— То есть, напротив ложи номер семнадцать. Джеймс, сможете организовать билеты?

Вообще, Надежда Николаевна заметила, что ее тезка была какой-то нервозной, и на всякий случай решила не спускать с нее глаз.

— Без проблем. Утром позвоню Майку Гибсону, рефери клуба.

– Без проблем! – Евгений обошел здание сбоку и раздвинул кусты, за которыми оказалось полуподвальное окошко с запыленным, разбитым стеклом.

— Отлично. И ещё, вы должны научиться пользоваться вот этими маленькими карманными радиотелефонами, они называются «уоки-токи». Только учтите: их использование незаконно. — Жан-Пьер вынул четыре миниатюрных радиотелефона и передал три из них Стивену. — Вопросы есть?

Опустившись на колени, он осторожно запустил руку в дыру, отодвинул шпингалет и открыл окно.

Все одобрительно зашумели. План Жан-Пьера выглядел безукоризненно.

– Видно, что ты уже не первый раз пользуешься этим окном! – проговорила Надежда номер один.

— Примите мои поздравления, — сказал Стивен. — Мы неплохо начали. Ну а что скажешь ты, Робин?

Евгений ничего ей не ответил, нырнул в окно и тут же выглянул:

Робин отчитался о проделанной работе за последние две недели. Он доложил о встрече со специалистом-гастроэнтерологом и объяснил токсический эффект антихолинэстеразных препаратов[22].

– Давайте, дамы, полезайте, я вас здесь приму!

— Задача довольно сложная: нам придётся набраться терпения и ждать подходящего момента. Всё время, пока Меткаф в Монте-Карло, мы должны оставаться в постоянной готовности.

– Не нужно, – отказалась Надежда номер два. – Я уж как-нибудь сама…

— А где мы остановимся в Монте-Карло? — спросил Джеймс. — Обычно я останавливаюсь в «Метрополе». Но на этот раз лучше держаться от него подальше.

И действительно она самостоятельно пролезла в окно и спрыгнула на пол. Надежда Николаевна же, к стыду своему, воспользовалась предложением Евгения, тут же в очередной раз дав себе слово со следующего понедельника заняться спортом.

— Все в порядке, Джеймс, с двадцать девятого июня по четвёртое июля у нас забронированы номера в «Отель де Пари». Однако до этого нам всем придётся несколько раз побывать на операциях в больнице св. Фомы.

Евгений включил предусмотрительно захваченный фонарь, и спутники огляделись.

Компаньоны сверили сроки и согласовали встречи.

Они стояли в просторном сводчатом подвале с вымощенным кирпичом полом. Возле стен были составлены ящики с целыми и битыми зеркалами и каким-то полуистлевшим бумажным хламом.

— Вот «Краткое пособие по медицине» Хьюстона. — Робин раздал каждому по экземпляру книги. — Изучите разделы по рваным ранам и ушибам. Я не хочу, чтобы кто-то из вас выпадал из образа, когда мы будем в белых халатах. Ты, Стивен, через неделю приедешь на Харлей-стрит на интенсивные медицинские курсы, чтобы в нужный момент выглядел совершенно неотличимо от настоящего врача.

Робин интуитивно почувствовал, что Стивен со своим академическим мышлением сможет вобрать все основное за очень краткий период времени, поэтому и выделил его.

Евгений, светя перед собой фонарем, уверенно пересек подвал и подошел к лестнице. Женщины последовали за ним, причем Надежда Николаевна ненавязчиво пропускала свою тезку вперед, чтобы наблюдать за ней.

Они поднялись по скрипучим, подгнившим деревянным ступеням. Каждый шаг сопровождался громким скрипом, который нарушал застоявшуюся, как болотная вода, тишину старинного особняка. Надежда почувствовала себя неуютно, ей казалось, что старый дом следит за ней, как живое недоброе существо. Один раз она даже оглянулась, потому что физически почувствовала, как кто-то сверлит взглядом спину. Но тут же рассердилась на саму себя – да кто тут может быть? Если только крысы, вон там в углу кто-то громко шуршит…

— Жан-Пьер, ты целый месяц каждый вечер будешь посещать игорный клуб и досконально изучишь игру в баккара и блэкджек, а также научишься играть, ничего не проигрывая в течение нескольких часов. Купи «Энциклопедию азартных игр» Питера Арнольда — она тебе поможет. Джеймс, тебе придётся научиться водить в часы пик небольшой фургон и на следующей неделе приедешь на Харлей-стрит — потренируемся вместе.

Надежда Николаевна в этом смысле была необычной женщиной, она не боялась крыс. Не то чтобы она их любила, но относилась спокойно, во всяком случае, вид хвостатого грызуна не приводил ее в первобытный, мистический ужас, она вполне могла удержаться от визга и потери сознания.

Глаза у компаньонов округлялись от изумления все больше и больше. Если они справятся с этим планом, то справятся и с чем угодно другим. Робин заметил растерянность на их лицах.

Наконец они поднялись на первый этаж и оказались вроде бы в знакомом холле с египетскими статуями, но что-то здесь было не так, как прежде, что-то неуловимо изменилось. Казалось, даже статуи, эти каменные стражи особняка, стали больше и страшнее и со скрытой угрозой смотрели на людей, нарушивших их покой.

— Не волнуйтесь, — сказал он, — моей профессией тысячу лет занимались знахари. Люди никогда не спорят, когда сталкиваются с подготовленным человеком, а тебе, Стивен, предстоит стать именно подготовленным.

– Сигнал идет оттуда! – Евгений показал на коридор, ведущий в глубину особняка.

Стивен согласно кивнул. Учёные тоже могут быть наивными, как и все люди. Именно так он попался с акциями «Проспекта ойл».

– Значит, туда нам и нужно идти! – проговорила Надежда Николаевна с напускной бодростью.

— И не забывайте, — напомнил Робин, — примечание Стивена внизу тридцать третьей страницы досье: «Мы должны научиться думать как Харви Меткаф».

Робин сообщил ещё некоторые подробности о процедурах, а затем двадцать восемь минут отвечал на всякие каверзные вопросы. Наконец Жан-Пьер воскликнул:

Ее тезка выглядела совсем расклеившейся.

— Я-то думал, что мой план никто не побьёт, но план Робина просто гениален! Если правильно рассчитать время, то удачи нам понадобится совсем немного.

– Зачем мы сюда пришли? – пробормотала она вполголоса, ни к кому не обращаясь.

Чем ближе подходила его очередь, тем все больше Джеймсу становилось не по себе. Он уже пожалел, что принял приглашение на обед и даже сам уговаривал остальных согласиться на предложение Стивена. Хорошо, что его способностей хватит хотя бы на роли, отведённые ему в первых двух операциях.

– Чтобы найти Виталия, ты не забыла? – напомнила ей Надежда Николаевна.

— Ну, джентльмены, — подвёл промежуточный итог Стивен, — вы оба великолепно справились с заданием, но мой план потребует от вас ещё больших усилий.

– Он вообще-то не Виталий, он Сережа… – призналась вторая Надежда, и голос ее дрогнул.

Стивен, подробно описывая свои успехи за последние две недели, изложил суть плана. В присутствии профессора все почувствовали себя студентами. Стивен говорил преподавательским тоном, но не специально, а, скорее, как и многие профессора, по привычке, избавиться от которой он не мог даже в кругу друзей. Он извлёк учебный план на семестр после пасхальных каникул и объяснил, как проходит учёба в Оксфордском университете, какова роль канцлера, вице-канцлера, секретаря и казначея университета. Как и Жан-Пьер, он вручил компаньонам по карте Оксфорда, на которой были тщательно отмечены пути от Шелдонского театра к колледжу Линкольн, а оттуда — к отелю «Рэндолф», и на всякий случай вариант плана, если Харви Меткаф, несмотря на систему одностороннего движения, всё-таки захочет воспользоваться автомобилем.

Евгений взглянул на нее неодобрительно, но промолчал.

– Ну, значит, мы сюда пришли, чтобы найти твоего Сережу!

— Робин, ты подробно изучаешь обязанности вице-канцлера во время «Энкении». Празднование проходит несколько не так, как в Кембридже: праздник-то один, но каждый университет празднует его по-своему. Особое внимание обрати на маршруты, то есть куда он может отправиться в этот день, и вызубри назубок его привычки. Я договорился, чтобы на заключительный день празднования для вас всех в отеле «Линкольн» оставили по номеру. Жан-Пьер, ты изучаешь обязанности секретаря университета и осваиваешь альтернативный маршрут на карте, так, чтобы вы с Робином ни разу не столкнулись. Джеймс, тебе — обязанности казначея университета, изучи, где находится его кабинет, с какими банками он имеет дело и как обналичивает чеки. Маршруты казначея в день праздника ты должен знать, как тропинки в поместье отца. У меня будет самая лёгкая роль: я буду играть самого себя, только под другим именем. Хорошенько выучите, как обращаться друг к другу, и на девятой неделе семестра, во вторник, проведём генеральную репетицию в костюмах. В университете будет относительно спокойно. Вопросы есть?

– Похоже, что он не совсем мой, – пробормотала Надя номер два. – Точнее, совсем не мой! Вы как хотите, а не верю я, что он собирался со мной поделиться деньгами. Он сбежал бы, а меня подставил этим самым, из «Рубикона»!

Воцарилась тишина, но это была почтительная тишина. Каждый чётко отдавал себе отчёт, что операция Стивена может потребовать посекундного хронометража и, возможно, им придётся несколько раз прорепетировать все предполагаемые случайности. Но, как они все больше и больше убеждались, этот план тоже был вполне реальный.

– Точно ты этого пока не знаешь, – неуверенно возразила Надежда. – А зачем тогда ты его ищешь?

— Теперь о скачках в Аскоте. Все очень просто. Все, что мне потребуется, — это чтобы Жан-Пьер и Джеймс находились в помещении для участников скачек. Следовательно, понадобятся два билета для членов клуба. Можно их организовать, Джеймс?

– Хочу в глаза ему посмотреть, если найду.

— Стивен, ты имеешь в виду значки? — переспросил Джеймс.

Они пошли по коридору, по которому уже проходили не один раз, – и снова Надежду не оставляло чувство, что особняк следит за ними недобрым пристальным взглядом. Кроме того, ей казалось, что с прошлого посещения этот коридор изменился. В одном месте появилась дверь, которой не было раньше… в другом месте, наоборот, исчезла роспись на стене… окно было не в том месте, где прежде…

— Да, — ответил Стивен. — И, кроме того, кто-то должен послать из Лондона телеграмму. По идее, придётся тебе, Робин.

Надежда списала эти изменения на ошибки памяти и прибавила шагу.

— Не возражаю, — согласился Робин.

Евгений, следуя сигналу, уверенно шел по коридору, повернул направо…

О подробностях операции Стивена расспрашивали почти целый час. Всем хотелось понимать поставленные перед ними задачи так же ясно, как и он сам.

И опять у Надежды возникло четкое ощущение, что прежде этого поворота не было. Она взглянула на Евгения и заметила в его глазах такую же неуверенность, такое же сомнение. Видно, ему тоже казалось, что здесь что-то не так.

Только Джеймс не задавал никаких вопросов: его мысли продолжали где-то блуждать в надежде, что, может, он провалится сквозь землю. В какой-то момент он даже пожалел, что встретил Энн, хотя она-то не виновата. И на самом деле, он не мог дождаться, когда же снова увидит её. Что он скажет, когда они…

— Джеймс, очнитесь! — строго сказал Стивен. — Мы все ждём.

Внезапно Надежде Николаевне послышались какие-то легкие, едва слышные шаги за спиной. Она оглянулась, но никого не увидела. Да, такое на крыс не спишешь. Вспомнив, как в прошлый раз приняла занавеску за привидение маленькой девочки, она почувствовала, что на нее вдруг пахнуло холодом, словно из глубокого подвала.

Три пары глаз в упор посмотрели па него. Компаньоны очень напоминали червонный, бубновый и пиковый тузы. А сам-то был ли он трефовым тузом? Совершенно расстроенный, Джеймс налил себе ещё виски.

Евгений вдруг остановился, попятился, внимательно огляделся по сторонам и проговорил:

— Ах ты, великосветский пустозвон! — возмутился Жан-Пьер. — Разумеется, план ты не придумал, да?

– Телефон определенно где-то здесь. Уровень сигнала максимальный.

— Ну, на самом деле, я много думал… но у меня ничего не получилось.

Они стояли в пустом коридоре. Рядом не было никаких дверей.

— Никудышный, нет, хуже, чем никудышный, — высказался Робин.

Джеймс пытался пробормотать в ответ что-то бессвязное, но Стивен прервал его:

– А телефон еще включен? – спросила Надежда, у которой мелькнула одна мысль.

— Джеймс, послушай меня внимательно. Следующая наша встреча состоится здесь ровно через двадцать один день. К тому времени мы все должны знать наши планы назубок. Одна ошибка может погубить все. Это понятно?

– Конечно. Иначе мы не смогли бы его засечь.

– Ну так набери его!

Джеймс кивнул, преисполнившись решимости не подвести.

– И правда, как я не сообразил! – смущенно проговорил Евгений и набрал номер.

— И что ещё, — так же твёрдо добавил Стивен, — твой план должен быть готов для рассмотрения. Надеюсь, это тоже понятно?

— Да, — удручённо пробормотал Джеймс.

Тут же из-за левой стены послышался жизнерадостный мотив телефонного звонка. Звучала незабвенная «Мурка».

— Есть ещё вопросы? — спросил Стивен. Вопросов не было.

– Он здесь! – оживилась Надежда и, подойдя к стене, осветила ее своим телефоном.

— Хорошо. А теперь давайте ещё раз полностью проработаем все три операции.

Послышались вялые протесты, но Стивен не обратил на них никакого внимания:

При прямом свете стала видна узкая щель. Евгений достал складной нож, вставил его в щель и провел снизу вверх. Примерно в метре от пола лезвие встретило сопротивление – видимо, в этом месте на потайной двери был замок. Евгений надавил, отжимая язычок замка, раздался щелчок, и дверь открылась. Из-за нее дохнуло могильным холодом, мелодия телефонного сигнала стала громче.

— Не забывайте, мы выступили против человека, который не привык к поражениям. Второго шанса у нас не будет.

Евгений все еще стоял на пороге, к чему-то приглядываясь. Надежда в нетерпении отодвинула его, заглянула за дверь – и увидела маленькую темную комнату без окон, а в ней лежащего на полу, не подающего признаков жизни человека.

В течение последующих полутора часов компаньоны снова оговорили все детали каждой операции в порядке их очерёдности. Первая — Жан-Пьер две недели в Уимблдоне; вторая — Робин в Монте-Карло и третья — Стивен во время и после Аскота.

Приглядевшись к нему, она с трудом узнала Виталия, точнее, Сергея, но как он изменился! Бледный как полотно. Под глазами темнели лиловые круги. Он даже заметно похудел. Голова его была откинута к плечу, так что хорошо было видно горло, на котором…

Когда они наконец поднялись из-за стола, было уже поздно, и все очень устали. Сонные, они стали расходиться, каждый своей дорогой, унося несколько домашних заданий, которые необходимо было приготовить к следующей встрече. Через пятницу они договорились встретиться в операционной больницы св. Фомы.

На горле мужчины были отчетливо видны две небольшие запекшиеся ранки. Следы от клыков?

Надежда помотала головой, чтобы избавиться от наваждения. Вот еще! Что за мистика!

8

Она помедлила в испуге – уж больно странно выглядел мужчина, затем шагнула к нему, но тут ее оттолкнула тезка. Вторая Надежда кинулась к Сергею, наклонилась над его бесчувственным телом и запричитала:

Следующие двадцать дней были очень напряжёнными для всех. Непросто в совершенстве овладеть планами других и отшлифовать свой собственный. В пятницу компаньоны в первый раз встретились в больнице св. Фомы. Можно было считать, что знакомство с операционной прошло вполне успешно, если бы Джеймс устоял на ногах. В обморок его поверг даже не вид текущей крови — ему оказалось достаточно увидеть сверкающий скальпель. Но и у этого происшествия была своя положительная сторона: Джеймсу вновь удалось избежать объяснения, почему его план до сих пор не готов.

– Миленький, да что же с тобой сделали? Да кто с тобой такое сотворил?

На следующей неделе Стивен был чрезвычайно занят: он проходил на Харлей-стрит ускоренный курс в одной весьма специфической области медицины, причём на достаточно высоком уровне.

Надежда вспомнила, как только что ее тезка на чем свет ругала своего приятеля, считала, что он ее бросил и сбежал с деньгами… Как переменчиво женское сердце!

Джеймс провёл несколько часов, разъезжая на стареньком фургончике по запруженным машинами улицам от больницы св. Фомы до Харлей-стрит. Так он готовился к последнему экзамену в Монте-Карло, который, по его предположению, должен оказаться намного проще. Также он съездил в Оксфорд и постарался разобраться, как работает казначей университета мистер Кастор, изучая его обычные маршруты.

Сергей не шевелился и не подавал никаких признаков жизни, так, может, он уже… мертвый?

Жан-Пьер, после двухдневного ожидания, заплатив за счёт Меткафа двадцать пять долларов, стал заграничным членом самого престижного лондонского игорного клуба «Кларемон». Там он проводил вечера, наблюдая, как праздные богачи играют в баккара и блэкджек, иногда поднимая ставки до тысячи долларов. Через три недели Жан-Пьер рискнул отправиться в казино «Голден Наггет»[23], где ставки редко превышали пять фунтов. К концу месяца он наиграл уже пятьдесят шесть часов, но так осторожно, что его проигрыш был минимальным.

Как ни странно, покойников Надежда Николаевна тоже не боялась, повидала их в своей богатой приключениями жизни, пожалуй, больше десятка. Поэтому прежде всего она решила удостовериться, покойник перед ней или просто человек без сознания.

Украдкой бросив взгляд на Евгения, она заметила, что тот застыл соляным столбом и не мигая смотрит на противоположную стену. Проследив за его взглядом, Надежда в первую очередь заметила раму. Потемневшую от времени, массивную, резную. Черные деревянные ветки на ней переплетались, как живые. И казалось, будто сейчас на этих ветвях распустятся черные цветы, а черные птицы защебечут.

Главной заботой Джеймса оставался его личный вклад в их общее дело. Но чем больше он старался придумать план, тем меньше у него получалось. Он снова и снова перебирал все немногочисленные идеи, даже когда на большой скорости гонял по Лондону. Однажды вечером, поставив фургончик в гараж и пересев в «альфа-ромео», Джеймс отправился на квартиру к Энн. По дороге он мучительно решал вопрос, можно ли доверить ей их общую тайну.

В середине рамы не было ни картины, ни иконы. Просто темное пространство. Матовое, без малейшего проблеска и такого черного цвета, что Надежда содрогнулась. Ей казалось, будто она смотрит в очень глубокий колодец, в котором и дна-то нет.

В это время Энн готовила особый ужин для Джеймса, прекрасно отдавая себе отчёт, что он не просто любит вкусно поесть, а принимает изысканную пищу как должное. Аромат домашнего гаспачо[24] разносился по всей квартире, и винный соус был уже почти готов. В последнее время Энн стала замечать, что избегает заказов вне Лондона: ей совсем не хотелось расставаться с Джеймсом, пусть даже на короткий срок. Также в ней крепло чувство, что он, пожалуй, единственный мужчина, с которым она с удовольствием провела бы ночь. Но пока он не предпринимал никаких попыток оказаться где-либо, кроме её столовой.

Джеймс принёс вино «Бон Монти Руж» 1971 года, — его погреб быстро пустел, но молодой лорд все же надеялся, что до окончания их операции вина хватит, хотя и понимал, что автоматически теряет право на возвращение своих денег, пока не внесёт лепту в виде собственного плана.

Внезапно раздался нежный хрустальный звон, как будто звякнули друг о друга два бокала. А потом Надежда почувствовала странное головокружение. Темнота в раме, казалось, притягивала ее, засасывала… и сквозь эту темноту начало проступать какое-то лицо.

В длинном чёрном платье, мягко окутывающем её стройную фигурку, Энн выглядела потрясающе. Она была без макияжа и без драгоценностей, только тяжёлый узел волос блестел в свете свечей. Ужин удался на славу, Энн, такая дразнящая в чёрном платье… Она немного нервничала и даже просыпала кофе, когда готовила две крохотные чашечки крепкого напитка. О чём она думала? Джеймсу совсем не хотелось испортить их отношения нежеланным ухаживанием. Он больше привык быть обожаемым, чем любить самому. Он привык к лести, привык к тому, что обычно вечер заканчивался в постели с девушкой, при виде которой в холодном ясном свете утра он покрывался мурашками. Энн волновала его совершенно по-другому. Он хотел быть рядом с нею, держать её в объятиях, любить её. Но больше всего он хотел, чтобы она осталась с ним и утром.

Надежда Николаевна вздрогнула, встряхнула головой и торопливо отвела взгляд от темноты в раме. Потом тихонько тронула Евгения за рукав, но он не шелохнулся. Тогда Надежда поняла, что это более чем серьезно, и больно ущипнула его за предплечье, стараясь при этом смотреть в пол, а не в бездонную темноту в резной раме. Евгений вот посмотрел – и что? Стоит, как столб, и двинуться не может…

– Да очнись ты! – Надежда с размаху двинула его кулаком в бок, да еще и под коленку пнула.

Убирая посуду со стола, Энн, казалось, избегала его взгляда. Затем они сели у камина — с бокалами бренди и Линой Хори, которая пела «Я прекрасно обхожусь без тебя». Обхватив колени руками, Энн сидела на полу у ног Джеймса и глядела в огонь. Он нерешительно протянул руку и погладил её волосы. На секунду Энн замерла, а затем, запрокинув голову, обняла его за шею и притянула к себе. Он отозвался, наклонившись вперёд и касаясь её щеки и носа губами, обхватил её лицо ладонями, нежно поглаживая пальцами её уши и шею. От её кожи струился тончайший аромат жасмина, а приоткрытые, блестящие в отблесках огня губы улыбались ему. Он поцеловал её, и его руки соскользнули на её тело, мягкое и лёгкое под его ладонями. Джеймс нежно провёл пальцами по её груди и сел рядом на пол, прижимаясь к ней всем телом. Его руки бесшумно скользнули к ней за спину, расстёгивая молнию платья, которое тут же упало на ковёр. Не сводя с неё взгляда, Джеймс поднялся и быстро разделся. Взглянув на его обнажённое тело, Энн застенчиво улыбнулась.

Помогло. Евгений очухался, схватился за ногу и посмотрел на Надежду удивленно.

— Милый Джеймс… — тихонько проговорила она.

Та развернула его спиной к раме и показала на лежащего мужчину.



– Ну-ка, смотри – живой он или покойник?

Потом они лежали, не как любовники, но как влюблённые. Энн положила голову на плечо Джеймсу и рисовала, едва касаясь кончиком пальца, на его волосатой груди.

— В чём дело, Джеймс? Я знаю, что очень застенчива, но это…

– Вроде живой… – неуверенно сказал Евгений, опасливо прикоснувшись к неестественно белой шее Сергея.

— Ты просто прекрасна. Ты сама не знаешь, как ты великолепна. Проблема не в этом… Энн, я должен тебе кое-что рассказать, поэтому просто лежи и слушай.

Надежда номер два по-прежнему только жалостно причитала над своим мужчиной, не делая ничего толкового и разумного, чтобы привести его в чувство.

— Ты женат.

Надежда Николаевна отодвинула ее и для начала вытащила мужчину в коридор – здесь было светлее, не ощущался могильный холод, а главное – не было видно того непонятного, таинственного предмета в раме, который вызывал у Надежды серьезные опасения. Полуживой Сергей, застывший каменным изваянием Евгений, да и сама она почувствовала такое странное головокружение…

— Нет, хуже. — Помолчав, Джеймс закурил и глубоко затянулся. В жизни бывает так, что расскажешь все без утайки, и станет легче. — Энн, дорогая, я, как полный идиот, вложил огромные деньги в афёру, и шайка жуликов украла их. Моя семья ещё ничего не знает об этом, и они страшно расстроятся, когда узнают. К счастью или несчастью, нашлись ещё трое парней, попавших в ту же переделку, что и я, и вот теперь мы пытаемся вернуть свои деньги. Они хорошие ребята, и у них полно блестящих идей, а мне ничего в голову не приходит, как выполнить мою часть договора. Иногда мне кажется, что я так напряжённо думаю, что сойду с ума, и к тому же жаль терять сто пятьдесят тысяч фунтов. Ты — единственное, что в последний месяц сохраняет мне разум.

– Не спи, замерзнешь! – Она толкнула Евгения в коридор, затем проверила пульс у лежащего.

— Джеймс, начни сначала и помедленнее, — попросила Энн.

Джеймс рассказал всю историю с «Проспекта ойл», начиная со своей встречи с Дэвидом Кеслером в клубе «Аннабель» до приглашения на обед к Стивену Брэдли, при этом объяснив, почему он, как маньяк, разъезжает по городу в часы пик на фургончике. Джеймс утаил одну-единственную подробность — фамилию их потенциальной жертвы, рассудив, что таким образом не до конца нарушит клятву.

Пульс был, но очень слабый и неровный. По телу то и дело пробегала судорога.

Энн глубоко вздохнула:

Надежда пару раз хлопнула Сергея по щекам, но он только слабо застонал.

— Даже не знаю, что и сказать. Просто невероятно. Настолько невероятно, что я верю каждому твоему слову.

– Ты что его бьешь? – возмутилась тезка. – Ему и так плохо…

— Знаешь, я вот рассказал тебе и мне стало легче, но я с ужасом думаю, что будет, если мои компаньоны узнают, что я нарушил нашу клятву.

– Ну ты и дура! Я же пытаюсь его в чувство привести…

— Джеймс, ты же понимаешь, что я никому не скажу ни слова. Поверь, мне искренне жаль, что ты вляпался в такую неприятную историю. Можно я тоже подумаю над твоим планом? Может, мне придёт в голову что-нибудь подходящее? И почему мы не можем работать вместе, не рассказывая об этом остальным?

– Это не поможет, – подал голос Евгений. – У него очень большая потеря крови. Давление наверняка понизилось до критических значений. Его непременно нужно отвезти в больницу, сделать переливание крови, ввести кардиостимуляторы…

Джеймс и вправду почувствовал себя гораздо лучше.

Надежда снизу взглянула на Евгения и убедилась, что он полностью пришел в себя.

Энн тихонько погладила его по ноге. Через двадцать минут они погрузились в блаженный сон, придумывая планы, как одолеть Харви Меткафа.

Вторая Надежда вытащила свой телефон.

9

– Ты что делаешь? – Евгений схватил ее за руку.

А в Линкольне, штат Массачусетс, Харви Меткаф готовился к своей ежегодной поездке в Англию. Он собирался вкушать радости жизни в полной мере, не жалея денег. В его планах значились перевод дополнительных средств с «номерных» счётов в Цюрихе на счёт в «Барклейс-бэнк» и покупка ещё одного жеребца из конюшни в Ирландии для своей племенной фермы в Кентукки. Арлин решила на этот раз не сопровождать его в поездке: она не жаловала Аскот, а ещё меньше — Монте-Карло. Таким образом, как бы то ни было, у неё появилась возможность некоторое время побыть в Вермонте с больной матерью, которая до сих пор не испытывала симпатий к процветающему зятю.

– Как что? «Скорую» вызываю! Ты же сам сказал.

Харви справился у своей секретарши, в какой стадии находится подготовка поездки. Правда, необходимости в этом не было, но так уж он привык. Мисс Фиш работала с ним уже двадцать пять лет, с тех самых дней, как он приобрёл «Линкольн траст». Большинство респектабельных служащих уволились сразу или вскоре после появления Харви, но мисс Фиш осталась, лелея в своей непривлекательной груди робкую неувядающую надежду, что когда-нибудь она выйдет замуж за Харви. Ко времени появления на сцене Арлин она стала опытной и полностью преданной ему сообщницей, без которой Харви едва ли действовал бы успешно. Он оплатил её верность соответствующим образом, и она, безропотно проглотив досаду, что место миссис Меткаф заняла другая, осталась.

– Отсюда никак нельзя! Как мы объясним, как сюда попали? Особняк опечатан… Неприятности будут.

– И что же делать? Будем смотреть, как он умирает?

Мисс Фиш уже заказала билет на самолёт до Нью-Йорка и люкс в отеле «Трафальгар» на лайнере «Куин Элизабет-2». От телефона и телекса Харви был отключён только во время путешествия через Атлантику. Штат банка получил инструкции, что связываться с лайнером можно только в крайнем, экстренном случае. По прибытии в Саутгемптон его будет ожидать обычный «роллс-ройс» до Лондона и личный люкс в «Клэриджис», который он считал одним из последних настоящих английских отелей, наряду с «Коннот» и «Браунс», где деньги позволяли ему вращаться среди тех, кого называли аристократией.

– Зачем же? – проговорила Надежда Николаевна. – Давайте, прежде чем вызывать «скорую», вынесем его наружу. Скажем, что ехали мимо и увидели на улице, без сознания… годится? – Она вопросительно взглянула на Евгения.

В Нью-Йорк Харви прилетел в весьма приподнятом настроении: в самолёте он позволил себе пару коктейлей «Манхэттен». На лайнере его приняли, по обыкновению, безукоризненно. Капитан Питер Джексон всегда приглашал пассажиров каюты люкс «Трафальгара» или «Куин Энн» в первый день плавания к себе на обед.

– Годится… надо же что-то с ним делать!

Если учесть, что проживание в люксе стоило 1250 долларов в сутки, то едва ли можно было посчитать подобный жест со стороны компании «Кунард лайн» экстравагантным. С точки зрения Харви, в такие дни он вёл себя идеально, но даже его идеальное поведение поражало большинство наблюдателей своим хамством.

Он подхватил бесчувственное тело под мышки, Надежда Николаевна взяла Сергея за ноги. Вторая Надежда только причитала, охала и путалась под ногами.

Одному из стюардов-итальянцев поручалось организовать для Харви небольшое развлечение, предпочтительно в виде высокой блондинки с большим бюстом. Такса равнялась двумстам долларам, хотя можно было без всяких возражений со стороны Харви поднять планку и до двухсот пятидесяти. При росте сто семьдесят сантиметров и весе сто три килограмма у него было мало шансов самостоятельно подцепить на дискотеке молодую девушку. А если учесть, сколько ему пришлось бы выбросить за обед и спиртное, то в итоге примерно такая сумма и получалась. У мужчин а-ля Харви нет времени на проигрыш или долгое ухаживание, кроме того, они считают, что все в мире имеет свою цену. Так как рейс длился всего пять суток, то стюард был в состоянии занять Харви до отказа, хотя и предполагал, что отправиться в трехнедельный средиземноморский круиз было бы для его клиента непосильно.

С немалым трудом они вытащили Сергея в холл, открыли входную дверь, сорвав печать, и выбрались на улицу. Немного отойдя от особняка, положили жертву на траву, прислонив к дереву, и только тогда разрешили второй Надежде вызвать «скорую помощь».

Днём Харви обычно читал рекомендованные ему литературные новинки, а также немного плавал в бассейне по утрам и занимался изнурительными физическими упражнениями в спортивном зале после обеда. За дни пребывания на теплоходе он сбрасывал пять килограммов, что было приятно, однако пребывание в «Клэриджис» обычно возвращало эти килограммы ещё до его отъезда в Штаты. К счастью, костюмы ему шил Бернард Уэзерилл с Дувр-стрит, Мейфэр, и шил их так, благодаря таланту и безупречному вкусу, что Харви выглядел хорошо сложенным, а не откровенно толстым. И это было самое меньшее, что можно было ожидать, отдавая за костюм триста фунтов.

– Адрес какой? – она прикрыла трубку рукой. – Они точный адрес требуют.

Когда пятые сутки подходили к концу, Харви снова был более чем готов к пребыванию на суше. Женщины, физические упражнения и свежий морской воздух полностью оживили его и помогли сбросить вес. Правда, по его мнению, в весе он потерял, по большей части, в последнюю ночь, которую провёл с индианкой, — «Кама Сутра» выглядела просто справочником бойскаута.

– Да не знаю я! – с досадой отозвался Евгений.

Одним из удобств настоящего богатства является то, что выполнение чёрной работы всегда можно поручить другому. Харви уже не помнил, когда в последний раз упаковывал или распаковывал чемодан. Когда теплоход пришвартовался у океанского терминала в Саутгемптоне, Харви совсем не удивился, что все уже уложено и готово для таможенного досмотра, — стодолларовая купюра старшему стюарду, казалось, притянула людей в белых форменных куртках из всех уголков лайнера.

– Скажи – старый развалившийся дом позади лютеранского кладбища! – посоветовала Надежда.

Как ни странно, такой адрес диспетчера удовлетворил, и он принял вызов.

Харви нравилось, как проходило прибытие в Саутгемптон. Он любил англичан как нацию, хотя и опасался, что никогда не сумеет понять их: создавалось впечатление, что они всегда готовы позволить всему остальному миру наступать им на любимые мозоли. После Второй мировой войны они потеряли свои колониальные владения, ни один американский бизнесмен не посчитал бы это достойным выходом из сложившейся ситуации. В конце концов, Харви отказался от попыток вникнуть в английский метод вести дела, когда увидел, что творилось во время резкого падения фунта стерлингов в 1967 году. Этой конфиденциальной информацией мог воспользоваться любой паршивый спекулянт в любой точке мира. Сам Харви ещё во вторник утром узнал, что Гарольд Вильсон готов девальвировать фунт в любой момент после семнадцати часов по Гринвичу в пятницу, когда Банк Англии закроется на выходные. В четверг об этом знали даже младшие клерки «Линкольн траст». И неудивительно, что за несколько последующих дней «Старая дама с Треднидл-стрит»[25] была изнасилована и ограблена приблизительно на полтора миллиарда фунтов. Харви частенько думал, что, если бы англичане оживили руководящие структуры своих финансовых организаций и внесли поправки в налогообложение, они стали бы богатейшей страной. Но вместо этого они превращались в нацию, которую, по утверждению журнала «Экономист», арабы могли бы купить за доходы от трехмесячной добычи нефти. Флиртуя с социализмом и сохраняя манию величия, британцы, похоже, обрекли себя на превращение во второстепенное государство. Но тем не менее они по-прежнему нравились Харви.

«Скорая» приехала на удивление быстро, учитывая, в каком глухом месте района они находились.

Он сошёл на берег с деловым видом. Харви так и не научился расслабляться, даже на отдыхе. Да, он мог позволить себе дня четыре не заниматься делами, но, если бы ему пришлось дольше остаться на борту «Куин Элизабет-2», наверное, он стал бы вести переговоры о покупке судоходной компании «Кунард». Как-то раз, на Аскоте, Харви познакомился с президентом «Кунард» Виком Мэтьюсом и был немало удивлён, слушая, как тот разглагольствует о престиже и репутации компании. Харви ожидал, что Мэтьюс похвастается балансом «Кунард», потому что, хотя престиж тоже был важен, сам он прежде всего сообщал другим, сколько он стоит.

– Мы рядом были! – сообщил медик, хотя никто его об этом не спрашивал.

Таможенный досмотр прошёл, как всегда, быстро. В европейских турне Харви никогда не возил с собой что-то серьёзное, что требовало бы декларирования. Поэтому после проверки двух чемоданов от Гуччи остальные семь пропустили без досмотра. Шофёр распахнул перед ним дверцу белого «роллс-ройса». Из Хэмпшира в Лондон автомобиль промчался чуть более, чем за два часа, что дало Харви возможность немного отдохнуть перед обедом.

– Мы тоже случайно мимо проходили, – поспешно проговорила Надежда, пока ее тезка не наболтала лишнего. – Смотрим, а он тут лежит… на траве…

Альберт, старший швейцар «Клэриджис», встал навытяжку и лихо откозырял, когда автомобиль замер у подъезда. Он давно знал Харви и понимал, что тот, как обычно, приехал на Уимблдон и Аскот. И теперь каждый раз, открывая дверцу лимузина, Альберт будет наверняка получать свои пятьдесят пенсов. Харви не видел разницы между десятипенсовыми и пятидесятипенсовыми монетками — той самой разницы, которая так понравилась Альберту с самого начала введения десятичной системы валюты в Британии[26]. Более того, по окончании Уимблдонского турнира, если американец выигрывал одиночные соревнования, Харви всегда давал Альберту пять фунтов. Какой-нибудь американец неизменно выходил в финал, Альберт же всегда ставил на его соперника и так или иначе выигрывал. И Харви, и Альберт любили азартные игры, только тратили на них разные суммы.

– Случайно? – переспросил медик и как-то странно взглянул на Надежду.

Альберт распорядился, чтобы багаж Харви отнесли в королевские апартаменты. В разное время года этот номер занимали король Греции Константин, принцесса Монако Грейс и император Эфиопии Хайле Селассие — все с намного большими правами, чем Харви. Но Альберт считал, что ежегодное пребывание в «Клзриджис» Меткафа было более гарантированным, чем этих высокопоставленных особ.

Вообще, и этот медик, и сопровождавший его санитар выглядели довольно подозрительно – мертвенно бледные, с впалыми щеками и темными кругами под глазами, они то и дело щурились, как будто им мешал свет телефона, который держал Евгений.

Королевские апартаменты занимают второй этаж отеля, куда можно попасть, поднявшись по роскошной изогнутой лестнице или в просторном лифте с диванчиком. Поднимаясь наверх, Харви всегда пользовался лифтом, но вниз спускался по лестнице. «Иногда полезно и по лестницам пройтись», — убеждал он себя. Сами апартаменты состоят из четырех помещений: небольшой гардеробной, спальни, ванной и изысканной гостиной с видом на Брук-стрит. Мебель и картины создают атмосферу викторианской Англии, и только телефон и телевизор нарушают эту иллюзию. Гостиная достаточно велика, чтобы в ней можно было устраивать коктейли или — в случае глав государств — званые вечера. Только на прошлой неделе Генри Киссинджер принимал здесь Гарольда Вильсона. Даже сама мысль об этом не давала Харви спокойно дышать, словно он приблизился к ним наяву.

– В лицо не свети, – недовольно сказал санитар, отмахиваясь, – взяли тоже моду…

Приняв с дороги душ и переодевшись, Харви просмотрел почту и телексы из банка. Ничего важного не было. Перед тем, как спуститься в ресторан, он ненадолго вздремнул.

Надежда решила, что у ребят конец смены и они просто устали, оттого такие мрачные и бледные.

В большом фойе играл обычный струнный квартет, музыканты которого напоминали беженцев из Венгрии. Харви даже узнал их. Он уже достиг того возраста, когда перемены раздражали. Администрация отеля, учитывая, что средний возраст их постояльцев был за пятьдесят, поступала соответственно. Метрдотель Франсуа провёл Харви к его излюбленному столику.

Врач уверенно ощупал больного, проверил пульс и слегка поморщился, увидев две ранки на шее.

Харви заказал салат с креветками, бифштекс и бутылочку «Мутон Кадэ». Изучая содержимое тележки со сладостями, он не обратил внимания на четырех молодых людей, обедавших в алькове в дальнем конце зала.

– Всегда одно и то же, – пробормотал он сквозь зубы так тихо, что расслышала его одна Надежда. Затем влил в рот больного несколько капель резко пахнущей жидкости из пузырька темного стекла.

От своего столика Стивен, Робин, Жан-Пьер и Джеймс отлично видели Харви Меткафа. В свою очередь, Харви, чтобы увидеть их, пришлось бы сначала согнуться пополам, а затем откинуться назад.

— Не совсем то, что я ожидал, — поделился впечатлением Стивен.

Больной пошевелился, веки его дрогнули, глаза открылись.

— Немного растолстел по сравнению с фотографиями в наших папках, — добавил Жан-Пьер.

– Дорогой, как ты? – кинулась к нему Надежда номер два.

— После всех наших тренировок трудно поверить, что перед нами настоящий Меткаф, — заметил Робин.

– Ты кто? – прошипел он непослушными губами.

— Настоящий подонок, — произнёс Жан-Пьер, — и к тому же благодаря нашей глупости на миллион долларов богаче.

– Я Надя, ты узнаешь меня?

Джеймс промолчал. Он всё ещё был в немилости после бесплодных усилий разработать свой план и оправданий на их последней встрече. Хотя компаньоны вынуждены были признать, что, куда бы они ни приходили с ним, их везде отлично обслуживали. «Клэриджис» тоже не стал исключением,

– В первый раз вижу, – твердо ответил больной.

— Завтра открытие Уимблдона, — произнёс Жан-Пьер, — интересно, кто выиграет первый раунд?

Она вскрикнула, но санитар ловко оттеснил ее в сторону.

— Конечно, ты, — встрял Джеймс в надежде смягчить язвительные высказывания Жан-Пьера по поводу слабых усилий благородного лорда.

Медики сноровисто уложили Сергея на складные носилки и закатили в свою машину.

— Выиграть мы можем только твой раунд, Джеймс, если когда-нибудь увидим план.

Джеймс опять угрюмо замолчал.

– Куда вы его повезете? – спросила Надежда. – В дежурную?

— Хочется сказать, что, хотя Меткаф и крупный мужчина, по идее мы сможем реализовать твой план, Робин, — заметил Стивен.

– Нет, в специализированную, – сообщил медик. – Клиника Святой Вальпургии, тут недалеко.

— Если он не умрёт от цирроза печени раньше, чем нам представится эта возможность, — ответил Робин. — Стивен, а что ты теперь, когда увидел его, думаешь об оксфордской операции?

– Я с вами! – вскинулась вторая Надежда.

— Пока ничего не могу сказать. Вот прощупаю его в Аскоте, тогда станет ясно. Надо послушать, как он говорит, присмотреться к нему в обычной обстановке, настроиться на него. А все это невозможно, пока мы сидим за столиками в противоположных углах ресторана.

– Оставь меня в покое, женщина! – четко выговорил больной и отключился.

— А вдруг у нас нет времени в запасе? Возможно, завтра в этот же час мы будем знать все, что нам надо… а возможно, окажемся в центральном полицейском участке Вест-Энда, — сказал Робин. — Может, нас вообще снимут со старта, не говоря уж о получении главного приза.

– Что? Это – твоя благодарность? Так ты мне решил отплатить за все хорошее?

Осушив большой бокал «Реми Мартен» V.S.O.P., Харви вышел из-за стола, сунув старшему официанту новенькую хрустящую фунтовую купюру.

– Дама, не мешайте транспортировать больного! – нахмурился врач. – Он обескровлен, низкое давление, а вы тут отношения выясняете. Отойдите от машины!

— Вот гад какой! — с чувством произнёс Жан-Пьер. — И так противно, когда понимаешь, что он украл наши деньги, но просто унизительно видеть, как он их тратит.

– Да везите вы его хоть к дьяволу! Знать его больше не хочу!

Четвёрка собралась уходить: цель их экскурсии была достигнута. Стивен расплатился по счёту, методично прибавив сумму к списку текущих расходов. Затем, стараясь не привлекать к себе внимания, они по одному покинули отель. Только Джеймсу было трудно уйти незаметно: все — и официанты, и прислуга — говорили ему: «До свидания, милорд».

– Как скажете, – ответил санитар, захлопнув дверцу машины, и посмотрел как-то странно.

Харви прогулялся по Беркли-сквер, не заметив, как высокий молодой человек при его приближении юркнул в дверь цветочного магазина Мойзеса Стивенса. Харви не мог отказать себе в удовольствии спросить у полицейского дорогу к Букингемскому дворцу, просто чтобы сравнить его реакцию с реакцией нью-йоркского копа с кобурой на бедре, стоящего облокотившись о фонарный столб и жующего резинку. Как сказал Ленни Брюс, когда его депортировали из Англии: «Ваши свиньи намного лучше наших свиней». Да, Харви любил Англию.

Надежде от такого взгляда стало неуютно и зябко. Захотелось на дачу к теплой печке. И чтобы чай горячий, и варенье мамино черносмородиновое.

Вернувшись около полуночи в отель, Харви принял душ и лёг в постель — на огромную двуспальную кровать с великолепными свежими льняными простынями. В «Клэриджис» для него не найдётся женщины, а если найдётся, то его теперешнее пребывание здесь станет последним разом, когда он смог поселиться в королевских апартаментах в период Уимблдона или Аскота. После пяти суток, проведённых на лайнере, спальня немного покачивалась, и она не успокоится ещё пару ночей. Но это обстоятельство не мешало ему спать, совершенно ни о чём не беспокоясь.

«Завтра утром непременно поеду, – подумала она, – встану пораньше и поеду…»



Глеб Николаевич Клюквин сидел в своем кабинете и думал о том, что его ждет. Ему было чудно и странно – это был кабинет его отца, пока тот управлял своей фабрикой. А потом Николая Прохоровича разбил апоплексический удар… Это случилось в тот день, когда необъяснимым образом пропала его любимая, единственная внучка Лялечка.
Она пропала ночью из закрытого особняка – и больше никто ее не видел. У Лялиного отца, старшего сына Николая Прохоровича и Глебова брата Бориса, тоже после этого опустились руки, и Глебу пришлось встать за штурвал семейного корабля. Он справился, стекольная фабрика продолжила работать, дела пошли даже успешнее, чем прежде… пока не наступил роковой семнадцатый год.
Тогда казалось, что все пойдет прахом.
По городу на повозках и автомобилях разъезжали революционные матросы и большевики в кожаных куртках, нагрянули они и на фабрику Клюквиных. Глеба Николаевича арестовали и уже хотели расстрелять как буржуя и эксплуататора, но за него пришли просить рабочие с фабрики. Оно и понятно, ведь они не видели от Клюквиных ничего, кроме хорошего. Хозяева построили и содержали для своих работников больницу, несколько школ для их детей, богадельню для неимущих стариков.
Как ни странно, чекисты выслушали рабочих и отпустили Клюквина. С тех пор он числился на фабрике главным инженером и председателем заводского комитета, но делал то же, что и прежде, – руководил всем. Под его руководством фабрика продолжала работать даже в самое тяжелое время – в восемнадцатый и девятнадцатый годы.
Потом жизнь начала понемножку выправляться, а когда власти объявили новую экономическую политику, Глеб Николаевич выдохнул и поверил, что все еще может наладиться.
Однако сегодня ему позвонил старый знакомый, как и он, из бывших, и сказал, чтобы Глеб все бросал и уезжал как можно дальше.
– Иначе тебя заберут!
Глеб хорошо помнил восемнадцатый год и тюрьму ЧК и очень не хотел испытать это снова. Но и бросать свою привычную, налаженную жизнь, фабрику, которой он отдал столько лет и столько труда, тоже было тяжело.
Размышляя об этом, внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд.
Глеб поднял голову. В кабинете, разумеется, никого не было. Никого, кроме него. Но на стене напротив стола висело зеркало. То самое, которое он много лет назад привез из Италии.
Отцу это зеркало чем-то не понравилось, и он велел убрать его в кладовую. Но когда Глеб занял отцовский кабинет, то приказал повесить зеркало здесь – оно напоминало ему о славных деньках, проведенных в Венеции, и где-то в глубине души рождало надежду, что то время еще может вернуться.
Вокруг зеркала ходили смутные слухи, но Глеб не был суеверен и на эти слухи не обращал внимания…


10

Утром Надежда проспала, а когда поняла, что на раннюю электричку она все равно опоздала, то стала собираться не спеша. На кухне ее настиг звонок матери. Мать была ранняя пташка, небось уже с шести утра на огороде наломалась.

Проснувшись в половине восьмого — он никак не мог избавиться от этой привычки, — Харви позволил себе маленькую роскошь на отдыхе — заказал завтрак в постель. Через десять минут в номер вошёл официант с тележкой, на которой стояли: половинка грейпфрута, яичница с беконом, тост, дымящийся чёрный кофе, вчерашний номер журнала «Уолл-стрит джорнэл» и свежие номера «Таймс», «Файненшл таймс» и «Интернешнл геральд трибюн».

Так и оказалось. Мать грозно заявила, что у нее от тяжелой работы разламывается спина и что если Надежда в течение двух дней не привезет ей «Биофон», то застанет только ее хладный труп.

Харви не мог представить себе, как бы он жил во время европейских поездок без «Интернешнл геральд трибюн», известной среди профессионалов как «Триб». Эта единственная в своём роде газета издавалась в Париже и являлась совместной собственностью «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». И хотя единственный ежедневный тираж её составляет всего сто двадцать тысяч экземпляров, газету не печатали, пока не закрывалась Нью-Йоркская товарная биржа. Таким образом, американцам в Европе ничто не мешало спать спокойно. Когда в 1966 году «Нью-Йорк геральд трибюн» закрылась, Харви был среди тех, кто посоветовал Джону X. Уитни продолжить выпускать «Интернешнл геральд Трибюн» в Европе. И опять он не ошибся. «Интернешнл геральд трибюн» поглотила свою соперницу «Нью-Йорк таймс», которая никогда не пользовалась настоящей популярностью в Европе. С этого времени газета приобретала все большую и большую известность.

Надежда прекрасно слышала, как где-то рядом играет музыка и лает соседская собака, и поняла, что мать не лежит на диване, а гуляет по участку. Кроме того, голос у нее был бодрый и сердитый, а в тот единственный раз, когда мать увезли в больницу с аппендицитом, она говорила едва слышно. Но все равно, мама есть мама, поэтому Надежда чувствовала себя виноватой. Но что она могла сделать?

Без всякой надежды на успех она снова позвонила Муське и – о чудо! – эта разгильдяйка взяла трубку.

Харви привычно пробежался по списку котировок товарной биржи в «Уолл-стрит джорнэл» и «Файненшл таймс». Сейчас его банк держал очень незначительное число акций. Как и Джим Слейтер в Англии, Меткаф подозревал, что индекс Доу-Джонса будет понижаться, и поэтому оставил у себя только активы, в ликвидности которых был почти абсолютно уверен, такие как южноафриканские золотые акции и некоторые другие тщательно отобранные ценные бумаги, относительно которых он получал сведения по собственным каналам. Из денежных операций на таком неустойчивом рынке он занимался только «короткими» продажами доллара и покупкой золота: доллар он поймал на пути вниз, а золото — на пути вверх. В Вашингтоне уже ходили слухи, что президент Соединённых Штатов рекомендовал министру финансов Джорджу Шульцу с конца этого года или с начала следующего разрешить гражданам США покупку золота на открытом рынке. В течение последних пятнадцати лет Харви и так покупал золото: единственное, что президент сделал для него, так это избавил от нарушения закона. Харви придерживался мнения, что, когда американцам разрешат свободно покупать золото, цена на этот драгоценный металл станет снижаться, настоящие деньги можно будет сделать, только пока спекулянты ожидают повышения. Харви собирался избавиться от золота задолго до его появления на американском рынке. Как только президент снимет запрет, заниматься золотом станет невыгодно.

– Муся, – наученная горьким опытом, Надежда осторожно подбирала слова, – это ты?

Харви изучил рынок металла в Чикаго. В прошлом году на меди он сорвал неплохой куш благодаря конфиденциальной информации, которую он получил от одного африканского посла. Кстати, посол разболтал эту информацию многим людям. Харви нисколько не удивился, когда прочитал, что посла отозвали на родину и расстреляли.

– Ой, Надежда, как хорошо, что ты позвонила! – бурно обрадовалась Муська. – Я как раз собиралась сама звонить. Представляешь, дельфины – это просто чудо, они мне так помогли, совершенно очистили мою память. Вот просто совсем! Теперь в голове стало так легко!

Харви не удержался и проверил курс акций компании «Проспекта ойл»: они застряли на самой низкой отметке — одной восьмой доллара. О торговле этими акциями не могло быть и речи хотя бы просто потому, что все только продавали их, но никто не покупал. Акции компании «Проспекта ойл» буквально ничего не стоили. Харви язвительно ухмыльнулся и принялся читать спортивную страницу «Таймс».

– Да? – Надежда всполошилась было, что Муська теперь забыла вообще все на свете, но сообразила, что ее-то как-то вспомнила, так что насчет очистки памяти – это обычное, как теперь говорят, разводилово, на которое попадаются только незрелые личности вроде Муськи.

В статье о предстоящем Уимблдонском турнире в качестве фаворита Рекс Беллами называл Джона Ньюкомба, а о восходящей звезде Джимми Коинорсе, только что выигравшем Кубок Италии на открытых кортах, утверждал, что тот является лучшим запасным команды. Британская пресса хотела, чтобы победил тридцатидевятилетний Кен Роузволл. Харви хорошо помнил драматический финал в пятьдесят восемь сетов, разыгранный между Роузволлом и Дробны в 1954 году. Как и большинство зрителей, он болел за тридцатитрехлетнего Дробны, который после трех часов упорной борьбы в конце концов выиграл матч со счётом 13-11, 4-6, 9-7. Харви хотелось, чтобы на этот раз история повторилась и Кен Роузволл выиграл, хотя он чувствовал, что за те десять лет, когда профессионалам запретили выступать на Уимблдонском турнире, звезда популярного австралийца закатилась. Но в любом случае эти две недели — приятный отдых, и победа может достаться если не Кену Роузволлу, то кому-нибудь из американцев.

«Да простят меня дельфины, – тут же подумала Надежда, – я вовсе не хочу обидеть этих очень умных и симпатичных животных».

За завтраком у Харви осталось время быстро просмотреть обзор художественных выставок, что он и сделал, разбросав газеты по всему полу. Изысканная мебель периода регентства, безупречное обслуживание и королевские апартаменты не исправили привычек Харви. Он прошёл в ванную, где побрился и принял душ. Арлин говорила ему, что большинство людей поступают наоборот — сначала принимают душ, а потом завтракают. На что он ответил, что большинство людей и дела делают не так, как он, — и посмотрите, что у них получается.

– Муська, – строго сказала Надежда, прервав Муськин восторженный рассказ о дельфинах и об их тренере, – скажи мне честно, куда ты дела «Биофон»?

По заведённому обычаю, в первое утро Уимблдона Харви отправлялся на Летнюю выставку Королевской академии на Пикадилли, затем посещал наиболее известные галереи Вест-Энда: «Агнюс», «Туутс», «Мальборо», «Вильденштейн» — все они располагались неподалёку от «Клэриджис». Это утро не явилось исключением. Харви был человеком привычек, о чём Команда быстро догадалась.

– «Биофон»? Какой еще «Биофон»?

Одевшись, Харви отчитал прислугу за то, что в баре недостаточно виски, и, спустившись, вышел через вращающуюся дверь на Дэвис-стрит. Он не заметил молодого человека с «уоки-токи» на другой стороне улицы.

«Так я и знала, – обреченно подумала Надежда. – Она его потеряла. Все кончено, мать прервет со мной все отношения, и все знакомые будут дружно меня осуждать как плохую дочь».

— Он вышел из отеля на Дэвис-стрит, — тихо произнёс Стивен в маленький передатчик, — и направляется в твою сторону, Джеймс.

– Ах, «Биофон»… – протянула Муська. – Тут понимаешь, такое дело… Надя, ты сама виновата, ты не пришла на экскурсию…

— Перехвачу его, как только появится на Беркли-сквер. Робин, ты меня слышишь?

– Я не пришла?! – заорала Надежда. – Я не пришла? Да я, как полная дура, торчала в этом особняке Клюквиных, к незнакомым людям приставала!..

— Да.

– Клюквиных? Ты сказала – Клюквиных? – встрепенулась Муська. – Ой, я, кажется, все поняла.

— Свяжусь с тобой, как только увижу его. Оставайся у Королевской академии.

– Рада за тебя, – процедила Надежда.

— Понял, — ответил Робин.

– Ты понимаешь, я перепутала ягоды! – рассмеялась Муська. – Мы должны были идти в особняк купцов Клюквиных, а тут я встретила одну знакомую с мужем из соседнего дома, и она мне говорит, что завтра они едут на экскурсию в бывший дворец графа Малиновского. И, представляешь, он тоже на Васильевском острове находится, правда, в другом конце! Ну, я и перепутала ягоды, там – клюква, тут – малина… А я малину больше люблю, она душистая такая…

Харви обогнул Беркли-сквер и вышел на Пикадилли через Палладианские арки Берлингтон-хаус. С большим неудовольствием он встал в конец весьма разношёрстной очереди, которая черепашьим шагом двигалась мимо Астрономического общества и Общества антикваров. Меткаф не заметил и ещё одного молодого человека, стоявшего у входа в Химическое общество и погруженного в чтение журнала «Химия в Британии». Наконец Харви поднялся по красной дорожке в залы Королевской академии. Купив за пять фунтов сезонный билет — возможно, он захочет прийти сюда ещё три-четыре раза, — Харви провёл остаток утра, разглядывая 1182 картины, ни одна из которых, в соответствии со строгими правилами академии, ещё ни разу не выставлялась нигде в мире. Несмотря на эти правила, комиссии, формирующей выставочный фонд, было из чего выбирать: в её распоряжении имелось более пяти тысяч картин.

– Муська! – Надежда потеряла всякое терпение. – Отвечай, где «Биофон»?

Месяцем раньше, в первый день открытия выставки, Харви купил через агента акварель Альфреда Дэниелса «Палата общин» за 350 фунтов и две картины маслом Бернарда Данстэна, изображавших сценки из жизни английской провинции, по 125 фунтов каждая. Харви считал приобретение на Летней выставке выгодным: даже если ему не захочется оставлять себе все картины, они станут великолепными подарками по возвращении в Штаты. Дэниелс напомнил ему Доури, чью картину он купил в академии двадцать лет назад всего за восемьдесят фунтов: как выяснилось впоследствии, он очень проницательно разместил капитал, вложив деньги в это полотно.

– Ну вот, я же тебе объясняю, а ты все время перебиваешь, – обиделась Муська. – Если тебе неинтересно про дельфинов, то…

Харви специально проверил, есть ли на выставке картины Бернарда Данстэна. Как и предполагалось, их уже раскупили. Данстэн был одним из тех художников, чьи картины всегда распродавались в первые минуты вернисажа. И хотя в день открытия выставки Харви не было в Лондоне, ему не составило труда купить то, что он хотел. Он ставил своего человека в самом начале очереди, и тот, получив каталог, отмечал тех художников, картины которых, по его мнению, Харви мог бы сразу продать в случае ошибки или оставить себе, если они понравятся. Ровно в 10.00, когда открывалась выставка, агент направлялся прямо к столу продаж и приобретал пять или шесть картин из отмеченных в каталоге, ещё до того, как он сам или кто другой, кроме академиков, увидел их. Харви тщательно изучал сделанные агентом приобретения. На этот раз он с удовольствием оставил все картины у себя. Если же в партии находилась хоть одна картина, не подходившая для его коллекции, Харви возвращал её для перепродажи, обещая выкупить её, если не найдётся другой покупатель. За двадцать лет он приобрёл таким способом более сотни картин, вернув всего с десяток, причём они все ушли другим лицам. Харви выработал системы на все случаи жизни.

Надежда заскрипела зубами так громко и яростно, что Муська, кажется, услышала.

В час дня, довольный тем, как прошло утро, он ушёл из Королевской академии. Белый «роллс-ройс» ожидал его во дворе.

– В общем, я попросила эту женщину, ее Ириной зовут, а мужа не знаю как… он почему-то как меня увидит, так сразу отворачивается и торопиться начинает…

— На Уимблдон, — распорядился Харви.

«Как я его понимаю…» – с тоской подумала Надежда.



– В общем, я говорю – ой, как хорошо, передайте моей приятельнице Надежде вот эту коробочку. Она сама к вам подойдет. Ну, Ирина согласилась. А я в спешке собиралась, на звонки не отвечала, и только вчера поздно вечером просмотрела сообщения, а там два от этой самой Ирины. Мол, приятельница ваша, то есть ты, на экскурсию не то опоздала, не то вообще не пришла, и они эту коробку оставили у администратора, потому что таскаться с ней было неудобно, и вообще на следующий день они в отпуск уезжали, так что дел было много.

— Дерьмо! — сказал Робин в микрофон «уоки-токи».

– И дальше что?

— Что-что? — не понял Стивен.

– Да ничего, уехали они в отпуск, а я их соседку встретила, которую они попросили цветы поливать…