забот.

* * *

Санька со Светкой всю субботу провели с тряпками в руках. Яркое весеннее солнце высветило во время утреннего чаепития Анны Филипповны разводы и отпечатки детских ладошек на стеклах. Поэтому вместо прогулки Санька сначала строгал брусок мыла в теплую воду, потом долго возюкал грубой тряпкой сначала по одному окну, потом по второму. Сперва в общей комнате, а потом на кухне.

Светка таскалась следом и по приказу Саньки подливала в таз теплой воды, выливала в раковину мутную, с мыльными разводами. А в перерыве между этим с любопытством изучала разноцветные пузыри на поверхности воды.

– Теперь рви газеты и комкай, натирать будем, – скомандовал Санька. И с завистью посмотрел на Кольку, который, вылетев из подъезда, бросился бежать.

«Вот у кого ни забот, ни хлопот! А мне тут еще работы на полдня», – завистливо подумал Санька. Со злостью скомкал старую газету и яростно принялся натирать окно до прозрачного скрипа.

Светка при виде Кольки в окне расстроилась. Неужели он побежал на встречу с той красивой девочкой, которой она нечаянно выболтала секрет? Теперь у нее ни секрета, ни заботливого Кольки!

Анна Филипповна тоже заметила соседского парнишку и даже сплюнула в сердцах:

– Тюрьма по нему плачет, вырос бандит! Продукты ворует и других склоняет. Саньку вон сбил с панталыку.

От кипящего недовольства она оглянулась вокруг и нашла повод для нового возмущения. Двери! Дверь в квартиру была изрисована мелом, заляпана кляксами и загажена до невозможности отметинами детских ботинок.

– Санька, ты видел, что вы с дверями сделали? Это куда годится?! Есть, пить они горазды! Сел тетке на шею и сидит, да еще «довесок» добавил. Ножки свесили! Всю дверь вон испинали, неряхи! После окна воду меняйте, двери будете отмывать! Ты мне повздыхай еще, вздыхает он! – От кислой мины племянника Анна разлилась еще сильнее, вулкан внутри нее бурлил и требовал извержения. – Никакой благодарности, сидят на всем готовом! И еще носы воротят. Три давай лучше, три! Как марать – он первый, а как отмывать – нет никого! Без вас квартира сияла. А сейчас взглянуть страшно! Как связались с этим Пожарским, так совсем стыд потеряли. Ему дорога прямая в тюрьму, и вы с ним там же окажетесь!

Светка пророчества названой матери не выдержала и разрыдалась, выкрикнула так долго мучивший ее секрет:

– Не брал он продукты наши, не трогал паек! Это я во всем виновата, я! – Она бросилась к шкафу, вытащила свой нехитрый гардероб – единственное платье и залатанные чулки, прижала к груди. – Не ругайте его, это я продукты проворонила, а Колька меня защищал. У меня мальчишки отняли авоську. Я сама уйду из дома, сама! На улицу пойду жить!

– И я с ней! Я тоже врал! Без нее не буду здесь жить! – заверещал Санька, вцепился Светке в плечо, крепко прижал ее к себе.

Анна Филипповна так и застыла с открытым ртом, в котором застрял зародившийся крик. Ребятишки уже прошли к входной двери, когда она опомнилась и бросилась им наперерез:

– Так зачем вы наврали с три короба?

– Боялись, что из дома выгоните всех, как и обещали, – заскулила Светка, ей было ужасно страшно уходить из дома жить на улицу. Но терпеть проклятия в адрес Кольки тоже было невыносимо. Только и радости, что Санька: крепко держит за руку, твердо решив уйти из дома вместе с названой сестрой.

Анна Филипповна вдруг сгребла их в охапку, сжала до боли:

– Да это же я строжусь, Светка, чтобы ты хорошим человеком выросла. Воспитываю вас. Не выгоню из дома ни за что и в детдом не отдам. Вы же мне родные стали. – Она чмокнула девочку в макушку. – Никого роднее в мире нету.

Первой в голос завыла Светка, за ней не выдержал, завсхлипывал Санька, закапали крупные, как она сама, слезы Анны Филипповны. Она гладила тонкие детские плечи и бормотала слова, которые так редко получалось ей сказать:

– Люблю же я вас. Как родных люблю.

Глава 12

В это время Оля Гладкова в растерянности застыла у двери отделения милиции. Мимо нее входили и выходили люди в форме, у всех были серьезные лица, документы в руках, на поясе – оружие. И девочка оробела. Она засомневалась, а надо ли останавливать Кольку? Ведь ограбление квартиры – не обычное хулиганство, как расквашенный нос в драке или разбитое мячом окно, ее подопечному грозит серьезное наказание.

Лейтенант Акимов снял форменную фуражку, расстегнул воротничок новенькой формы. Ему было мучительно душно, несмотря на распахнутое окно. Но виной тому был не майский теплый воздух и даже не солнце, что щедро разбрасывало золотистые лучи по кабинету дежурного оперативника. Горячей волной его обдавало каждый раз, когда опер смотрел на исписанный лист бумаги. Это уже третий. Остальные лежали, смятые, в корзине для мусора. То пером поставит некрасивую кляксу, то передумает и вместо «прошу уволить» напишет «прошу перевести обратно в участковые».

После неудачи с Давилкой он совсем растерялся. Первая неделя в качестве опера – и ни одного выполненного задания. Даже добродушный Остапчук после сбежавшего из-под носа домушника устроил новенькому строгую выволочку, а старший группы снова качал головой:

– Рано мы направили тебя на серьезную работу, не готов ты пока к настоящему делу. Давай-ка пока дежурным побудешь в оперативной бригаде, а от расследования по банде Черепа я тебя отстраняю.

Досада на самого себя не оставляла поникшего Акимова ни на минуту, шрам на голове превратился в огненную полосу, которая пылала днем и ночью.

На первом же дежурстве в кабинете, где работала оперативная бригада, он исписывал уже третий лист, никак не решаясь на увольнение. Привык упорный Сергей всегда быть первым. Получать похвалу за блестящие ответы на экзаменах в школе милиции, грамоты от начальства за образцовый участок. А вот что делать, когда ничего не получается в новой работе, он не знал.

«Уволиться совсем – стыдно, работа мне нравится. Нет, так не пойдет. В выходной пойду на рынок, сам буду вести расследование», – размышлял Сергей у распахнутого окна.

Он опустил взгляд и вдруг замер. Внизу, на крыльце отделения милиции, стояла школьница. Она неуверенно переминалась с ноги на ногу, то делала шаг назад, то поднимала руку к двери, но тут же ее отдергивала.

«Школьница! Неспроста она здесь!» Он почувствовал, как зазудел шрам на голове, и бросился по лестнице вниз, на ходу застегивая тугой воротничок.

Оля Гладкова никак не могла заставить себя войти в отделение. Ее решимость спасать одноклассника Николая Пожарского вдруг улетучилась при виде строгой милицейской формы. Она чуть было не ушла обратно, когда из двери навстречу ей выбежал милиционер с раскрасневшимся лицом.

– Здравствуй. Ты ведь сюда? Заходи. – Он приоткрыл перед ней дверь, ободряюще улыбнулся. Его теплая улыбка успокоила девочку, таким он ей показался простым, без официальной строгости.

Оля смело шагнула внутрь.

В кабинете Сергей усадил ее напротив, представился:

– Лейтенант Акимов, оперуполномоченный дежурной группы. Ну, рассказывай, как тебя зовут, с чем пришла?

– Гладкова Ольга… – Девочка чуть замялась, не решаясь произнести страшные слова.

Сергей внимательно заглянул ей в лицо и уточнил:

– Какая-то беда с твоими близкими? Не бойся, рассказывай, я помогу. – Внутри он одернул себя, что ведет беседу совсем не по правилам. Протокол не пишет, разговаривает с пришедшей словно с соседкой, но почему-то понимал, что сейчас не до формальностей. Слишком уж много тревоги в серых глазах школьницы.

Оля затеребила нервными пальцами кончик толстой косы, кивнула в ответ и прошептала:

– Да, беда. С моим одноклассником бывшим, Николаем. Он плохое дело задумал, они хотят квартиру ограбить одного спекулянта и наказать его.

– А кто они? Он с друзьями? Расскажи поподробнее, как ты узнала? – Акимов завалил ее вопросами. Но школьнице рассказывать было нечего.

– Я подслушала разговор. Он со своими приятелями будет сегодня обворовывать квартиру, его уговорил один мальчик, Альберт. Это квартира родителей этого мальчика. – Она осторожничала, стараясь не называть имена. – Его отец наворовал продуктов, и Альберт уговорил Колю украсть эти продукты. Но Коле и без того плохо: его отчисляют из школы за драки и прогулы. Понимаете, его надо остановить, он ведь хороший, я точно знаю. Просто… свернул не туда.

– Он только с друзьями это дело замыслил? Взрослые там будут?

Оля пожала плечами:

– Я подслушала, как они спорили. Коля не сильно хочет, понимаете? Это Альберт, это он его уговаривает, а сам на дачу с родителями уедет.

Акимов разочарованно вздохнул, снова ошибка. Пока он бежал по лестнице вниз, он на некоторое время поверил, что эта девочка принесла ему разгадку. И сейчас он будет прав, что искал именно школьника, который грабит квартиры вместе с бандой Черепа. А тут просто детские глупые выходки: один мальчик уговаривает другого обворовать свою квартиру.

Оля решила, что оперативник так же расстроен, как и она, мальчишеским безрассудством.

– Я тоже не понимаю, как им в голову такое пришло. Конечно, они глупые мальчишки, хотят наказать вора и спекулянта, доброе дело сделать. Но ведь это поступок, недостойный советского человека. Товарищ Акимов, как их остановить? Я хочу Колю спасти, исправить, чтобы он снова стал прежним.

Сергей открыл блокнот и взялся за карандаш:

– Давай так, назови мне адрес Альберта, устроим там засаду. Обещаю, что я не дам им зайти в квартиру и совершить преступление. Мы их отвезем в участок, а потом твоего Кольку поставят на учет в детской комнате милиции.

– Но ведь он не виноват! Это Альберт его уговорил и даже ключи ему принес сам от квартиры, – заупрямилась девочка, защищая Пожарского. – Просто остановите его и объясните, что так делать нельзя.

– А ты думаешь он не понимает? – строго спросил Сергей. За время работы участковым он уже повидал малолетних хулиганов, которые каждый раз делают вид, будто не догадывались, что совершают преступление. – Он должен понести наказание. Это ведь засасывает как болото: сначала прогулянные уроки, потом разбитое окно, потом деньги у одноклассника украдет, потом вот – квартира. А дальше – убийства, грабежи, серьезные преступления, за которые уже и серьезное наказание. Если хочешь помочь своему однокласснику, делать это нужно сейчас и так, чтобы он понял, что его ждет впереди, если он не остановится.

От картины ужасного будущего Пожарского у Оли навернулись на глаза слезы. Девочка решительно тряхнула головой, так что коса подпрыгнула на плече.

– Пишите адрес.

* * *

Говорливые бабули насиделись на лавочке и разошлись по домам, курильщики выпустили на балконах последние клубы табачного дыма, усталые после шумных игр, затихли в мягких кроватях дети. Жизнь московского дворика замерла, только бесшумно лился на асфальт свет уличного фонаря да уютно трещал сверчок в густых кустах.

Оперативник Акимов с помощником, дежурным сержантом, затаились в кустах. После рассказа Оли лейтенант решил, что можно устроить засаду, спугнуть мальчишек возле квартиры, а затем уже отправить в отделение. Пускай посидят ночку за решеткой, чтобы перестали изображать из себя борцов за правду. А вот отцом Альберта, который набил квартиру дефицитом, займется милиция. Сержант ткнул опера в бок: идут!

Из темноты вынырнула фигура, затем еще одна, потом вразвалочку прошла по подъездной дорожке и скользнула в подъезд третья, два невысоких силуэта с топотом шли следом. Высокий задержался, шикнул:

– Потише своими сапожищами, грохочете на весь двор.

Свет фонаря выхватил на секунду лицо и франтоватый пиджак одного из домушников. Лейтенант чуть не подпрыгнул на месте. Это же тот самый бандит, что ушел от него на рынке. От него пьяница заполучил золотой крест старика, это убийца. Похоже, банда Черепа вышла на дело!

Придерживаемая сильной рукой, бесшумно закрылась подъездная дверь. Тощий парень с узкими плечами замер на шухере.

Акимов в волнении закрутил головой: что же делать? Снять засаду никак не получится, а вдвоем против пятерых они могут не выстоять. Пускай даже и трое из шайки – подростки. Снова упустить бандюгана? Только не это!

Сергей горячо зашептал сержанту на ухо:

– Сейчас вырубай вон того возле подъезда, прямо в ухо бей. Чтоб пикнуть не успел. Наручниками его к лавке, и потом беги стрелой в отдел, на подмогу нужен наряд. Это целая банда – банда Черепа. Пока они в квартире, я их задержу! Дверь подопру, чтобы не вышли. Беги.

Сержант на цыпочках прокрался вдоль забора, в два шага выпрыгнул из кустов и тяжелым ударом свалил Иждивенца на землю. Пока он возился с наручниками, Сергей вытянул из кобуры пистолет, вышел из кустов и торопливо зашагал вдоль площадки, выискивая глазами подходящий толстый сук или палку.

Давилка поднялся по лестнице и замер, поджидая сообщников. Малыга медлил, словно специально, размеренно ступая на каждую ступеньку. В самом низу тащились беспризорники. Их грязные безразмерные тельняшки и грохочущие при каждом шаге кирзовые сапоги усиливали раздражение Михана. Ему хотелось снова, как тогда возле дома Черепа, дать им тычка со всей силы. А еще лучше вогнать нож в податливое тело и смотреть, как удивление на лице жертвы сменяется страхом и перекашивается от боли.

У солидной, обитой дерматином двери домушник одними губами приказал:

– Открывай.

Колька не шелохнулся.

Давилка скрипнул зубами и повторил чуть громче:

– Открывай, ну! Чего стоишь!

Колька вытащил ключ и вставил в скважину, стараясь изо всех сил скрыть дрожь в руках. Сейчас будет все по плану, который придумал Яшка. Они вместе войдут в квартиру. Потом, когда домушники отвлекутся на добычу, он с Анчуткой и Пельменем выскочат обратно за дверь в подъезд, навалятся и закроют ее на замок. Дальше останется поднять шум. Будут кричать: «Пожар!», «Грабят!», пока соседи не всполошатся и не побегут вызывать милицию. К тому времени Кольки с друзьями уже и след простынет, а Давилка с его бандой пускай дожидаются ареста в квартире Альберта. Что он будет делать дальше, если вдруг Судорогин или Давилка расскажут сотрудникам о его участии в ограблении, Колька не хотел думать. Все равно решил уйти из дома, бросить школу окончательно и скитаться вместе с Пельменем и Анчуткой. Сейчас главное, не выдать подельникам свое волнение.

– Коля! Пожарский! – прошелестел тихий голос с пролета верхнего этажа.

Оля Гладкова вот уже несколько часов ждала появления Пожарского в подъезде, на четвертом этаже. Она устроилась на подоконнике, чтобы можно было видеть, когда придет Колька. После разговора с оперативником ее накрыли сомнения. Вернувшись домой, она бродила из угла в угол, поглядывая на часы. Что если Акимов передумает и арестует Кольку? Или милиционер не стал рассказывать всю правду, что Пожарского ждет тюрьма?

В отчаянии Ольга решила, что пойдет к квартире Судорогина и сама остановит Николая от ужасного шага. Поэтому оказалась девочка в подъезде пятиэтажки задолго до появления там бандитов под предводительством Давилки. На площадке провела она несколько часов: от взглядов проходящих мимо жильцов девочке было неуютно. Она то и дело вставала, делала вид, что идет по лестнице, но через несколько шагов снова возвращалась к окну. Несколько раз доставала измятый листок с заготовленной речью, пыталась ее повторить. Но слова путались и не хотели выстраиваться в красивые убедительные фразы.

Наконец с наступлением вечера в подъезде стало спокойно. За дверями квартир стихали лязганье посуды и разговоры жильцов – они готовились ко сну. От напряжения и монотонного ожидания Олю тоже сморила дремота: она заснула прямо на подоконнике. Ей даже успел присниться Колька, который протягивал Оле белые фигурные коньки, улыбался и кивал. А она строго хмурилась: «Не возьму, они же краденые!» – «Я последний раз!» – почему-то воскликнул он.

От его голоса Оля проснулась. Вскочила и замерла, пролетом ниже шепотом препирались голоса. В полутьме и после короткого забытья она совсем растерялась, спустилась по ступенькам, прищурилась и неуверенно спросила:

– Коля, Коля Пожарский. Это ты?

От неожиданности Колька резко обернулся и застыл: Гладкова!

Он успел лишь отпереть дверь квартиры Судорогиных, но еще не шагнул в глубину коридора. Девочка растерянно взглянула на листок бумаги, зажатый в руке, потом перевела взгляд на Колькиных спутников. Высокий пижон с резкими чертами лица буравил ее неприятным, колючим взглядом. Остальные стояли в полумраке: их лиц она не различила.

И тут яркая луна вдруг высветила через мутное окно Колькино бледное, искаженное испугом лицо. Олю пробрал озноб. Она с трудом произнесла первые слова заготовленной речи:

– Коля, ты поступаешь неправильно. Я хочу тебе помочь, чтобы ты не совершил ошибку…

Но договорить Колька ей не дал, он дернул Олю за руку, так что она неловко перепрыгнула вниз через несколько ступенек.

– Уходи, ну, давай чеши отсюда! Убирайся!

Оля растерянно замолчала, сделала робкий шаг к следующей лестнице, что вела вниз, но тут дорогу ей преградил тот самый, с колючим взглядом:

– Стой, где стоишь, шалава.

В руке у него блеснуло узкое металлическое лезвие с острыми краями. Перемотанная черным материалом ручка легко нырнула в огромную ладонь. В испуге она даже не отшатнулась, когда Давилка сделал шаг навстречу. Грубый рывок откинул девочку назад, к стене – Николай встал между Ольгой и Миханом:

– Не трогай ее! Пусти, пусть она уйдет! Она ничего не знает и будет молчать. Отпусти!

Домушник осклабился и зашипел еле слышно:

– Заткнись. Она заложит нас всех. Такая же идиотка правильная, как и ты. – Он повернулся к застывшим сзади подельникам. – Держите его и девке рот заткните.

– Эй, я на мокруху не подписывался, – взвизгнул по-бабьи Забодало. Он затряс головой и спрыгнул на пару ступенек ниже. – Я честный вор и барыга, а не душегуб. На перо никого насаживать не буду.

– Отпусти ее, – снова заговорил Колька. Он не сводил глаз с блестящего лезвия. – Я всегда с вами работать буду. Обещаю. Клянусь.

Но Михан только скривился в ответ, пора порешить глупую мелюзгу. Сначала удар в шею Малыге, потом девке в живот.

– Век воли не видать, забыл побожиться. По-воровски не умеешь бакланить, а суешься. – Михан растянул губы в жуткой улыбке-оскале. Перебросил ловко заточку с одной руки в другую. Сделал шаг. – Не быть тебе настоящим фраером, Малыга. Не урка ты, а мазурик полированный. Подобрал я тебя, как кутенка в сугробе, кормил, поил, барышом делился. А ты, сявка, соскочить задумал. На Михана сверху смотришь, за стол не захотел со мной садиться. На перо скакнешь, шкура.

Давилка метнулся вперед, Колька успел отпрыгнуть в сторону – острый конец лезвия распорол алую полосу на шее. Оля вскрикнула. Домушник, промахнувшись, полетел вперед и упал на замершую у стены девушку. Он снова взмахнул ножом, опасный металл теперь смотрел в красивое лицо девушки:

– Заткни рот, профура. В момент всю красоту почикаю.

Неожиданно нож выпал из руки и полетел в сторону. Колька навалился на Давилку сзади, придавил коленом и ухватил пальцами за горло. Тот захрипел, закрутился ужом, пытаясь вырваться.

Оля в ужасе запричитала:

– Коля, Коленька, остановись! Ты же убьешь его! Коля, ты же не такой, ты же не зверь!

От ее горячего шепота Колька разжал руки, и сипящий Давилка рухнул на пол.

В ту же секунду Пельмень с Анчуткой, ухватив вдвоем за полы пиджака, отшвырнули затихшего на несколько секунд бандита в темноту квартиры. Андрюшка захлопнул дверь и навалился на нее плечом, сбоку помогал ему Яшка.

– Ключ, Колька, ключ! Вставляй! Закрой его и бежим! – прохрипел Пельмень.

Давилка пришел в себя и с диким ревом кидался на дверь изнутри, так что дрожала тонкая обшивка.

Оля с трудом приподнялась, в ужасе коснулась струйки крови на рубашке Кольки:

– Ты ранен!

Но тот не замечал, водил руками по полу, силясь в темноте найти оброненный ключ.

Внизу раздался топот и громкий возглас Акимова:

– Стой! Стрелять буду!

После того как Забодало вылетел из подъезда прямо на него, оперативник понял: что-то в ограблении идет не по плану, и бросился через две ступеньки на третий этаж.

От крика милиционера все замерли: Оля возле стены с открытым в беззвучном возгласе ртом, Колька в центре с опущенной головой, и беспризорники, распластавшиеся худыми телами на дрожащей двери.

Анчутка жалобно протянул:

– Бежим! – Он с мольбой обернулся к Кольке. – Бежим, ребята, а то заловят! – отпустил одну руку от ходящей ходуном тонкой преграды между ним и взбесившимся уркой, потянул за рукав Пельменя. От резкого удара с другой стороны доски брызнули щепками прямо в лица мальчишкам и из щели вынырнуло лезвие ножа. Пельмень вскрикнул от того, что кончик ножа ударил ему в глаз, и убрал руки с разодранного дерматина. Яшка молча, без лишней суеты, вцепился в его тельняшку и потащил друга по ступеням вверх.

Давилка пинком снес остатки двери с петель и бросился на замершего Кольку.

Грохнул выстрел! Сергей Акимов при виде бандита с ножом и двух перепуганных подростков нажал на курок. Когда рассеялся дым, на площадке остались только распластавшийся на грязном полу Давилка и растерянный Акимов. Оперативник бросился к бандиту, который беспомощно скреб пальцами пол, пытаясь удержать верный нож в слабеющей руке.

– Остальные где? Где Череп? – встряхнул его за плечо оперативник.

Но Михан ничего не ответил, только осклабился в своей последней улыбке.

Колька, придя в себя после выстрела, без оглядки побежал по лестнице все выше и выше, к спасительному чердаку. За ним спешила Оля, выкрикивая на ходу:

– Коля, Коленька! – Слова, которые она так долго не могла подобрать, вырывались сами собой. – Я не против тебя, я за тебя. Остановись! Ты ведь хороший, добрый, ты – самый лучший на свете. Ты можешь вернуться, стать прежним.

Но Колька словно не слышал ее, шагал и шагал. Ловко выбрался через чердачное окно на крышу и уже хотел разбежаться для прыжка на крышу другого здания. Там ждали его Яшка с Пельменем, чтобы бежать дальше. Но Оля вдруг стремительно бросилась и ухватила Кольку за руку:

– Коля, не надо, не уходи. Ты всем нужен, родителям, сестре, Светке. Ты мне нужен. Не бросай нас, возвращайся.

– Ты не понимаешь, ты не знаешь, что я натворил. – Он закусил губу от досады.

– Не знаю. – Оля сжала тонкие пальцы в его ладони. – Но я знаю, что ты хороший. Ты ошибся и сможешь все исправить. Я верю, что сможешь, не побоишься. Меня дедушка всегда учил: если упал, поднимайся и пробуй еще раз. И ты пробуй, Коля, у тебя получится. А я буду рядом, всегда. Я обещаю. У нас все получится.

Нежные девичьи пальцы переплелись с сильными мужскими.

Колька замер, отступил от края крыши. Что его там ждет впереди? Пропасть, прыжок вниз. Жизнь в заброшке, разрушенные мечты, воровство ради куска хлеба. Он должен вернуться и принять наказание как взрослый, ответить за свои поступки, чтобы начать новую жизнь. Оля права, нельзя предавать семью и близких из страха перед своим прошлым. Только так он сможет построить наконец будущее, о котором мечтает.

Колька повернулся к девушке, сжал ее руку и кивнул:

– Ты права, я хочу остаться здесь. Не хочу больше бегать и врать.

За спиной раздался голос Акимова. Оставив мертвого Давилку, опер поднялся наверх за остальными участниками банды. При виде Оли рядом с Колькой, перемазанным в крови, у него вытянулось лицо, но оперативник промолчал, лишь внимательно вгляделся в лицо парня. Тот снова стиснул ладонь девушки, сам того не замечая:

– Я все расскажу, я сам сдаюсь.

И они с Олей зашагали по крыше рядом, рука об руку.

Анчутка с Пельменем в это время улепетывали со всех ног, спотыкаясь и перепрыгивая через торчащие трубы и ограждения на соседней крыше.

– Видел? Ты видел? – выкрикивал на бегу Пельмень.

– Видел, – вторил ему Анчутка. – Убить нас хотел, ножом своим истыкать!

Еще один прыжок – и можно протиснуться в крохотное оконце чердака. Там, в темноте, Яшка шлепнулся без сил на пол, нащупал плечо приятеля, спросил с сочувствием:

– Больно глаз?

– Терпимо, жжет немного, хорошо хоть не ослеп, – буркнул в ответ Пельмень. Он осторожно приник к черному отверстию. – Кажись, убежали, никто не гонится. Кольку-то поймали.

– Чуть не зарезали, как курей. Я думал, все, хана. Смерть пришла, – приходя в себя от пережитого ужаса, прохрипел Анчутка.

Андрюшка вдруг нервно рассмеялся:

– Обманули смерть! Сбежали от нее! – отсмеявшись, затих и уже с тоской в голосе спросил: – Чего делать-то будем?

Анчутка задумался на секунду, потом привычно махнул рукой:

– Придумаем что-нибудь.

Они еще несколько часов просидели в своем убежище, пока не решились прокрасться по покатой крыше и спуститься наконец на твердый, надежный асфальт.

* * *

В это время Николай Пожарский исполнял данное самому себе обещание в кабинете дежурного оперативника. Сергей Павлович Акимов потер красный шрам, не торопясь, отяжелело поднялся со своего места, достал из ящика стола бумажную папку. Он молча разложил на столе перед парнем материалы дела об убийстве: фотографии старика на месте преступления, заключение эксперта, окровавленный манжет шелковой сорочки, пуговицу со школьной куртки.

Свинцовая тяжесть хлестко проткнула Кольке грудь, так что дышать стало совсем невозможно. Он попытался прикрыть глаза, вжаться в скрипучий стул, так чтобы слиться с ним, исчезнуть. Акимов наблюдал за реакцией парня искоса и понимал, что сейчас тот заговорит.

Утренние облака слепились в пышную снежную гору, закрыв собой серое небо в окне кабинета оперативника. Акимов подставил лицо порыву свежего ветра с улицы и вздохнул от нахлынувшего воспоминания. Поток влажной прохлады напомнил ему о полете в кабине родного Яка.

– Я ведь в войну летчиком был, – не смог он удержаться в милицейской официозности. Не привык еще к строгим окрикам на задержанных. – И он тоже летал, убитый подонками этими. Старик. Василий Родионович Карпухин, нам про него в летном училище рассказывали. Представляешь, его подбили, так он заткнул ногой топливный бак, посадил самолет, а потом вывез его на телеге обратно к своим. Герой Первой мировой, 15 воздушных сражений, 17 подбитых вражеских самолетов. И вот надо же… Не думал, что я его смерть от руки жулика буду расследовать когда-нибудь.

– У меня отец тоже летчик, – раздался еле слышный шепот. Колька даже голоса своего не узнал, сдавленного стыдом. Из глаз его хлынули горькие глупые слезы, и вместе с ними он заговорил: – Я видел, как он его убил. Я все видел. Я… я тоже бандит, вор, преступник. С ними вместе обворовывал квартиры. Я все расскажу, больше не хочу это скрывать. Я больше не хочу молчать.

Оперативник замер за столом, так и не донеся руку до затихающего шрама. А Колька все говорил и говорил: про завод и про отца, про растяпу Светку и про заточку Михана, про пионерское собрание, про Олю. Все, что накопилось за несколько лет, вставало в горле комом, мучило во время ночных кошмаров. Акимов слушал его внимательно, всматриваясь в каждое движение глаз, понимая, что мальчишка не врет. И правда жалеет и не знает, как отмотать время назад и исправить все, что успел он натворить по человеческой слабости.

После Колькиного рассказа Акимов подвинул ему чернильницу, перо и лист бумаги.

– Пиши чистосердечное признание, как грабил вместе с бандой. За сотрудничество со следствием смягчают наказание. Наворотил ты, конечно, делов, парень. А Черепанова где найти, знаешь? Кто с тобой был, что за мальчишки?

Пока Колька писал лист за листом, марая бумагу чернотой своей воровской жизни, и отвечал на вопросы лейтенанта Акимова, его приятели-беспризорники крались по серым, еще пустынным улицам к своему обиталищу. В родных стенах обстоятельный Пельмень, оголодав, принялся греть воду, чтобы соорудить из грязного пшена похлебку. Он помешивал ложкой в котелке, дул, пробовал, словно и не было в его жизни прошедшей ночи. Чуткий Яшка метался из угла в угол в маятной тоске. Он даже ушел в глубину развалин, где между обломками кирпичей пробивалась молодая весенняя травка. Растер между пальцев сочные травинки, так что кожа стала влажной и липкой. Вдохнул густой запах новой жизни. Ему хотелось хоть на минуту вспомнить деревню, окунуться в прошлое, забыть о событиях ночи. Это чувство холодило изнутри, скребло острыми когтями.

Анчутка прикрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти теплую душистую свободу. Но наверху что-то стукнуло, липкий ужас придавил его на месте. Он бросился, спотыкаясь о битый кирпич, к костру. Схватил мешок и суетливо начал запихивать в него нехитрые пожитки: сменную одежку, пару кульков с провизией, теплую шинель в прорехах.

– Ты чего? – Пельмень так и застыл у костра с ложкой в руках.

Анчутка с раздувшимися ноздрями, взъерошенный, заозирался и прошептал:

– Милиция, Андрюшка. Бежать надо отсюда. Заберут и в тюрьму засадят.

– Никуда я не побегу, – надулся Пельмень. – У меня тут матрас и одеяло. Мы не утащим все. Не хочу я.

– Потом вернемся за матрасом, заберем все. – Яшка взмолился, ухватил товарища за шею и горячо зашептал прямо в ухо: – Нельзя здесь оставаться, найдут нас. Давай шинель заберем да на пару дней спрячемся. Не хочу я в тюрьму, Андрюшка! Чую, выследили они нас!

Словно в доказательство его слов наверху что-то опять зашуршало, и покатилась россыпь мелких камушков. Пельмень тоже вздрогнул от страха. Варево вскипело и с шипением полезло через край. Мальчишка выругался и бросился снимать котелок с огня. Осторожно поставил его на землю и твердо заявил:

– Не буду убегать! Если милиция придет, так сначала я об нее свои кулаки почешу! – Он сжал сильные пальцы в тяжелый слиток и погрозил в сторону багряных закатных всполохов, видневшихся между зубьев кирпичного разлома. Парень с усилием надавил на плечо друга, так что тому пришлось опуститься на большой камень, который служил ребятам стулом. – Сядь. Поедим. На голодное брюхо жить тяжко. А там решим.

Они принялись за еду. Андрюшка хлебал сосредоточенно и жадно. За время скитаний он привык ценить такие вот простые моменты, когда есть крыша над головой и горячая пища.

Анчутку мучил голод, но каждый глоток давался бродяжке с трудом. Он буквально впихивал в себя ложку за ложкой. А сам каждую секунду спиной и затылком ждал окрика милиционера. Как это он раньше не замечал, как много в темноте шорохов, стуков и непонятных звуков? В густом тумане, в нескольких метрах от всполохов костра, возможно, затаилась сейчас беда. Привычные очертания, крики сонных птиц, шелест деревьев – все пугало Анчутку, вызывало один приступ страха за другим.

Пельмень со вздохом посмотрел на своего напарника по бродяжничеству, который сморщился, сидя на огромном камне потрепанным, оробевшим комочком. Встал и сгреб холщовый мешок с их скромным добром.

– Ну что, идем? Надо место для ночевки найти, пока не озябли.

Яшка вспыхнул от внутренней благодарности, что друг его не бросил. С готовностью подхватил второй уголок мешка.

– Андрюшка, мы ненадолго. Поищут они нас, поищут и отстанут. Мы сейчас с тобой такое место найдем! Там и зимовать можно будет, как в избе настоящей!

Они ухватились за тяжелую поклажу и пошли прочь с обжитого места. Юные бездомные, понуро тащились они в никуда по предрассветной хмари, надеясь найти в огромном чужом городе хоть немного тепла и еды на сегодняшний день.

* * *

По улице в Марьиной Роще так же уныло тащилась груженая подвода, где между укутанными в одеяла сервизами и мешками с ювелиркой и деньгами восседал Владимир Иванович Черепанов. После ухода Давилки на дело он поспешно нанял извозчика и до самого утра мотался на скрипучей телеге по городу, перевозя свои сокровища на новое место обитания. Внутреннее чутье подсказало главарю, что пришел конец его прежней спокойной жизни, вот-вот в скромный домик в Марьиной Роще явятся оперативники. Поэтому телега везла его в новую жизнь, где хитроумный Череп приготовил для себя теплое уютное гнездышко, обустроенное с привычной роскошью.

Даже не догадывались ни беспризорники, ни бывший белый офицер, что скоро сведет их вместе судьба лицом к лицу, смешает их в своей новой задумке при неожиданных обстоятельствах. И встреча бродяжек с Черепом будет полна горьких слез, кровавых клятв и сожалений об ошибках.

Колька, дописав признание, выдохнул. Как же легко дышится, когда не надо ничего скрывать! Будто на бумагу вылилась вся грязь, что скопилась внутри за то время, пока лазил он по чужим домам через форточки. Парень подвинул исписанные листы Акимову, сам послушно сложил руки перед собой на столе. Солнце, наливающееся жаром в окне, ласково пробежалось теплыми лучами по перемазанным чернилами и кровью пальцам. Колька улыбнулся. Нежное тепло напомнило ему руку Оли Гладковой, ему показалось на секунду, что это она снова с осторожностью коснулась его своей шелковой ладонью.

Снова это прикосновение он почувствовал только через неделю, после того как его выпустили из СИЗО.

Лейтенанта Акимова наконец похвалили, да еще как! При всех, на общем собрании, генерал пожал руку новому оперативнику в благодарность за поимку членов банды Черепанова, что так долго терроризировала столицу.

Сергей понимал, что без чистосердечных признаний Пожарского не случилось бы его победы, так бы и пришлось ему вернуться в участковые. Колька без утайки рассказал о каждом ограблении, которые совершила банда.

Вместе с Олей Гладковой Сергей целую неделю ходил по соседям, в школу, к одноклассникам, собирая пухлую пачку положительных характеристик. Запершись в кабинете, долго беседовал с отцом Кольки и следователем, который вел дело банды Черепа. Усилия его дали результат, следователь согласился выпустить мальчика под подписку о невыезде и на поруки родителям. Сергей лично привез документы в изолятор, где после того как Пожарский поставил последнюю подпись на документах, предупредил:

– Послушай-ка меня, Николай Пожарский. Я про твою бандитскую жизнь нотации читать не буду, думаю, ты за неделю за решеткой обо всем подумать успел. Вижу, не хочешь ты стать уркаганом без совести и семьи. И у тебя есть все шансы. Со следователем я переговорил, суд должен учесть, что ты сотрудничал со следствием, написал повинную сам, да и родители, учителя, соседи хвалят тебя. Судья, надеюсь, даст условный срок, и ты сможешь вернуться обратно к своей прежней жизни. Не все еще потеряно, вовремя ты одумался. Есть ради чего стараться, у тебя родители, сестра, девочка хорошая. – При упоминании Оли Колькины кулаки сжались в две тугие связки. Но опер смягчил тон. – Просто прошу тебя по-человечески, не возвращайся ты назад, на бандитскую дорожку. Ничего там хорошего не будет: тюрьма и одиночество. Ведь так просто быть хорошим человеком, ты не бери чужого и не ври. Хочешь жить по-честному, веди себя как человек. Будешь жить как преступник – окажешься там, где и должен, – в тюрьме.



Парень, осунувшийся в неволе, повзрослевший на глазах, кивнул в ответ:

– Обещаю, я все понял. Никогда сюда не вернусь. Спасибо, что помогли вылезти из этого болота.

Через час Николай стоял на залитой весенним солнцем улице, втягивал полной грудью свежий воздух и осторожно держал в ладони кончики тонких пальцев Оли. Он прижал ее руку к груди.

– Оля, я тебе хотел спасибо сказать. – Он в смущении опустил глаза. – Ну что ты остановила меня, поверила, что я исправлюсь. Я не буду больше никогда врать. Ни тебе, ни кому другому! Обещаю.

Колька замер. Он боялся, что сейчас Оля вспомнит, как он ее прогонял, и выдернет свою руку из его руки. Боялся поднять глаза и увидеть расстроенное лицо девушки. Но она тихо рассмеялась:

– Совсем никогда-никогда не будешь врать?