Но это была неправда. Я ждала, что его накроют воспоминания, как это случалось с остальными, и чуть было не протянула руку, уверенная, что он бросит мне ракушки. Может, ощутив их вес на ладони, я наконец что-нибудь вспомню.

— Я, конечно, слышал, что ты похожа на маму, но это уже чересчур!

Хотя прозвучало это не слишком ностальгично, я улыбнулась и поблагодарила его.

— У меня тут фургон на парковке, можем пойти поболтать, — сказал он.

Я напряглась. Живот заныл, в глазах потемнело.

Я вжалась в песок, но все же выдавила из себя как можно строже:

— Кто вы вообще такой?

— Я Фред.

— Впервые слышу.

Я отвернулась к океану и стала смотреть, как на берег обрушиваются волны.

Чем дольше я в них вглядывалась, тем громче они шумели, тем ближе накатывали. Когда волна коснулась носков моей обуви, я встала.

Я осталась одна, как и хотела, но на душе было прескверно.

Мне чего-то не хватало.

Ана, подумала я. Нет, это глупо. Ана — не моя.

Мне нужны были тепло, музыка и запах домашней выпечки.

Передо мной расступались машины; последние лучи света дожидались, пока я отворю входную дверь и поднимусь наверх.

— Дедуль! — закричала я. — Мне нужен пирог! Срочно!

Но ни в гостиной, ни в столовой его не оказалось. В кухне тоже никого: на плите и в духовке пусто.

— Дедуль?

Я замерла, вслушиваясь в тишину. Тихо.

Наверно, он не дома, — подумала я, но все же дошла до двери его кабинета.

И тут я его увидела.

Трудно было поверить, что он все-таки здесь, у себя за столом. Дымящаяся сигарета в хрустальной пепельнице, ручка в руке, невидящий взгляд в пустоту.

— Дедуль?

— Не вовремя.

Даже голос его звучал иначе.

— Прости, — сказала я, попятившись.

Потом пошла и уселась на красный диванчик. Я хотела выслушать лекцию — о чем угодно. О правильных названиях кофеен. О двуличности монашек. О различии плотской и платонической любви.

Я хотела сидеть с ним за одним столом и случайно сталкиваться коленями. Хотела, чтобы он рассказал мне о маме.

Наступила ночь, а он так и не вышел из комнаты. Не приготовил ужин. А я сидела на диванчике совершенно неподвижно, пока у меня не затекла спина и не занемели ступни. Пришлось встать, чтобы разогнать кровь. В конце концов я умылась и отправилась в свою комнату в той части дома, где, кроме меня никто никогда не бывал.

Глава восемнадцатая

— Марин, — зовет она. — Пожалуйста, поговори со мной.

Кажется, я надолго замолчала и даже не заметила.

— Я скучаю по нему, — шепчу я.

Не ожидала, что скажу именно это. Оно само вырвалось. Я даже не знаю, правда ли это. Иногда я по нему скучаю, а иногда — нет.

Мейбл придвигается поближе.

— Знаю, — говорит она. — Знаю. Но ты пытаешься мне что-то сказать. И я хочу послушать.

Ее коленка почти касается моей. Она больше не боится близости. Теперь мы знаем, что можем обниматься всю ночь без каких-либо последствий. Я любила ее, но былое уже не вернуть. Ни костра на пляже. Ни поцелуев. Ни жарких ласк. Ни пальцев в волосах. Но, может быть, я могу вернуть другое — те времена, когда все было проще, когда мы с Мейбл были просто лучшими подружками и дедушка был вполне себе милым.

Я хочу рассказать ей все, но пока не могу. Слова застревают в горле.

— Расскажи мне что-нибудь, — прошу я.

— Что?

— Что угодно.

Расскажи мне о тепле.

Расскажи о пляже.

Расскажи о девочке, которая живет со своим дедушкой; о доме, полном обыкновенной любви; о доме без призраков. О муке на руках, о сладком аромате выпечки. Расскажи, как девочка с дедушкой стирают вещи друг для друга и оставляют стопки чистого белья в гостиной — но не потому, что таят какие-то секреты, а потому что так у них заведено. У них — простых, бесхитростных и настоящих.

Однако не успевает Мейбл раскрыть рот, как я выдавливаю:

— Все это было обманом.

Она придвигается ближе, мы соприкасаемся бедрами. Она берет меня за руки так, как обычно делала на пляже, так, будто я замерзла и она хочет меня согреть.

— Что было обманом?

— Он, — шепчу я.

— Не понимаю, — говорит она.

— У него в спальне оказался чулан. И в нем была его настоящая жизнь. Там было столько всякого…

— Всякого чего ?

— Я нашла его письма. Он сам их писал. Ставил ее имя, но писал все сам.

— Марин, я не…

Глава девятнадцатая

АВГУСТ

Я проснулась от того, что Дедуля ушел. Щелчок двери, шаги вниз по лестнице. Я выглянула в окно и увидела, как он заворачивает за угол, направляясь в магазин, или к Бо, или в любое другое место, где он пропадал во время своих прогулок по району.

Я опять уснула и только после одиннадцати встала и пошла в душ. Вымывшись, сварила на завтрак несколько яиц и оставила в миске парочку для Дедули. Сделала себе чай и положила второй пакетик в его чашку, чтобы он просто залил его кипятком, когда вернется. Затем почитала на диване, а позже вышла на улицу. Остаток дня я провела в парке Долорес с Беном и Лейни: бросала собаке мяч, смеялась вместе с Беном, вспоминала то, что мы пережили за последние семь лет. Потом мы привязали Лейни к столбу рядом с любимой такерией[26] Бена и из окна наблюдали, как всякие хипстеры останавливаются ее погладить.

— Как ты будешь жить без всего этого? — спросил Бен, когда мы принялись за буррито. — В Нью-Йорке вообще есть мексиканская еда?

— Честно? Без понятия.

Я вернулась домой после восьми и сразу ощутила тишину.

— Дедуль? — крикнула я, но, как и прошлым вечером, он не ответил.

Его дверь была закрыта. Я постучала и подождала. Ничего. Машина стояла перед домом. Я спустилась в подвал проверить, не стирает ли он, но машинка молчала.

На кухне в миске так и лежали яйца, которые я для него сварила, а в кружке — сухой чайный пакетик.

Оушен-Бич. Я поищу его там.

Я взяла свитер и вышла на улицу. Небо стремительно темнело, и когда я пересекала шоссе Грейт-Хайвей, меня ослепили фары машин. Я побежала по песку к дюнам. Песколюбка царапала лодыжки, над головой летали птицы. Я не глядя миновала знак, предупреждающий об опасности, на который никто никогда не обращал внимания, хоть опасность эта была самой что ни на есть настоящей.

Я думала о Дедулиных намокших брюках, о его тощем теле, о крови на платках. Было уже темно, и отчетливо я видела только воду. Жаль, поблизости не было никого из маминых друзей — но даже опытные серфингисты не плавают в сумерках.

По пляжу прогуливались несколько компаний и парочка одиноких собачников. Никаких стариков. Я пошла обратно.

Вернувшись домой, я принялась колотить по Дедулиной двери.

Тишина.

От паники все плыло перед глазами.

Ряд взлетов и падений… Легкое качание между верным и ошибочным…

Это мое подсознание надо мной издевается. Я устроила истерику на пустом месте. Дедуля постоянно уходит из дома — да и я все лето где-то пропадала, — так почему же он должен сейчас сидеть тут и ждать меня?

Я припала к его двери.

— Дедуль! — заорала я.

Я кричала так громко, что он бы точно проснулся, если бы спал. Но ответом была лишь тишина.

Я попыталась убедить себя, что все хорошо. Пошла на кухню и поставила кастрюлю с водой на плиту. Он вернется еще до того, как вода закипит. Я бросила в кастрюлю макароны и включила таймер. Не пройдет и десяти минут. Растопила немного масла. Я не была голодна, но все равно намеревалась съесть пасту — ведь, пока я буду сидеть за столом, он точно зайдет в дом и окликнет меня по имени.

Часы тикали. Я ела очень медленно. Однако тарелка опустела, а Дедуля так и не появился. Я не понимала, что происходит, но пыталась понять. Не хотела плакать, но все равно плакала.

Я взяла телефон и позвонила Джонсу, стараясь унять дрожь в голосе.

— He-а, — сказал Джонс. — Не видел его со вчера. Мы собирались встретиться завтра.

Я позвонила Бо.

— Покер только завтра вечером, — напомнил он.

Я вернулась к Дедулиной двери. Я колотила по ней с такой яростью, что чуть не снесла с петель, хотя понимала, что нужно просто повернуть ручку.

Но вместо этого я снова взяла телефон. Ответил Хавьер.

— Ты везде посмотрела? — спросил он.

— Везде, кроме его комнаты. У него закрыта дверь.

Хавьер замолчал. Я расслышала в этой паузе его недоумение.

— Открой ее, Марин, — наконец сказал он. — Давай же, открой.

— А что, если он там! — спросила я совсем тихо.

— На дорогах пробки, но мы примчимся как можно скорее…

— Я одна. — Я даже не понимала, что говорю.

— Я позвоню в полицию. Они, скорее всего, приедут раньше нас. Просто подожди. Мы скоро будем. Откроем дверь вместе. Мы уже выезжаем.

Я не хотела заканчивать разговор, но он положил трубку, и я осталась стоять с трясущимися руками перед закрытой дверью. Я отвернулась к противоположной стене, на которой висел мамин снимок. Я нуждалась в маме.

Я сняла фотографию со стены, чтобы получше ее разглядеть. Вытащила из стеклянной рамки. Может, я смогу что-нибудь вспомнить, если подержу снимок в руках? Может, почувствую ее рядом?

Я пошла к журнальному столику и опустилась перед ним на колени; отогнула маленькие металлические зажимы. Потом подняла картонку и увидела пожелтевший оборот фотографии, на котором рукой Дедули была сделана подпись: «Голубка на Оушен-Бич, 1996». На секунду у меня все поплыло перед глазами. Меня сковал холод.

Может, это мой разум все усложняет. Может, «Голубка» — это все равно что «солнышко» или «моя хорошая» — ласковое словечко, которым можно называть кого угодно.

Впервые в жизни я сама открыла его дверь.

И вот я у Дедули в кабинете. За все пятнадцать лет, что я жила в этом доме, я никогда сюда не заходила. Одна стена была сплошь заставлена полками, а на них громоздились бесчисленные коробки с письмами. Я потянулась к одной из них трясущимися руками. На конверте стоял наш адрес. Но почерк был Дедулин.

Я раскрыла конверт.

«Папочка, — говорилось в письме, — горы сегодня особенно красивые. Когда ты приедешь в гости? Хотя бы ненадолго! Марин ходит в школу, у нее свои друзья. Ты вполне можешь оставить ее одну на пару недель».

Я остановилась. Взяла следующее письмо, адресованное Клэр Дилейни из Колорадо. Без штампа — значит, оно так и не было отправлено. Развернула: «Ты же знаешь, я не могу. Не сейчас. Но скоро. Очень скоро».

Я взяла другую коробку писем, и все они — от него — ей, от нее — ему. Все написаны его почерком. Написаны много лет назад.

Я пыталась читать, но перед глазами все расплывалось.

Я услышала вдалеке вой сирен. Прошла из кабинета в спальню.

Здесь пахло чаем и сигаретами. Здесь пахло им. Кровать заправлена, вокруг все чисто. Я впервые подумала о том, как же несправедливо, что я ни разу тут не бывала. Как несправедливо, что все это время была отрезана от него.

Дверца шкафа была приоткрыта, свитера на полках аккуратно сложены. Я выдвинула ящик комода и увидела рубашки, которые стирала для него пару дней назад. В маленьком ящике лежали носовые платки. Я что-то искала, но не могла понять, что именно.

Сирены завывали все громче. А потом я увидела ее. Старенькое кресло с бархатной обивкой стояло возле неприметной двери.

Я отодвинула его. Повернула ручку.

За дверью оказалось помещение — что-то среднее между шкафом и комнатой. Внутри было темно, но я разглядела свисающую с потолка цепочку и потянула ее. Свет озарил вещи моей матери. Они хранились там, словно в музее, — в прозрачных пакетах с лавандовыми саше и бирками «рубашки», «шорты и брюки», «нижнее белье и купальники», «платья», «обувь». «Документы из школы», «записки и письма», «плакаты и сувениры», «книги и журналы». Одну стену полностью занимали ее фото. На ней не было ни свободного сантиметра — везде ее снимки, которые он мне никогда не показывал. Вот она — маленькая девочка в кружевном воротничке. Вот — подросток в рваных джинсах. Девушка в купальнике и гидрокостюме. Молодая мать с ребенком на руках — со мной на руках.

Сирены смолкли. В дверь постучали.

— Полиция! — раздался снизу крик.

На этих снимках мама казалась незнакомкой. Я не знала, где сейчас Дедуля, но понимала, что больше не хочу его видеть. Никогда.

Должно быть, входная дверь с грохотом поддалась.

Должно быть, они поднялись по лестнице.

Должно быть, звали хозяев дома.

Но никто не торопил меня, пока я рассматривала вещи. Никто ничего не сказал, когда я повернулась к полкам с одеждой и взяла пакет с биркой «платья». Я открыла его, просто чтобы проверить свою догадку, и увидела темно-зеленую ткань. Она заструилась точно так же, как в тот день, когда он показывал мне платье Голубки и не позволял до него дотронуться.

Я бросила платье на пол. Обернулась.

Позади стояли два полицейских и наблюдали за мной.

— Вы Марин Дилейни?

Я кивнула.

— Нам поступил звонок, что вам нужна помощь.

Мое тело отяжелело от горя, сердце впервые переполнила ненависть.

Они ждали, когда я хоть что-нибудь скажу. И я попросила:

— Увезите меня отсюда.

* * *

— Мы поедем в участок, — сказал один из полицейских.

— Точно не хочешь захватить свитер? — спросил другой.

Я помотала головой.

— Извините, что так, — сказал он, когда я залезла на заднее сиденье за железной решеткой. — Нам недалеко ехать.

В участке они усадили меня на стул. Принесли стакан воды, потом еще один. Оставили одну, потом вернулись.

— Вы замечали за ним странное поведение? — спросил один из полицейских.

Я не знала, что ответить. Он вел себя как Дедуля.

Они ждали.

— Что значит «странное поведение»?

— Прости, милая. Ты хочешь немного передохнуть? Нам просто надо собрать как можно больше фактов…

— Давайте перейдем к следующему вопросу, — встрял другой полицейский. — Ты не знаешь, страдает ли твой дедушка от каких-либо психических заболеваний?

Я рассмеялась.

— Вы же видели ту комнату.

— А были еще какие-то признаки?

— Он думал, что друзья подсыпают яд ему в виски, — сказала я. — Так что да.

Я физически не могла заговорить о письмах. Они остались там, и полицейские сами могли бы их прочитать, если бы захотели.

— Почему ты решила, что твой дедушка пропал?

Что значит «пропал»? Что значит «решила»? Я думала только о струящейся зеленой ткани платья. О вареных яйцах, к которым никто не притронулся. О тайной комнате и фотографиях. О чае, кофе и сигаретах. О заправленной постели. О паре тапочек. О тишине. О тысяче его секретов.

— Думаю, у него рак, — сказала я. — Я видела кровь на его платках.

— Рак, — повторил полицейский и записал себе.

Я заглянула к нему в блокнот. Он записывал все, что я говорила, будто в моих ответах был хоть какой-то смысл, будто они могли помочь отыскать правду.

— Кровь на платках, — сказала я. — Вы это тоже запишете?

— Конечно, милая, — ответил полицейский и аккуратно вывел эти слова.

— У нас есть пара свидетелей, которые видели, как пожилой мужчина заходит в воду на Оушен-Бич, — произнес другой — и, наверно, я это уже и так знала. Океан, должно быть, с легкостью подхватил его и унес прочь. Я это уже и так знала, но в ту секунду все во мне окаменело, будто это я умерла. — Наша поисковая бригада уже там, пытается его найти. Но если на пляже был все-таки он, то с его исчезновения прошло уже восемь часов.

— Восемь часов? Который час?

Единственное окно кабинета выходило в коридор. Снаружи, наверно, было уже светло.

— В приемной тебя ждут двое людей. Мистер и миссис Валенсуэла.

Я представила, как вода проглатывает Дедулю. Ему, наверно, было очень холодно. Никакого гидрокостюма. Только тоненькая футболка и голые руки. Пергаментная кожа, синяки и царапины.

— Я очень устала, — сказала я.

— Уверен, они отвезут тебя домой.

Я хотела никогда больше его не видеть. И теперь не увижу. И все же — как я могу зайти в наш дом, если Дедули там теперь уже нет? Меня охватило чувство глухой черной безысходности.

— Лучше я поеду на такси, — ответила я хрипло.

— Кажется, они очень о тебе беспокоятся. Они уже давно там сидят…

Наверно, ему было холодно.

Наверно, он плакал.

— Мы вызовем тебе такси, милая, если ты так хочешь.

Глава двадцатая

— Я не совсем понимаю, — говорит Мейбл. — Голубка была твоей мамой?

— Голубка была моей мамой. Ее посылки — это вещи, которые он все это время хранил. А все ее письма он писал себе сам. Пишешь письмо — получаешь письмо.

— Разве ты бы не догадалась, если бы увидела его почерк на конвертах?

— Я никогда не видела конвертов. У меня даже не было ключа от почтового ящика.

— А-а, — отвечает Мейбл. — Ладно.

— Все мамины вещи были у него. Мои фотографии, ее фотографии. У него в чулане оказался долбаный музей, а он никогда ничего мне не показывал. Я могла бы многое о ней узнать. Вся наша жизнь была обманом. Он был обманом.

Мейбл уже не растирает мне ладони, а просто сжимает их.

— Но ведь это из-за горя, верно? Он был настоящим. Просто, похоже, сердце у него было разбито.

Было ли? Я думала, он никогда мне не врет. Думала, что знаю его, но он оказался чужаком. А как можно оплакивать чужака? И если я любила человека, которого вовсе никогда не было, то как тогда он может умереть? Вот какие мысли лезут мне в голову, когда я начинаю думать. Я зажмуриваюсь. Я хочу темноты и покоя, но сквозь веки проникает свет.

— Умер ли он вообще? — спрашиваю я шепотом и слышу не свой голос, а лишь жалкое его подобие. Мне чертовски страшно это произносить. Безумная мысль, от которой я становлюсь похожей на него. — Я же точно не знаю, умер ли он.

— Эй, — говорит Мейбл. — Посмотри на меня.

— Они сказали, что он утонул. Но тела так и не нашли. Разве тело может просто так исчезнуть?

— Посмотри на меня, — повторяет Мейбл, но я не могу. — Посмотри на меня.

Я смотрю на швы джинсов. Смотрю на ворс ковра. Смотрю на свои дрожащие руки, которые вырвала у Мейбл, и думаю, что схожу с ума. Как Дедуля, как бедная затворница — жена мистера Рочестера, как та женщина-волчица из соседней комнаты в мотеле.

— Марин, он умер, — говорит Мейбл. — Все это знают. Мы знаем, что он утонул в океане. Об этом писали в газете. Неизвестно только, как это случилось.

— Но как можно знать наверняка?

— Мы знаем, — отвечает она. — Мы просто знаем.

Мы просто знаем. Мы просто знаем.

— Но неужели так это и бывает?

— Да.

— Но волны, — говорю я. — Отлив…

— Да. Но течение может схватить и унести очень далеко. Можно удариться о скалы или попасть к хищникам.

— Ты уверена?

— Да, уверена.

— Но вдруг те, кто якобы видели его, на самом деле видели кого-то другого?

Она не отвечает.

— Было темно, — говорю я.

Она молчит. Потом наконец произносит:

— Марин.

— Было очень темно Ты же же знаешь, как там бывает темно.

Глава двадцать первая

АВГУСТ

Ты живешь и думаешь, что тебе многое нужно. Любимые джинсы и свитер. Теплая куртка с искусственным мехом. Телефон, музыка, любимые книги. Тушь. Чай «Ирландский завтрак» и капучино из кофейни «Катастрофа». Нужен выпускной альбом, все эти постановочные снимки со школьных танцев записки подброшенные друзьями в шкафчик. Нужен фотоаппарат, полученный на шестнадцатилетие, и самодельный гербарий. Нужны тетрадки со всем, что ты выучила и не хочешь забыть. Нужно одеяло — белое с черными ромбами. Нужна подушка, потому что только на ней ты нормально высыпаешься. Нужны журналы, которые обещают сделать тебя еще лучше. Нужны кроссовки, сандалии, ботинки. Дневник с оценками за ту четверть, когда у тебя были все пятерки. Выпускное платье, сверкающие сережки, подвески на изящных цепочках. Нужно нижнее белье, светлые и темные лифчики. Ловец снов над кроватью. Десятки, сотни ракушек в стеклянных банках.

Такси ждало меня перед полицейским участком.

В аэропорт, сказала я беззвучно.

В аэропорт, — повторила я вслух, и машина тронулась.

Ты думаешь, что тебе все это нужно.

А потом уезжаешь лишь с мобильным, кошельком и маминой фотографией.

Глава двадцать вторая

АВГУСТ

Я плохо помню дорогу до аэропорта. Я подошла к билетной стойке и сказала, что у меня забронирован билет.

— Вы знаете номер рейса?

Я помотала головой.

— Назовите, пожалуйста, свое имя по буквам.

Но я не могла вспомнить ни единой буквы. Я вытерла ладони о джинсы.

В участке полицейские спросили: «Ты точно не знаешь, где он?»

«Я спала, когда он ушел».

— Мисс? Пожалуйста, продиктуйте свое имя по буквам.

— Извините, — сказала я. — Я не могу.

«Извините, — сказала я. — Я сварила ему яйца, но он их так и не съел».

— Я вижу бронь на имя Марин Дилейни. Из аэропорта Сан-Франциско в аэропорт Ла-Гуардия[27]. Только она на двадцать третье число.

— Мне надо улететь раньше.

«Вижу, что ты расстроена», — сказал полицейский.

— Сейчас посмотрим, можно ли найти вам место на сегодняшний рейс, — ответила она. — Только придется доплатить.

Я достала карточку.

* * *

В Нью-Йорке меня поглотила жара. Всю мою жизнь жаркие дни охлаждал океанский бриз, а тут даже на закате воздух был густой и неподвижный.

В аэропорту я села на автобус. Я не знала, куда еду, но это было не важно. Я просто смотрела в окно до тех пор, пока не увидела в сумерках неоновую вывеску мотеля: «Дом вдали от дома». Я нажала кнопку, чтобы выйти на следующей остановке, — и только в вестибюле поняла, что это место для жизни не предназначено. Надо было уйти, но я все равно добрела до стойки.

— Вам восемнадцать есть? — спросил администратор.

— Да, — ответила я.

Он смерил меня взглядом.

— Давайте документы.

Я протянула ему водительские права.

— Сколько ночей?

— Я съеду двадцать третьего.

Он провел моей картой по терминалу, кивнул и выдал ключи.

Я поднялась по лестнице и дошла по коридору до комнаты 217. Проходя мимо соседнего номера, я вздрогнула: за окном стоял мужчина и пялился наружу.

Я повернула ключ и вошла в комнату.

Спертый воздух. Тошнотворный запах. Нет, даже хуже.

Я попыталась распахнуть окно, чтобы впустить воздух, но оно приоткрылось лишь на несколько сантиметров, да и воздух снаружи был все еще жарким и вязким. Жесткие, чем-то перепачканные занавески; ковер — в пятнах и проплешинах; дырявое одеяло. Я положила на стул фотографию, кошелек и телефон.

В соседней комнате завыла женщина и прекращать не собиралась. Этажом ниже на полную громкость включили мыльную оперу. Где-то что-то разбилось.

Вероятно, какие-то номера здесь снимали и обычные люди, у которых была просто черная полоса в жизни, но в моем крыле жили сломленные, и среди них я чувствовала себя своей.

Было уже поздно, а я за целый день так ничего и не съела. Удивительно, что я вообще испытывала голод, — но в животе урчало, поэтому я вышла в закусочную напротив. Я села за столик, как велела табличка при входе, и заказала тосты с сыром, картошку фри и шоколадный коктейль, опасаясь, что ничто не сможет заполнить пустоту внутри.

Обратно я возвращалась в кромешной тьме. Я спросила у служащей мотеля, найдется ли у них зубная щетка. Она ответила, что ее можно купить в аптеке через дорогу, но потом протянула забытый кем-то новый дорожный набор, все еще упакованный в пленку. В нем оказались маленькая щеточка и крохотный тюбик с пастой. Я прошла мимо соседа — он по-прежнему смотрел в окно.

Пока я умывалась, мне показалось, будто я слышу, как Дедуля напевает песенку, но когда выключила кран, все было тихо.

Потом я вышла из номера и постучала в соседнюю дверь.

Открыл мужчина, смотревший в окно.

У него были впалые щеки и воспаленные глаза. Раньше я старалась держаться от таких типов подальше.

— Я хочу вас кое о чем попросить, — сказала я. — Если вдруг увидите у моей двери пожилого мужчину, вы могли бы постучать мне в стену?

— Конечно, — ответил он.

И я уснула, зная, что он следит.

Три ночи спустя я услышала стук у себя над ухом. Интересно, он придет ко мне в крови или уже призраком?..

Снаружи было тихо. Никого. Мой сосед пялился в экран телевизора. Я знала, что он уже долго не двигался с места. Это не он стучал. Может, крыса где-то в стенах. Может, кто-то сверху. Может, просто показалось. А может, он все-таки решил явиться ко мне после смерти.

Я слышала его пение каждый раз, когда включала кран, поэтому перестала подходить к раковине.

До переезда в общежитие оставалось шесть дней. Я купила в аптеке пятилитровую канистру с водой для питья и чистки зубов. Купила антисептик для рук. Купила пачку белых футболок и упаковку белого белья. Купила детскую присыпку для своих засаленных волос.

Я заказывала гороховый суп.

Омлет.

Кофе.

Расплачивалась банковской картой.

Оставляла на чай восемнадцать процентов.

Говорила: «Спасибо».

Мне говорили: «До вечера».

«Увидимся утром».

«Блюдо дня — вишневый пирог».

Я говорила: «Спасибо».

Говорила: «До скорого».

Смотрела направо, потом налево.

Переходила улицу.

Включала телевизор. «Судья Джуди». Закадровый смех. Always, Dove, «Мистер Пропер».

Откидывала одеяло, не обращая внимания на пятна; заползала под него, как крыса в стену; ворочалась, чтобы устроиться поудобнее; заставляла себя лежать смирно; заставляла закрыть глаза.

— Все в порядке, — говорила я себе.

И шептала:

— Тс-с-с.

Глава двадцать третья

— Поехали со мной, — говорит Мейбл.

Я уже закончила свой рассказ. Мы сидим на полу друг против друга, прислонившись спинами к кроватям. Я должна испытывать облегчение, потому что впервые все рассказала, но не испытываю. Пока. Может, утром все изменится.

— Обещаю, что прошу в последний раз. Поехали всего на несколько дней.