– Расческа – не оружие.


Он открывает дверь и спрашивает, все ли у меня хорошо.



А потом – бах, бах…


– Расческа – не оружие! – кричу я изо всех сил и поднимаю кулак, вся в слезах.

– А теперь я передаю слово сестре Фримен – ей есть что сказать о несправедливости, свидетелями которой мы сегодня стали, – объявляет мисс Офра.

Она вручает мегафон еще одной женщине в футболке с Халилем и спрыгивает с патрульной машины. Толпа пропускает ее, и она идет к стоящему на перекрестке автобусу, возле которого стоит другой ее коллега. Заметив меня, мисс Офра сощуривается.

– Старр? – Она подходит к нам. – Ты что здесь делаешь?

– Мы… Я… Когда объявили о решении, мне захотелось что-нибудь сделать, вот мы и приехали в Сад.

Мисс Офра окидывает взглядом побитого Деванте.

– Боже мой, вы что, ввязались в беспорядки?

Деванте касается лица.

– Черт, я что, хреново выгляжу?

– Он не поэтому такой, – объясняю я. – Но мы наткнулись на бунтующих на бульваре Магнолий. Там все с ума посходили, начали мародерствовать…

Мисс Офра поджимает губы.

– Да, мы слышали.

– Зато, когда мы уезжали, «Право на Правду» никто не трогал, – замечает Сэвен.

– Даже если и трогал, ничего страшного, – отмахивается мисс Офра. – Можно разрушить здание, но движение уничтожить нельзя. Старр, а твоя мама знает, что ты здесь?

– Ага. – Я даже сама себе не кажусь убедительной.

– Правда?

– Ну ладно, не знает. Только, пожалуйста, не говорите ей.

– Я обязана ей сказать, – пожимает плечами она. – Как твой адвокат я должна действовать исходя из твоих интересов. А в твоих интересах, чтобы мама знала, где ты.

Нет, не в моих, потому что она меня убьет.

– Но вы ведь мой адвокат, а не ее. Разве это не конфиденциальная информация?

– Старр…

– Пожалуйста! Прошлые протесты я наблюдала со стороны. Только и делала, что говорила о них. Теперь я хочу действовать.

– А кто сказал, что говорить не значит действовать? Слова гораздо сильнее молчания. Помнишь, что я сказала тебе о силе твоего голоса?

– Вы сказали, что голос – мое главное оружие.

– И я искренне в это верю. – С секунду она молча на меня смотрит, а потом вздыхает. – Хочешь побороться с системой сегодня?

Я киваю.

– Ну ладно, пойдем.

Мисс Офра берет меня за руку и ведет сквозь толпу.

– Уволь меня, – просит она.

– Что?

– Скажи, что больше не хочешь, чтобы я представляла твои интересы.

– Я больше не хочу, чтобы вы представляли мои интересы? – вопросительно повторяю я.

– Хорошо. Отныне я больше не твой адвокат, так что, если об этом узнают твои родители, я скажу им, что поступала не как адвокат, а как активистка. Видела автобус на перекрестке?

– Да.

– Если полиция начнет наступать, беги прямо к нему, поняла?

– Но что…

Она ведет меня к патрульной машине и машет своей коллеге. Та спускается и возвращает мегафон мисс Офре. Мисс Офра вручает его мне.

– Используй свое оружие.

Другой ее коллега поднимает меня и ставит на крышу полицейской машины.

Метрах в тридцати отсюда, посреди улицы, я замечаю мемориал Халилю: свечки, плюшевые мишки, фотографии в рамках и шарики. Он отделяет протестующих от экипированного до зубов полицейского отряда. Копов здесь не так много, как на бульваре Магнолий, но все равно… Копы есть копы.

Я поворачиваюсь к толпе. Люди выжидающе на меня смотрят.

Есть какая-то ирония в том, что мисс Офра велела мне «использовать свое оружие», потому что мегафон у меня в руках тяжелый, как пистолет. Я с трудом его поднимаю.

Черт, я понятия не имею, что говорить. Поднеся мегафон ко рту, я жму на кнопку.

– Меня…

Мегафон оглушительно визжит.

– Не бойся! – кричит кто-то в толпе. – Говори!

– Немедленно покиньте улицу, – повторяет коп.

А знаете что? Нахрен всё.

– Меня зовут Старр, и я была свидетелем того, что случилось с Халилем. Свидетелем преступления.

Толпа отзывается яростным «да» и «аминь».

– Мы ничего не сделали. А офицер Круз не просто подумал, что мы что-то замышляем, – он решил, что мы преступники. Хотя на самом деле преступник – он сам.

Толпа одобрительно гудит и аплодирует. Мисс Офра кричит мне:

– Говори!

И это придает мне сил.

Я поворачиваюсь к копам.

– Меня это достало! Из-за горстки людей вы всех нас считаете злодеями, а потому мы считаем злодеями вас. И пока вы не измените своего отношения, мы продолжим протестовать.

Толпа ревет еще громче, и, не буду лукавить, меня это заводит. Я не из тех, кто любит хвататься за оружие. Я из тех, кто любить говорить.

– Все говорят лишь о смерти Халиля, – продолжаю я. – Но суть не в том, что он умер, а в том, что он жил. И его жизнь была важна. – Я снова смотрю на копов. – Слышите меня? Халиль жил!

– Пока мы считаем до трех, вы должны освободить улицу, – говорит полицейский с громкоговорителем.

– Халиль жил! – скандируем мы.

– Один.

– Халиль жил!

– Два.

– Халиль жил!

– Три!

– Халиль жил!

Со стороны копов в нас летит граната со слезоточивым газом. Но только она падает рядом с патрульным автомобилем, как я спрыгиваю на землю и хватаю ее. Из гранаты рвется дым; она вот-вот разлетится на части. Я ору во все горло в надежде, что Халиль меня слышит, и швыряю гранату обратно в полицейских. Она взрывается, и их поглощает облако слезоточивого газа.

Начинается сущий ад.

Полицейские мчатся вперед и сносят мемориал Халиля; толпа бросается врассыпную. Кто-то хватает меня за руку. Это мисс Офра.

– Живо в автобус! – кричит она.

На полпути меня ловят Крис с Сэвеном.

– Пойдем! – зовет Сэвен, и они тянут меня за собой.

Я пытаюсь сказать им про автобус, но гремят новые взрывы, и нас окутывает густой белый дым. Нос и горло жжет, словно в них разгорелось пламя. Это же пламя лижет мне глаза.

Что-то проносится у нас над головами, и следующий взрыв происходит прямо перед нами. Снова дым.

– Деванте! Деванте! – надрывно кричит Крис, вертя головой.

Мы находим его у мерцающего фонаря. Он кашляет, тяжело дыша. Сэвен отпускает меня и берет его за локоть.

– Блин, мужик! Мои глаза! Я не могу дышать…

Мы бежим. Крис сжимает мою ладонь так же крепко, как я его. Со всех сторон раздаются крики и громкие хлопки. В дыму не видно ничего, даже автобуса «Права».

– Я не могу бежать… Мой бок… – охает Деванте. – Черт!

– Ну же, чувак, – тянет его Сэвен. – Надо идти!

Дым пронизывает яркий луч света. Это большой серый пикап на огромных колесах. Он останавливается рядом с нами, стекло опускается, и у меня замирает сердце – я жду, что оттуда высунется пистолет Короля.

Но вместо оружия с водительского сиденья на нас смотрит Гун, Король Кедровой Рощи, с хвостиками и банданой вокруг носа и рта.

– Садитесь назад! – велит он.

Два парня и девушка примерно нашего возраста с белыми банданами на лицах помогают нам забраться в кузов. И, поскольку приглашение адресовано не нам одним, в машину карабкаются и другие, к примеру белый мужчина в рубашке с галстуком и латиноамериканец с камерой на плече. Белый мужчина кажется мне до странности знакомым. Гун жмет на газ.

Лежа в кузове, Деванте трет глаза руками и извивается в агонии.

– Дерьмо! Вот дерьмо!

– Бри, дай ему молока, – кричит Гун в заднее окно.


Молока?


– Кончилось, дядь, – отвечает девушка в бандане.

– Черт! – шипит Гун. – Держись, Ванте.

По моему лицу текут слезы с соплями. Глаза почти онемели от жжения.

Пикап замедляется.

– Подберите пацана, – просит Гун.

Двое парней в банданах хватают за руки какого-то малыша и затаскивают его в кузов. С виду ему лет тринадцать. Футболка у него вся в копоти; он кашляет и судорожно дышит.

Я тоже никак не могу перестать кашлять, и ощущение такое, будто я пытаюсь отхаркнуть раскаленные угли. Мужчина в рубашке и галстуке протягивает мне влажный платок.

– Приложи его к носу и подыши, – объясняет он. – Должно стать полегче.

Благодаря платку мне удается глотнуть немного чистого воздуха. Я отдаю его Крису, он дышит и передает сидящему рядом Сэвену, а тот, тоже подышав, передает дальше.

– Как видишь, Джим, – говорит мужчина, глядя в камеру, – сегодня на улицы вышло много молодых людей, причем не только чернокожих, но и белых.

– Теперь я представитель всей своей расы, да? – шепчет мне Крис, прежде чем вновь зайтись кашлем. Я бы посмеялась, если бы мне не было так больно.

– Вдобавок есть люди вроде этого джентльмена, которые ездят по району и помогают чем могут, – продолжает белый мужчина. – Водитель, как вас зовут?

Латиноамериканец наводит камеру на Гуна.

– Нанья, – говорит Гун.

– Спасибо, что подвезли нас, Нанья.

Бли-и-и-и-ин. Теперь я поняла, почему он кажется таким знакомым. Это известный репортер с одного из национальных телеканалов, Брайан какой-то.

– Ранее эта молодая девушка сделала очень сильное заявление, – продолжает репортер, и камера нацеливается на меня. – Вы и правда тот самый свидетель?

Я киваю. Смысла скрывать уже нет.

– Мы засняли вашу речь. Может быть, вы хотите сказать нашим телезрителям что-нибудь еще?

– Ага. Все это полнейший бред.

Я снова начинаю кашлять, и репортер оставляет меня в покое.

В перерывах между неистовым морганием я вижу, во что превратился мой район. Все больше танков, все больше экипированных копов, все больше дыма. Фонари погасли, и от кромешной тьмы район отделяют лишь сполохи огня. Предприятия грабят, и не тронуты из них лишь те, окна которых заколочены и помечены надписью «Собственность чернокожих». Люди выбегают из «Уолмарта» с охапками товаров, как муравьи из муравейника.

В конце концов мы выезжаем на бульвар Магнолий, и я с облегчением выдыхаю, позабыв о боли в легких. Наш магазин цел. Его окна тоже заколочены, и на них, как и везде, написано: «Собственность чернокожих» – словно кровью агнца, защищающей от чумы. Улица еще не потеряла вид. Единственное здание с разбитыми окнами – это винная лавка, на которой нет метки «Собственность чернокожих».

Гун останавливается возле нашего магазина. Выпрыгнув из машины, он подходит к кузову и помогает всем вылезти.

– Старр, Сэв, у вас есть ключи?

Я нахожу у себя в кармане ключи Сэвена и бросаю их Гуну. Он пробует все по очереди, пока замок не поддается.

– Сюда!

Все, включая оператора и репортера, заходят в магазин. Гун и один из парней в бандане берут Деванте под руки и ведут его внутрь. Судя по всему, папы здесь нет.

Я сажусь на пол и падаю на живот, быстро моргая. Глаза по-прежнему горят и слезятся.

Гун усаживает Деванте на лавку для пожилых клиентов, потом бежит к холодильнику и вскоре возвращается с трехлитровой бутылкой молока. Он льет его Деванте на лицо, и тот на несколько мгновений становится белым. Он кашляет и плюется. Гун льет еще.

– Хватит! – вопит Деванте. – Ты меня сейчас утопишь!

– Зато готов поспорить, что глаза у тебя больше не болят, – парирует Гун.

Тогда я наполовину ползу, наполовину бегу к холодильникам, беру бутылку и лью молоко себе на лицо. За считанные секунды мне становится легче.

Остальные тоже следуют моему примеру, пока оператор снимает происходящее на камеру. Пожилая дама пьет молоко прямо из пачки, а парень (судя по возрасту, студент) лежит, уткнувшись лицом в стекшую на пол лужицу, и с трудом ловит ртом воздух.

Когда людям становится легче, они уходят. Гун берет несколько пачек молока и спрашивает:

– Эй, можно я возьму это с собой? Вдруг понадобится кому-нибудь на улице.

Сэвен кивает, протягивая молоко.

– Спасибо, братишка. Если снова увижу вашего батю, скажу ему, что вы здесь.

– Ты видел… – Я кашляю и пью молоко, силясь погасить пламя внутри. – Ты видел нашего папу?

– Ага, совсем недавно. Он вас искал.

Вот дерьмо.

– Сэр, – обращается репортер к Гуну, – мы можем поехать с вами? Мы бы хотели еще поснимать район.

– Без проблем, брат. Запрыгивайте в кузов. – Он поворачивается к камере и изображает пальцами букву «К». – Короли Кедровой Рощи, детка! Короны на бошки – и адьес!

Это клич Королей. Что ж, если Гуну хочется показывать гангстерские знаки в прямом эфире – его дело.

Вскоре все уходят, и мы остаемся в магазине одни. Сэвен, Крис и я сидим в луже молока, прижав колени к груди, а Деванте лежит на старческой лавке, свесив с нее руки и ноги и жадно глотая молоко.

Сэвен достает из кармана мобильник.

– Черт, телефон сдох. Старр, твой у тебя с собой?

– Ага.

Мне пришла куча голосовых сообщений и тонна эсэмэс, большая часть из которых от мамы. Сначала я включаю голосовую почту. Все начинается спокойно – мама говорит: «Старр, малыш, позвони, как только это получишь, ладно?» Однако вскоре ее сообщения превращаются в «Старр Амара, я знаю, что ты меня слышишь. Позвони мне. Это не смешно» и в «Ну все! Ты зашла слишком далеко. Мы с Карлосом выходим из дому, а ты моли Господа, чтобы мы тебя не нашли!» В последнем сообщении, отправленном несколько минут назад, мама сердито кричит: «Ага, значит, ты мне не перезваниваешь, но зато руководишь протестами, да? Мама сказала, что видела по телевизору, как ты толкаешь речи и бросаешься в копов слезоточивыми гранатами! Богом клянусь, если не перезвонишь – я тебя убью!»

– Мы по уши в дерьме, чуваки, – бормочет Деванте. – По уши в дерьме.

Сэвен смотрит на часы.

– Черт, нас не было часа четыре.

– По уши в дерьме, – повторяет Деванте.

– Может, скинемся вчетвером и купим квартирку в Мексике? – предлагает Крис.

Я качаю головой.

– Мама нас из-под земли достанет.

Сэвен скребет лицо. Молоко засохло и скукожилось коркой.

– Ладно, надо их набрать. Если позвоним отсюда, номер определится и мама поймет, что мы не врем и правда в магазине. Это ведь поможет?

– Три часа назад, может, и помогло бы, – бормочу я.

Сэвен поднимается и подает нам с Крисом руки. Потом помогает встать Деванте.

– Пойдемте. Только старайтесь говорить с раскаянием в голосе, ясно?

Мы направляемся было к папиному кабинету, но тут скрипит входная дверь. Что-то с грохотом падает на пол.

Я оборачиваюсь. Бутылка с горящим куском ткани…

В-в-ву-у-ух! Магазин вспыхивает оранжевым. Все вокруг обдает волной жара, словно сюда рухнуло солнце. Потолок лижут языки пламени. Огонь блокирует дверь.

Двадцать пять

Проход, ведущий к дверям магазина, уже поглотило пламя.

– Черный ход, – кричит Сэвен сдавленным голосом. – Черный ход!

Крис с Деванте бегут за нами по узкому коридору возле папиного кабинета. Этот коридор ведет к туалету и задней двери, где мы разгружаем продукты. Коридор стремительно заполняется дымом.

Сэвен толкает дверь. Она не поддается. Они с Крисом принимаются таранить ее плечами, но дверь пуленепробиваемая, плеченеподдаваемая и вообще защищена от всего. И потом, нам все равно не прорваться через решетку от грабителей снаружи.

– Старр, мои ключи… – хрипит Сэвен.

Я качаю головой.

Я отдала их Гуну и в последний раз видела в дверях магазина.

Деванте кашляет. От дыма дышать становится все сложнее.

– Черт, мы не можем здесь умереть. Я не хочу умирать…

– Заткнись! – перебивает его Крис. – Мы не умрем.

Я кашляю в сгиб локтя.

– У папы могут быть запасные, – слабо бормочу я. – В кабинете.

Мы бежим обратно по коридору, но кабинет тоже закрыт.

– Дерьмо! – орет Сэвен.

По улице ковыляет мистер Льюис. В каждой руке у него по бейсбольной бите. Он вертится по сторонам, словно пытаясь понять, откуда идет дым. Однако окна заколочены, так что он не может видеть пекло, которое здесь разгорелось, – для этого нужно посмотреть через входную дверь.

– Мистер Льюис! – кричу я изо всех сил.

Ребята присоединяются. Дым душит наши голоса. Огонь полыхает в нескольких шагах от нас, но клянусь, ощущение такое, будто я стою прямо в нем.

Мистер Льюис, сощурившись, хромает к магазину. Он заглядывает в магазин через дверь, видит нас по ту сторону пламени, и его глаза округляются.

– Господь всемогущий!

Никогда прежде я не видела, чтобы он ковылял так быстро, как теперь ковыляет к дороге.

– На помощь! Тут застряли дети! На помощь!

Справа от нас что-то громко трещит. Огонь охватил еще одну полку.

К магазину подбегает Тим, племянник мистера Рубена, и открывает входную дверь, но пламя уже поглотило все вокруг.

– Бегите к черному ходу! – кричит он нам.

Сам Тим почти опережает нас. Он дергает за ручку так сильно, что стекло в двери отзывается дребезжанием. Если долго ее трясти, то в конце концов дверь слетит с петель, однако времени на это «в конце концов» у нас нет.

Снаружи визжат шины. Мгновение спустя к задней двери подбегает папа.

– Пусти, – говорит он Тиму, отодвигая его от двери. Потом достает ключи и втыкает нужные в замок, бормоча: – Прошу, Господи. Прошу.

Я уже не вижу ни Сэвена, ни Криса с Деванте – такой густой нас окружает дым, – зато слышу, как они кашляют и хрипят где-то рядом.

Щелк. Ручка поворачивается. Дверь распахивается. Мы вываливаемся наружу, и мои легкие заполняет чистый воздух.

Папа тянет нас с Сэвеном по переулку, а потом за угол и через дорогу к ресторану «У Рубена», в то время как Тим тащит Деванте с Крисом. Они усаживают нас на бордюр возле ресторана.

Снова визжат шины, и мама охает:

– Господи помилуй!

Она бежит к нам (за ней – дядя Карлос), потом берет меня за плечи и укладывает на асфальт.

– Дыши, малыш, – приговаривает она. – Дыши.

Но я хочу видеть, что происходит, и сажусь обратно.

Папа пытается заскочить в магазин, бог знает зачем, но огонь прогоняет его вон. Тим выбегает из дядиного ресторана с ведром воды и, выплеснув ее на пламя в магазине, отскакивает от жадных сполохов огня.

А потом на улицу выходят и другие наши знакомые – тоже с ведрами – и идут к магазину. Мисс Иветт выносит одно из своего салона, и Тим выливает его в огонь. Языки пламени прожигают крышу, и из окон парикмахерской по соседству начинает валить дым.

– Моя парикмахерская! – кричит мистер Льюис и рвется к ней, но мистер Рубен его удерживает. – Моя парикмахерская!..

Папа беспомощно стоит посреди улицы и тяжело сопит. Собралась толпа; люди, прикрыв рты руками, молча наблюдают за происходящим.

Неподалеку грохочут басы. Папа медленно оборачивается. На перекрестке у винной лавки припаркована серая «БМВ», на которую облокотился Кинг. Другие Короли тоже здесь: кто-то сидит на капоте, кто-то ржет и показывает на нас пальцами.

Кинг смотрит папе в глаза и достает зажигалку. Из нее вырывается искра.

Аиша говорила, что Кинг вздрючит нас всех за то, что я настучала на него по телику. Нас всех – значит, всю семью. Вот оно.

– Сукин ты сын! – Папа несется на Кинга, а его парни идут навстречу, однако папу сдерживает дядя Карлос. Короли, улюлюкая, берутся за стволы, а Кинг смеется, словно смотрит комедию. – Тебе смешно? – орет папа. – Трусливый ты говнюк! Вечно прячешься за своих парней!

Кинг перестает смеяться.

– Да, ты не ослышался! Я ни хрена тебя не боюсь! Чего тебя бояться? Только детей сжигать и можешь, ссыкун ты долбаный!

– О-о, я ему покажу! – Мама тоже срывается с места, но дядя Карлос из последних сил хватает и ее.

– Он поджег магазин Мэверика! – громогласно объявляет мистер Льюис на случай, если кто-то не услышал. – Кинг поджег магазин Мэверика!

В толпе пробегает шепоток, и десятки презрительно сощуренных глаз обращаются к Кингу. Конечно, именно в этот миг решают появиться копы и пожарные. Ну разумеется. В Садовом Перевале так всегда.

Дядя Карлос убеждает моих родителей отойти. Кинг с горящими глазами подносит сигару к губам. Я хочу взять у мистера Льюиса биту и бахнуть его по башке.

Пожарные берутся за работу, и копы приказывают людям отойти. Кинг и его парни совсем повеселели, как будто копы помогают им.

– Повяжите же их! – вопит мистер Льюис. – Это они начали пожар!

– Дед сам не сечет, что мелет, – отвечает Кинг. – От дыма в мозгах помутнело.

Мистер Льюис бросается на Кинга, но его удерживает один из полицейских.

– Я не сумасшедший! Ты начал пожар, и все это знают!

У Кинга вздуваются желваки.

– Следи за языком и не наговаривай.

Папа смотрит на меня, и на лице его такое выражение, которого я никогда раньше не видела. Он поворачивается к копу, который держит мистера Льюиса, и произносит:

– Он не лжет, офицер. Это Кинг начал пожар.

Ни-хре-на-се-бе. Папа стучит.

– Это мой магазин, – объясняет он. – И я знаю, что это он его поджег.

– Вы видели, как он это делает? – уточняет коп.

Нет. В том-то и проблема. Мы знаем, что это сделал Кинг, но никто не видел…

– Я видел, – говорит мистер Рубен. – Это он.

– Я тоже, – подхватывает Тим.

– И я, – добавляет мисс Иветт.

И вся толпа повторяет за ними, указывая на Кинга и его шайку. Стучат все. Чертовы правила больше не работают.

Кинг тянется к двери машины, но двое полицейских достают пистолеты и приказывают ему и его парням лечь на землю.

Приезжает скорая. Мама сообщает медикам, что мы надышались угарным газом, а я влезаю, чтобы рассказать им о Деванте (хотя по фингалу у него под глазом и так понятно, что ему нужна помощь). Медики оставляют нас четверых сидеть на бордюре и надевают на каждого по кислородной маске. Я думала, что уже оклемалась, но только теперь начинаю вспоминать, до чего хорош чистый воздух. С того момента, как мы приехали в Садовый Перевал, я дышала одним только дымом.

Медики осматривают бок Деванте. Заметив фиолетовый отек, они рекомендуют ему сделать рентген, но он не хочет лезть в скорую, и маме приходится пообещать, что она довезет его лично.

Я кладу голову Крису на плечо; мы держимся за руки, сидя в кислородных масках. Не буду гнать, что этот вечер стал лучше, потому что он оказался рядом, – честно говоря, вечерок выдался долбанутый, и улучшить его не могло ничего. Но от того, что Крис был со мной, хуже определенно не стало.

К нам подходят мои родители. Папа поджимает губы и бормочет что-то маме, но она пихает его локтем в бок и говорит:

– Веди себя хорошо. – А потом садится между Крисом и Сэвеном.

Папа поначалу нависает надо мной и Крисом, будто ждет, что мы отодвинемся и дадим ему сесть между нами.

– Мэверик, – одергивает его мама.

– Ладно-ладно. – И он садится с другой стороны от меня.

Мы смотрим, как пожарные тушат пожар. Правда, в этом уже нет особого смысла: от магазина останется один лишь остов.

– Вот черт… – вздыхает папа, водя ладонью по своей лысой голове.

Прямо сердце разрывается. Мы как будто теряем члена семьи. В этом магазине я провела бóльшую часть своей жизни.

Я поднимаю голову с плеча Криса и кладу на папино. Тот обвивает меня рукой и целует в волосы. На долю секунды я вижу, как по лицу его скользит самодовольная улыбка. Какой же он ребенок…

– Так, постойте-ка минуточку, – спохватывается он, вдруг отстранившись. – Где это вы шлялись?

– Вот и я хочу знать, – подхватывает мама. – И какого черта игнорировали мои сообщения?

Серьезно? Мы с Сэвеном чуть не сгорели, а они злятся, что мы им не перезвонили? Я снимаю маску.

– Долгая выдалась ночка.

– О, в этом я не сомневаюсь, – фыркает мама. – Кажется, мы с тобой вырастили маленькую радикалку, Мэверик. По всем новостям показывают, как она метает в копов слезоточивой гранатой.

– Только потому, что они бросили ее в нас, – подчеркиваю я.

– Ты?! – ошарашенно таращится на меня папа. Мама косится на него, и он добавляет уже строго: – То есть что?! Зачем ты это сделала?

– Разозлилась. – Я скрещиваю руки на груди и смотрю на свои тимбы. – Решение Большого жюри несправедливо.

Снова обняв меня одной рукой, папа кладет голову мне на макушку.

– Да. Несправедливо.

– Эй! – Мама кивком заставляет меня поднять на нее взгляд. – Может, решение и несправедливое, но ты в этом не виновата. Помнишь, что я говорила? Иногда мы всё делаем как надо, но что-то все равно идет не так…

– Главное – продолжать поступать как надо. – Я снова опускаю взгляд на тимбы. – Но Халиль все равно заслуживал большего.

– Да, – хрипло отвечает мама. – Заслуживал.

Папа искоса поглядывает у меня над головой на моего бойфренда.

– Что ж… Стандартный Крис, значит.

Сэвен фыркает. Деванте хихикает. Мама возмущается:

– Мэверик!

И я вместе с ней:

– Пап!

– Ну хоть не «белый пацан», – замечает Крис.

– Вот именно, – кивает папа. – Это повышение. Потому что, если ты собираешься встречаться с моей дочерью, мое уважение придется заслужить.

– Господи. – Мама закатывает глаза. – Крис, малыш, ты проторчал весь вечер здесь?

Она говорит это таким тоном, что я прыскаю. По сути, она спрашивает его: «Ты же понимаешь, что ты в черном районе, правда?»

– Да, мэм, – отвечает он. – Всю ночь.

Папа хмыкает.

– Что ж, возможно, яйца у тебя все-таки есть.

У меня отвисает челюсть. Мама хмурится:

– Мэверик Картер!

Сэвен и Деванте уже ржут в голос… Ну, а Крис… Крис говорит:

– Да, сэр, мне хотелось бы в это верить.

– Че-е-е-е-е-ерт! – Сэвен протягивает Крису кулак, но папа так на него зыркает, что он дает заднюю.

– Ладно, Стандартный Крис, – продолжает папа. – Спортзал, ринг, следующая суббота, ты и я.