Мы выпрыгиваем из машины, потягиваясь и зевая. Сорок пять минут дороги – это вам не шутки шутить. С соседнего участка нам машет упитанный чернокожий мужчина. Мы машем ему в ответ и идем за родителями к дому. Сквозь стекло входной двери видно, что внутри он пуст.

– Чей это дом? – спрашивает Сэвен.

Папа открывает дверь.

– Надеюсь, наш.

Зайдя внутрь, мы оказываемся в гостиной. Тут воняет краской и лакированным деревом. Из гостиной в противоположные стороны ведут два коридора. Справа от гостиной располагается кухня с белым гарнитуром, гранитными столешницами и приборами из нержавеющей стали.

– Мы хотели, чтобы вы тоже его посмотрели, – говорит мама. – Так что давайте, оглядитесь.

Не буду врать – я боюсь пошелохнуться.

– Это наш дом?

– Я же говорю, мы надеемся, что да, – отвечает папа. – Сейчас ждем, когда одобрят ипотеку.

– И мы можем позволить себе здесь жить? – спрашивает Сэвен.

Мама вскидывает бровь.

– Да, можем.

– Ну так, а ежемесячные взносы и все такое…

– Сэвен! – шиплю я на него. Вечно он сует нос не в свое дело.

– Мы уже обо всем позаботились, – говорит папа. – Дом в Саду будем сдавать, а на полученные деньги оплачивать взносы. Плюс… – Он с хитрой и, признаю, очаровательной ухмылкой переводит взгляд на маму.

– Меня взяли на работу в «Маркхэм», – говорит она, улыбаясь. – Выхожу через две недели.

– Серьезно? – выдыхаю я.

Сэвен добавляет:

– Ого!

А Секани вопит:

– Мама богатая!

– Никто тут не богатый, приятель, – качает головой папа. – Успокойся.

– Но это нам поможет, – говорит мама. – Очень.

– Пап, и ты не против, что мы будем жить здесь среди лицемеров? – спрашивает Секани.

– Что это ты такое говоришь, Секани? – хмурится мама.

– Ну, он же сам всегда так говорит. Что люди здесь лицемеры, а в Садовом Перевале – нет.

– Ага, он и правда так говорит, – вставляет Сэвен.

Я киваю.

– По-сто-ян-но.

Мама скрещивает руки на груди.

– Мэверик, может, объяснишься?

– Ну, я говорю это не так уж часто…

– Постоянно, – хором перебиваем мы.

– Ладно, часто. Но может, я был прав не на все сто процентов…

Мама кашляет, и в ее кашле отчетливо слышится «ха!».

Папа на нее зыркает.

– Зато я понял, что место, где ты живешь, вовсе не определяет, лицемер ты или нет. И самое честное, что я могу сделать, – это защитить свою семью, а следовательно, из Садового Перевала нужно уехать.

– А что еще ты понял? – спрашивает мама, словно учительница, терроризирующая ученика на глазах у всего класса.

– Что жизнь в пригороде, а не у себя на районе не сделает тебя менее чернокожим.

– Спасибо, – кивает мама с довольной улыбкой.

– Так что, осматриваться будете или нет? – спрашивает папа.

Сэвен сомневается, а значит, и Секани тоже. Но блин, я хочу выбрать себе лучшую комнату.

– А где спальни? – спрашиваю я.

Мама указывает на коридор слева. Похоже, Сэвен и Секани понимают, что у меня на уме, потому что мы переглядываемся… И несемся к коридору.

Секани вырывается вперед, и я – пускай гордиться тут нечем – тяну его тощую тушку назад.

– Мамуль, она меня толкнула! – ноет он.

К первой спальне я добегаю быстрее Сэвена. Она больше моей нынешней комнаты, но не такая большая, как мне бы хотелось. Сэвен добегает до второй, осматривает ее, и по выражению его лица я делаю вывод, что она ему не понравилась. Значит, самая большая – третья, в конце коридора.

Мы с Сэвеном летим к ней, как Гарри Поттер и Седрик Диггори к Кубку Огня. Я хватаю Сэвена за футболку и тяну до тех пор, пока мне не удается его обогнать. Я открываю дверь в комнату…

…И она еще меньше первой.

– Чур моя! – кричит Секани, пританцовывая у двери в первую, самую большую спальню.

Мы с Сэвеном скидываемся за вторую, сыграв в камень-ножницы-бумагу. Сэвен всегда выбирает либо камень, либо бумагу, так что я с легкостью его побеждаю.

После папа уезжает за обедом, а мама устраивает тур по дому. Выясняется, что нам с братьями снова придется делить туалет и ванную. Впрочем, с тех пор как Секани освоил этикет прицеливания и искусство смывания, это уже не так страшно. Хозяйская комната располагается в другой стороне дома. Там же находится и прачечная, не до конца отделанный подвал и гараж на две машины. Мама обещает купить баскетбольную корзину на колесиках: мы сможем хранить ее в гараже и иногда вывозить, чтобы поиграть перед домом. Задний двор достаточно большой для Кира и папиного сада и обнесен деревянным забором.

– Кир же переедет с нами? – спрашиваю я.

– Конечно. Мы его не бросим.

Вскоре папа привозит бургеры с картошкой, и мы устраиваем пикник на кухонном полу. Здесь супертихо: то и дело лают собаки, но никакой музыки, сотрясающей стены, и никакой стрельбы. Тут такого не бывает.

– Бумаги мы подпишем в ближайшие недели, – объясняет мама, – но, поскольку сейчас конец учебного года, мы подождем с переездом до летних каникул.

– Ага, – добавляет папа. – Переезд – это не шутки.

– Надеюсь, мы успеем обустроиться до того, как ты пойдешь в колледж, – говорит мама Сэвену. – Обустроишь свою комнату и будешь приезжать сюда на каникулы.

Секани хлюпает своим молочным коктейлем и, набрав его полный рот, произносит:

– Сэвен сказал, что не пойдет в колледж.

– Что? – спрашивает папа.

Сэвен злобно косится на Секани.

– Я не говорил, что не пойду в колледж. Я сказал, что не пойду в колледж в другом городе. Я поступлю в «Сэнтрал Комьюнити», чтобы присматривать за Кенией и Лирикой.

– Хрена с два, – хмурится папа.

– Ты ведь не серьезно? – добавляет мама.

«Сэнтрал Комьюнити» – это техникум на краю Садового Перевала. Некоторые называют его «Старшая школа Садового Перевала, версия 2.0», потому что там учатся многие выходцы из этой школы, и они же приносят туда всю свою чушь и драму.

– Там ведь преподают основы, – возражает Сэвен.

– Но в нем нет тех возможностей, которые есть в других колледжах, – говорит мама. – Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься? От стипендий, стажировок…

– От шанса дать мне наконец пожить без Сэвена, – добавляю я, прихлебывая свой молочный коктейль.

– Тебя-то кто спрашивал? – огрызается Сэвен.

– Мамка твоя.

Знаю, это удар ниже пояса, просто вырвалось само собой. Сэвен швыряет в меня картофелину. Я отмахиваюсь от нее и собираюсь было показать ему средний палец, однако вмешивается мама:

– Только попробуй!

И я опускаю руку.

– Послушай, ты не несешь ответственности за своих сестер, – вздыхает папа. – Зато я несу ответственность за тебя и не позволю тебе пустить свою чертову жизнь коту под хвост и заниматься тем, чем должны заниматься два взрослых человека.

– Доллар, папа, – встревает Секани.

– Ты молодец, что присматриваешь за Кенией и Лирикой, – продолжает папа. – Но не все зависит от тебя. Выбери любой колледж – тебя везде ждет успех. Только выбери тот, куда ты в самом деле хочешь пойти, а не тот, где ты сможешь выполнять чужую работу. Ты меня понял?

– Ага, – бормочет Сэвен.

Папа обнимает его за шею и притягивает к себе. А потом целует в висок.

– Я тебя люблю. И всегда буду тебя поддерживать.

После обеда мы собираемся в гостиной, беремся за руки и опускаем головы.

– Чернокожий Иисус, благодарим тебя за твою благодать, – начинает папа. – Даже несмотря на то что мы совсем не хотели переезжать…

Мама прочищает горло.

– Ладно, даже несмотря на то что я совсем не хотел переезжать, – исправляется он, – ты все для нас устроил. Благодарим тебя за новую работу Лизы. Пожалуйста, помоги ей и оставайся рядом, пока она работает сверхурочно. Прошу, помоги Секани с годовыми контрольными работами. И спасибо тебе, Господи, что позволил Сэвену сделать то, чего не сделал я, – закончить школу. Прошу, помоги ему с выбором колледжа и дай понять, что защищаешь Кению и Лирику. Господи, а еще завтра у моей малышки важный день – она будет свидетельствовать перед коллегией присяжных. Молю, даруй ей спокойствие и мужество. Я, конечно, очень хочу попросить тебя решить это дело по-моему, но знаю, что у тебя уже есть план на этот счет. Я молю о милосердии, Господи, только и всего. Будь милосерден к Садовому Перевалу, к семье Халиля и Старр. Помоги нам всем это преодолеть. Да святится имя твое…

– Погоди, – говорит мама.

Я открываю один глаз. Папа тоже. Мама никогда, никогда не перебивает его во время молитвы.

– Э-э, любимая, – говорит папа. – Я уже заканчивал.

– Я хочу кое-что добавить. Господи, благослови мою маму. И спасибо тебе за то, что она дала нам денег из своих сбережений для первичного взноса. Помоги нам превратить подвал в отдельную комнату, чтобы она могла иногда у нас гостить.

– Нет, Господи, – говорит папа.

– Да, Господи, – возражает мама.

– Нет, Господи.

– Да.

– Нет, аминь!

Мы успеваем домой к очередному матчу плей-офф.

Баскетбольный сезон равнозначен войне у нас дома. Я законченный фанат Леброна. И плевать, где он играет – в «Майами»[97] или «Кливленде»[98], – я с ним до конца. Папа так до сих пор и болеет за «Лейкерс», но Леброн ему тоже нравится. Сэвен топит за «Сперс»[99]. Мама – та еще хейтерша и готова болеть «за кого угодно, лишь бы не за Леброна». А Секани всегда топит за победителя.

Сегодня матч «Кливленда» против «Чикаго»[100]. Линия фронта очерчена: мы с папой против Сэвена с мамой. Сегодня Сэвен запрыгнул на ее хейтерский поезд под названием «лишь бы не за Леброна».

Я надеваю футболку с номером Леброна. Каждый раз, когда я надеваю что-нибудь другое, его команда проигрывает. Серьезно, я не вру. Стирать футболку тоже запрещается. Перед финалом мама ее постирала, и «Майами» проиграли «Сперсам». (Мне кажется, она сделала это специально.)

Я сажусь на свое счастливое место в зале на полу перед угловым диваном. Сэвен переступает через меня и ставит свою голую ножищу у моего лица. Я отпихиваю ее.

– Ногу вонючую убрал.

– Сама ты вонючая. Готова к позорному поражению?

– Твоей тупой команды? Еще как!

Мама заглядывает в зал.

– Чав, мороженого хочешь?

Я оскорбленно на нее пялюсь. Она знает, что во время игр я не ем молочку. Молочка равно газы, а газы – к невезению.

Мама ухмыляется.

– А если со взбитыми сливками, клубничным сиропом и обсыпкой?

Я закрываю уши.

– Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, уходи, Лебронова хейтерша. Ля-ля-ля-ля-ля!

Как я и сказала, баскетбольный сезон – это война, и моя семья использует самые подлые приемы.

Мама возвращается с большой миской и глотает одну ложку мороженого за другой. Потом садится на диван и подносит миску к моему лицу.

– Чав, точно не хочешь? Твое любимое. Сливочное. Безумно вкусно!

«Крепись», – приказываю я себе, но, блин, мороженое выглядит так аппетитно… Сверху блестит клубничный сироп, а на нем громоздится воздушная горка взбитых сливок. Я закрываю глаза.

– Победа важнее.

– Ну, тебе ее все равно не видать, а так хоть мороженого поешь.

– Ха! – усмехается Сэвен.

– Что за мордобой вы тут развели? – спрашивает папа.

Он опускается на длинную секцию дивана и вытягивает ноги. Его счастливое место. Вскоре забегает Секани, садится у меня за спиной и кладет мне на плечи свои голые ноги. Я не возражаю. Они у него еще детские и невонючие.

– Я просто предложила Чав мороженого, – объясняет мама. – Любимый, ты как, будешь?

Папа усмехается.

– Фигушки. Ты же знаешь, что я не ем молочку во время матчей.

Видите? Все очень серьезно.

– И кстати, готовьтесь, – добавляет папа. – «Кливленд» надерет вам задницу. Если бы играл Коби[101], вас, конечно, уделали бы еще хлеще, но все равно будет несладко.

– Аминь! – восклицаю я, хотя насчет Коби с ним не согласна.

– Ой, мальчик мой, помалкивай, – говорит мама папе. – Ты всегда выбираешь слабые команды. Сначала «Лейкерс»…

– Эй, три победы подряд – это тебе не слабая команда. И я не всегда выбираю слабых, не надо тут мне. – Он усмехается. – Я же выбрал тебя, разве нет?

Мама закатывает глаза, однако улыбается в ответ. Как бы мне ни не хотелось в этом признаваться, но мои предки – иногда ужасные милашки.

– Ага, – говорит она, – единственный раз, когда ты сделал правильный выбор.

– Угу, – кивает папа. – Ваша мама играла за баскетбольную команду старшей школы Святой Марии против женской сборной старшей школы Садового Перевала, где учился я.

– И мы надрали им задницы, – вставляет мама, слизывая мороженое с ложки. – К слову, их девочки нам и в подметки не годились.

– Короче, пришел я в тот день на площадку пораньше – посмотреть на своих друзей, которые хотели поиграть после девчонок, – продолжает папа, глядя на маму. (Так мило – прямо кошмар какой-то!) – И заметил самую красивую девушку на свете, которая с мячом раздавала будь здоров.

– Расскажи им, что ты сделал, – просит мама, хотя мы уже в курсе.

– Эй, я просто хотел…

– Нетушки, давай, рассказывай.

– Я попытался привлечь твое внимание.

– Ага. – Поднявшись с дивана, мама отдает мне миску и встает перед телевизором. – Ты торчал за боковой вот с таким видом. – Она наклоняется набок, берется за промежность и облизывает губы.

Мы хохочем. Я так и вижу, как папа это делает.

– Прямо посреди игры! – фыркает мама. – Стоит как извращенец и пялится на меня.

– Но ты же меня заметила, – улыбается папа. – Ведь правда?

– Потому что ты выглядел как дурак! А потом в перерыве я сижу на лавочке, а он подходит сзади и говорит. – Она понижает голос: – «Эй! Эй, красотка. Как тебя зовут? Ты классно смотрелась на площадке. Номерком не поделишься?»

– Блин, па, ну ты вообще был лузером, – смеется Сэвен.

– Неправда! – возражает папа.

– А она дала тебе свой номер? – спрашивает Сэвен.

– Ну, я сделал первый шаг…

– Так дала или нет? – повторяет Сэвен.

– Не-а, – признается папа, и мы хихикаем, как гиены. – Да и пофиг. Можешь злорадствовать сколько душе угодно. В конце концов, я что-то да и сделал правильно.

– Да, – признает мама, запустив пальцы мне в волосы. – Так и есть.

Ко второй четверти матча «Кливленда» против «Чикаго» мы хором орем в телевизор. Когда Леброн перехватывает мяч, я подпрыгиваю, и – бам! Слэм-данк.

– Получили? – кричу я маме с Сэвеном. – Получили?!

Папа дает мне пять и хлопает в ладоши.

– Вот это я понимаю!

Мама с Сэвеном закатывают глаза.

Я сижу в своей «игровой позе»: колени подняты, правая рука лежит на голове и держится за левое ухо, а левый большой палец – во рту. Не занудствуйте, это работает. Сегодня «Кливленд» хорош и в защите, и в атаке.

– Вперед, «Кавалеры»!

Где-то в доме стекло разлетается вдребезги. А потом бах, бах, бах, бах. Выстрелы.

– Ложитесь! – кричит папа.

Я уже на полу. Секани падает рядом, а сверху нас накрывает мама и обнимает обеими руками. Папа несется в прихожую, и мы слышим скрип дверных петель и визг шин за окном.

– Ублюд… – Папин голос тонет в грохоте выстрелов.

Мое сердце замирает. На долю секунды я попадаю в мир, где папы нет, – ужасный бессмысленный мир.

Но он возвращается в зал.

– Вы целы?

Тяжесть у меня на спине исчезает. Мама говорит, что с ней все в порядке, Секани тоже, а за ними и Сэвен.

Папа сжимает свой пистолет.

– Пульнул в этих баранов, – говорит он, тяжело дыша. – Кажется, задел в шину. Ни разу не видел эту тачку.

– Они стреляли по дому? – уточняет мама.

– Ага, в окно гостиной, – кивает папа. – И забросили что-то внутрь.

Я бегу туда.

– Старр! Вернись! – кричит мама.

Но я слишком любопытна и упряма. Мамин любимый диван усыпан блестящими осколками. На полу посреди комнаты лежит кирпич.

Мама звонит дяде Карлосу, и через полчаса он уже стоит у нас на пороге.

Папа так и не перестал мерить шагами зал и не убрал свой пистолет. Сэвен увел Секани спать. Мама сидит рядом со мной на угловом диване, приобняв меня одной рукой так крепко, точно не собирается отпускать.

Нас заходили проведать соседи: миссис Перл, мисс Джонс и мистер Чарльз из соседнего дома, который прибежал с пистолетом в руке. Никто из них не видел нападавших.

Но какая разница, кто это сделал? Важно одно: это было послание, и оно предназначалось мне.

Меня мутит, как в детстве, когда, объевшись мороженого, слишком долго гуляешь по жаре. Мисс Розали говорила, что жара «кипятит» желудок и что следует выпить чего-нибудь холодного, чтобы его остудить. Но сейчас холодное мне не поможет.

– Полицию вызвали? – спрашивает дядя Карлос.

– Хрена с два! – фыркает папа. – Откуда мне знать, что стреляли не копы?

– Мэверик, ты все равно должен был позвонить, – вздыхает дядя Карлос. – Нападение нужно запротоколировать, к тому же сюда прислали бы кого-нибудь охранять дом.

– О, мой дом есть кому охранять, не беспокойся. Но вот кто точно не будет этого делать, так это продажные свиньи, которые наверняка сами всё и устроили!

– Это могли быть Короли! – возражает дядя Карлос. – Разве не ты говорил, что Кинг угрожал Старр из-за ее интервью?

– Я завтра никуда не пойду, – говорю я, но с тем же успехом можно шептать на концерте Дрейка.

– Знаешь, черт тебя дери, это не совпадение, что нас пытаются запугать накануне того дня, когда Старр предстоит давать показания, – рычит папа. – Твоим дружкам это больше всего на руку.

– Ты не представляешь, как много полицейских хотят одной лишь справедливости, – вздыхает дядя Карлос. – Но, конечно, ты не поверишь. Классический Мэверик. Всякий коп для тебя – плохой коп.

– Завтра я никуда не пойду, – повторяю я.

– Да я не говорю, что все копы плохие, но я и не дурачок, чтобы верить, что все они ангелы. Черт, они уложили меня лицом вниз на тротуар. И за что? Просто потому что подвернулась такая возможность!

Тут встревает мама.

– Это могли быть и те, и другие, – замечает она. – И гадать, кто именно, нет смысла. Главное – завтра убедиться, что Старр в безопасности…

– Я сказала, что никуда не пойду! – кричу я.

И лишь теперь они меня слышат. Желудок сжимается.

– Да, может, стреляли и Короли, но вдруг это копы? – Я смотрю на папу и вспоминаю инцидент возле магазина. – Мне кажется, они тогда хотели тебя убить, – хрипло говорю я. – И все из-за меня.

Папа опускается передо мной на колени, кладет пистолет на пол у моих ног, а потом приподнимает мое лицо за подбородок.

– Первый пункт программы «Пантер». Произнеси его.

Мы с братьями вызубрили «Программу десяти пунктов» «Черных пантер», как другие дети учат клятву верности флагу[102].

– Мы хотим свободы, – говорю я. – Мы хотим иметь право самостоятельно определять судьбу чернокожих и угнетенных общин.

– Повтори еще раз.

– Мы хотим свободы. Мы хотим иметь право самостоятельно определять судьбу чернокожих и угнетенных общин.

– Седьмой пункт.

– Мы требуем немедленно положить конец жестокости полицейских, – произношу я, – несправедливым убийствам чернокожих граждан, других национальных меньшинств и угнетенных.

– Еще раз.

– Мы требуем немедленно положить конец жестокости полицейских, несправедливым убийствам чернокожих граждан, других национальных меньшинств и угнетенных.

– А что Брат Малкольм называл нашей целью?

К тринадцати годам мы с Сэвеном выучили все цитаты Малкольма Икс. Секани до этого еще не дорос.

– Полную свободу, справедливость и равноправие, – говорю я, – достигнутые любыми средствами.

– Еще раз.

– Полную свободу, справедливость и равноправие, достигнутые любыми средствами.

– Так почему же ты решила молчать? – спрашивает папа.

Потому что «Программа десяти пунктов» «Пантерам» не помогла. Хьюи Ньютон умер наркоманом, а остальных правительство уничтожило по одному. Любые средства не уберегли Брата Малкольма от смерти (причем велика вероятность, что убили его свои же люди). На бумаге лозунги всегда выглядят лучше, чем в реальности. И реальность такова, что я могу просто не дожить до завтрашнего заседания.

Мы подскакиваем от двух громких ударов в дверь.

Папа встает, берет свой пистолет и идет открывать. Потом говорит кому-то «Здорово!», и мы слышим хлопки ладоней. Мужской голос отвечает:

– Большой Мэв, ты ведь знаешь, что мы тебя прикроем.

Папа возвращается в зал в компании высоких широкоплечих парней в сером и черном. Серый светлее того, который носит Кинг со своей бандой. Чтобы заметить это, нужно пожить с мое в нашем районе. Эти парни тоже Короли, только из другого района.

– Это Гун. – Папа указывает на низкого парня с хвостом на затылке. – Он и его парни будут охранять нас сегодня и завтра.

Дядя Карлос складывает руки на груди и сурово смотрит на вошедших.

– Ты просишь Королей защищать твой дом, несмотря на то что случившееся может быть их рук делом?

– Они не братаются с Кингом, – отрезает папа. – Это Короли Кедровой Рощи.

А значит, их с Кингом не связывает ничего, как тех же Послушников. В бандах все решают районы, а не цвета. У Королей Кедровой Рощи давно терки с шайкой Кинга, то есть Королями Садового Перевала.

– Хочешь, мы уедем, а, Большой Мэв? – уточняет Гун.

– Нет, о нем не беспокойтесь, – отмахивается папа. – Делайте то, зачем пришли.

– Без проблем, – кивает Гун и дает папе пять, после чего он и его парни уходят обратно на улицу.

– Ты что, серьезно? – кричит дядя Карлос. – Ты правда думаешь, что гангстеры могут обеспечить вам безопасность?

– Стволы у них есть, – пожимает плечами папа.

– Бред! – Дядя Карлос переводит взгляд на маму. – Слушай, я поеду с тобой завтра в суд, но только если их там не будет.

– Умник хренов, – фыркает папа. – Не можешь защитить племянницу, потому что боишься, как бы твои дружки-копы не подумали про тебя чего плохого?

– О, так вот как ты заговорил, да, Мэверик?

– Карлос, успокойся.

– Нет, Лиза. Я не ослышался? Он говорит про ту самую племянницу, о которой я заботился, пока он сидел за решеткой? А? Про ту племянницу, которую я сопровождал в первый день школы, потому что он взял на себя вину за своего так называемого дружбана? Про ту, которую я держал на руках, пока она плакала и звала папу? – Он так кричит, что мама встает перед ним, загораживая от него папу. – Обзывай меня как хочешь, Мэверик, но не смей говорить, что мне плевать на мою племянницу и племянников! Да, племянников! Я говорю и про Сэвена! Пока ты сидел…

– Карлос, – перебивает его мама.

– Нет, он должен это услышать. Пока ты сидел, я помогал Лизе каждый раз, когда мать твоего ребенка подбрасывала его к нам на месяцы. Я! Я одевал их, кормил и обеспечивал им крышу над головой. Как чертов дядя Том![103] Так что нет – я не хочу иметь дела с преступниками, но не смей говорить, что мне плевать на этих детей!

Папа стоит с каменным лицом. И молчит.

Дядя Карлос берет со столика свои ключи, дважды целует меня в лоб и уходит, хлопнув входной дверью.

Девятнадцать

Меня будят запах бекона и непривычное многоголосье.

Я моргаю от рези в глазах из-за неоново-синих стен и некоторое время просто валяюсь, прежде чем вспомнить, что сегодня мне предстоит давать показания перед коллегией присяжных.

Пришло время выяснить, подведу я Халиля или нет.

Я надеваю тапки и иду навстречу незнакомым голосам. Сэвен с Секани уже давно должны быть в школе, да и голоса у них не такие низкие. Не спи я в майке и баскетбольных шортах, наверное, распереживалась бы, что какие-то чуваки увидят меня в пижаме. Но наряд у меня вполне приличный.

Кухня набита до отказа. У стола собрались парни в слаксах, белых рубашках и при галстуках – и жадно едят. Их лица и руки покрыты татуировками. Кое-кто из них коротко мне кивает и с набитым ртом бормочет: «Здорово».

Короли Кедровой Рощи. Черт, а принарядились они на пять с плюсом.

Мама с тетей Пэм возятся у плиты, где шипят полные яиц и бекона сковородки, под которыми пляшут язычки синего пламени. Бабуля разливает сок и кофе и без умолку чешет языком. Мама бросает взгляд через плечо и говорит:

– Доброе утро, Чав. Твоя тарелка в микроволновке. И достань из духовки печенье, пожалуйста.

Они с тетей Пэм расступаются, освобождая мне место и продолжая перемешивать омлет и переворачивать бекон. Взяв кухонное полотенце, я открываю духовку, которая тут же пышет мне в лицо жаром и сладковатым ароматом печенья. Потом хватаюсь полотенцем за противень, но он такой горячий, что его невозможно долго держать в руках.

– Сюда, подруга, – зовет Гун из-за стола.

И я с облегчением опускаю противень. Но не проходит и двух минут, как на нем не остается ни одного печенья. Вот же черт. Я достаю свою тарелку, накрытую кусочком бумажного полотенца, из микроволновки, пока Короли не проглотили и ее.

– Старр, возьми тарелки для папы с дядей, – велит тетя Пэм. – И отнеси им на улицу, пожалуйста.

Значит, дядя Карлос здесь?

– Да, мэм, – отвечаю я.

Положив их тарелки на свою, я беру вилки и острый соус и сматываюсь, пока бабуля затягивает очередную волынку из серии «когда я работала в театре…».

Снаружи так ярко светит солнце, что по сравнению с ним стены в моей комнате показались бы тусклыми. Прищурившись, я ищу взглядом папу с дядей Карлосом. Они сидят на краю открытого багажника папиной «тахо».

Я шаркаю тапочками по асфальту, и звук от них такой, будто кто-то подметает полы. Папа оборачивается.

– А вот и моя доченька.

Я вручаю им с дядей Карлосом по тарелке, и в благодарность папа целует меня в щеку.

– Выспалась? – спрашивает он.

– Вроде как.

Дядя Карлос убирает пистолет, лежащий между ними, и освобождает мне место.

– Посиди немного с нами.

Я запрыгиваю к ним. Мы убираем с тарелок полотенца и обнаруживаем на каждой из них столько печенья, бекона и омлета, что ими можно накормить маленькую армию.

– Мэверик, наверное, это твоя, – говорит дядя Карлос. – Тут бекон из индейки.

– Спасибо, мужик, – говорит папа, и они обмениваются тарелками.

Я поливаю омлет острым соусом и передаю бутылку папе. Дядя Карлос тоже протягивает руку, и папа с ухмылкой передает ему соус.

– Я думал, ты со своим изысканным питанием ешь омлет без соуса.

– Ты же помнишь, что я вырос в этом доме? – замечает дядя Карлос, полностью заливая омлет, а потом, опустив бутылочку, облизывает пальцы. – Только Пэм не говори. Вечно просит меня не злоупотреблять натрием.

– Не скажу, если ты не скажешь, – говорит папа. Они бьются кулаками, скрепляя таким образом сделку.

Я что, проснулась на другой планете или в параллельной Вселенной?

– С чего это вы вдруг такие милые?

– Мы поговорили, – отвечает папа. – И всё уладили.

– Ага, – подтверждает дядя Карлос. – Есть кое-что поважнее вражды.

Я хочу подробностей, но знаю, что не получу их. Впрочем, если у папы с дядей все хорошо, значит, хорошо и у меня. Да и вообще, им давно пора было помириться.

– Стоп, если вы с тетей Пэм здесь, то где Деванте? – спрашиваю я у дяди Карлоса.

– Он дома и раз в жизни даже не рубится в игры с твоим мальчиком.

– Почему ты все время называешь Криса «мальчиком»? – спрашиваю я. – Он совсем не маленький.

– Надеюсь, ты про его рост, – ворчит папа.

– Аминь, – добавляет дядя Карлос, и они снова бьются кулаками.

Значит, они нашли себе общего врага – Криса. Классика.