– Мы должны воздать ему должное, – сказал Экерли, указывая на Дойи. – Он наш предок. Его народ первым пришёл в эти земли. Знаете, люди говорят, что Америку открыл Христофор Колумб, но это не так.

– Он заблудился, – сказал Дойи.

– Совершенно верно. Колумб был ужасным человеком.

Дойи печально кивнул.

– Ну, – добавил Экерли, – по большому счету, мы все дети.

Когда мы взяли рюкзаки и собрались уходить, Экерли напоследок крепко обнял нас. Вернувшись на тропу, я спросил Дойи, не показалось ли ему странным, что Экерли назвал его «нашим предком». Он только отмахнулся. «На этой земле живет много хороших людей, – сказал он. – Что мне больше всего нравится в этом походе, так это встречи с такими людьми, как Билл». Он не переставал испытывать благоговейный трепет перед той добротой, которую Аппалачская тропа пробуждала в людях. Однажды, когда у него особенно сильно разболелось колено, какой-то хайкер предложил ему помочь донести рюкзак до ближайшего привала. Дойи вежливо отказался, хотя и был тронут до глубины души тем, что совершенно посторонний человек был готов удвоить свою ношу только для того, чтобы облегчить его страдания.

– По-моему, это и есть настоящая магия тропы, – сказал он. – Когда люди бескорыстно помогают людям.

* * *

Тропа, которой перестают пользоваться, со временем исчезает. Однако в послевоенную эпоху, когда американцы начали массово ходить в походы, возникла новая опасность: тропы стали подвергаться чрезмерной нагрузке. Как говорили в 1970-е годы, их «залюбили до смерти». Полчища хайкеров штурмовали горы в тяжелых ботинках, прозванных «вафельными топталками», грубые подошвы которых разбивали тропы и приводили к эрозии почвы. Сильнее всего пострадали самые популярные тропы, поскольку более половины хайкеров пользовались только 10 % троп. В Дымящихся горах, где можно было передвигаться верхом, некоторые из троп стали походить на глубокие траншеи, тогда как на севере, где земля более каменистая, они расширились до сорока футов.

Тогда строители троп начали проектировать так называемые устойчивые тропы, которые сводили к минимуму риск эрозии, обходили чувствительные растения и исключали вероятность загрязнения близлежащих источников воды. К 1990-м годам современные туристические тропы, успевшие к тому времени появиться даже там, где прежде вообще никогда не было никаких троп, начали обретать совершенно новую форму и внутреннюю логику. Возникло понимание, что тропы должны не просто приводить в самые удаленные уголки дикой природы, они при этом не должны наносить вред этой самой природе.

Управление людьми и управление водными ресурсами, как оказалось, являются двумя основными сложностями, возникающими при создании устойчивых троп. К сожалению, решить одну проблему иногда можно только в ущерб другой. Например, строители троп любят делать каменные ступени на крутых склонах, потому что они обеспечивают твёрдую поверхность под ногами и разбивают стекающие с гор потоки воды, замедляя тем самым эрозию. Однако сами хайкеры не жалуют ступени, потому что в горах они выглядят слишком инородно и по ним тяжело подниматься. Поэтому хайкеры предпочитают идти вдоль лестниц, что приводит к усилению эрозии. Чтобы помешать этому, строители ставят с обеих сторон лестниц так называемые гаргульи – крупные зазубренные камни.

Похожая проблема возникает на петляющих под 180 градусов горных тропах, которые специально создаются такими для уменьшения угла наклона тропы и замедления эрозии. Если, оказавшись на одном из таких поворотов, хайкер видит следующий поворот, он почти наверняка срежет путь. Любому строителю троп известна аксиома, что уставший хайкер становится эгоистом. Многие находят эту тенденцию крайне печальной. «Я всегда говорю, что все эти заморочки с „управлением хайкерами“ можно решить, просто избавившись от хайкеров», – пошутил Морган Соммервилль, бывший руководитель бригады строителей троп.

Обнаружив обходную тропу, строители первым делом стараются ее заблокировать, но это не всегда помогает, поскольку при необходимости хайкеры становятся удивительно похожими на воду и в конце концов просачиваются сквозь любые препятствия для того, чтобы не сходить с пути наименьшего сопротивления. Соммервилль рассказал мне о том, как строители недавно пытались отвадить хайкеров от старой полуразрушенной тропы, ведущей к горе Макс-Патч, и для этого установили посреди старой тропы огромный знак, который показывал, где проходит новый маршрут. На всякий случай по обе стороны от знака они даже посадили рододендроны.

– Этого хватило месяца на два-три, – усмехнулся Соммервилль. – Люди просто вырывали самые уязвимые на вид рододендроны и продолжали идти вперёд. Я был там, и видел бесконечную вереницу людей, которые как ни в чем не бывало поднимались на гору по этой тропе. Ну а сам знак, призывавший идти другой дорогой, был кем-то повален.

Профессиональный строитель троп по имени Тодд Бранхам однажды сказал мне, что он бы не задумываясь набросал веток или поставил большой камень в том месте, где у людей может возникнуть желание срезать путь.

– Но если тропа хорошо спланирована, – сказал он, – мне не придется этого делать, потому что люди сами захотят остаться на тропе. Им будет так интересно, что они не захотят сойти с тропы.

Перед строителями троп стоит извечная проблема: как убедить людей делать то, что им следует делать (в интересах общего долгосрочного блага), а не то, что они хотят делать, следуя своим базовым инстинктам (в интересах краткосрочного личного блага)? Работая пастухом, я понял, что самый простой способ изменить траекторию движения группы – это приспособиться к ее желаниям. Бранхам придерживался того же мнения. Например, если люди слышат рев водопада, но не видят тропу, по которой можно до него добраться, они ее прокладывают сами. От подобных импровизированных троп трудно избавиться, потому что они неизбежно притягивают других хайкеров. Умный строитель сам найдёт оптимальный путь к этому водопаду и направит по нему хайкеров. В этом случае хайкеры удовлетворят своё любопытство, не причинив вреда природе.

Чтобы знать все маршруты, по которым можно проложить тропу, строитель должен обладать обширными знаниями о соответствующей территории. Первым делом он изучает карты местности и составляет примерное представление об оптимальном маршруте, после чего проходит по нему пешком. Однажды в Бреварде, Северная Каролина, мне довелось понаблюдать за тем, как эту работу выполняет Бранхам. Сначала он просто прогуливался по местности, оценивая перепады высот и качество почвы, а также прокручивая в голове различные варианты тропы, чтобы найти идеальное решение. (Следя за его перемещениями по склону холма, я невольно вспомнил, что муравьи тоже не сразу определяются с выбором наилучшего маршрута.) Затем он начал размечать будущую тропу, приклеивая полоски оранжевого скотча к веткам деревьев на уровне глаз. Прилепив очередную полоску, он оборачивался, чтобы посмотреть, как она соотносится с остальными метками и прикидывал, какие деревья придётся срубить. Он сравнил этот процесс с игрой в шахматы.

– Ты всегда должен думать на семь ходов вперед. Ты смотришь на эти деревья и думаешь – этих не будет, этих тоже не будет, а это можно обойти.

Внезапно мне пришло в голову, что, кроме человека, ни одно другое животное не додумалось прокладывать тропы подобным образом: вместо того чтобы провести некую ориентировочную линию, которую пешеходы со временем обязательно скорректируют, современные строители троп пытаются заранее найти самый оптимальный маршрут, чтобы ни у кого не возникло желания отклоняться от него. В этом смысле туристическая тропа имеет больше общего с современным шоссе, нежели с древней индейской тропой.



Само строительство тропы со стороны тоже выглядит довольно странно и неестественно. Большую часть времени работы обычно ведутся с использованием довольно примитивного инструмента, называемого пуласки (гибрид топора и тесла), с помощью которых на склонах холмов создаётся узкое и ровное ложе будущей тропы. Однако Бранхам, будучи профессиональным строителем троп на частных землях, приобрёл однотонный скидстир, который позволял ему гораздо быстрее срезать землю на нужную глубину и под нужным углом. Закончив земляные работы, он использовал садовую воздуходувку для того, чтобы засыпать тропу опавшей листвой и ветками, а затем, чтобы уплотнить поверхность, проехал по ней несколько раз на своём мотоцикле Yamaha BW350 87-го года.

На таких диких тропах, как Аппалачская, перед строителями стоит цель, как это ни парадоксально звучит, придавать искусственным объектам максимально естественный вид. Однажды летом я работал волонтером в команде строителей троп под названием «Коннарок» и своими глазами видел, как это делается. Я помогал там строить подпорную каменную стену, которая должна была укрепить особенно крутой склон холма, по которому проходила тропа. На возведение стены ушло три дня изнурительного труда. («Строить подпорную стену – это все равно что собирать пазл, – пошутил один из самых опытных членов нашей команды. – За исключением того, что камни весят по пятьсот фунтов и не подходят друг к другу».) Закончив работы, мы присыпали верхнюю часть стены землей и листвой, так чтобы ни один хайкер при всем желании не смог ее заметить. В этом, по словам Кэтрин Херндон, руководителя нашей команды, и заключается конечная цель нашей работы: создание качественного искусно замаскированного объекта. Один известный строитель троп из штата Мэн, по имени Лестер Кенуэй, был известен тем, что высверливал в скалах отверстия и настолько тщательно загонял в них камни, что многие хайкеры, карабкаясь по его импровизированным лестницам, свято верили, что камни появились там по божьей воле. «Самый большой комплимент, который можно сделать бригаде строителей троп, – писал Вуди Хессельбарт, – это сказать: не похоже, что вы тут сильно перетрудились».

Бентон Маккей однажды сказал: «Аппалачская тропа изначально задумывалась как тропа дикой природы, а не просто как тропа, проложенная в дикой природе». То же самое можно сказать обо всех диких тропах: они являются одновременно грунтовыми дорожками и воплощением дикой природы. В справочниках по строительству троп неизменно подчеркивается необходимость поддерживать «первозданную сущность» тропы. Это больше чем просто вопрос эстетики. Существует принципиальное различие между тропинкой, которая, как говорят строители троп, «легко лежит на земле», и широкой пешеходной дорожкой с перилами и парковыми скамейками: первая позволяет нам ощутить всю сложность и суровость окружающего нас мира, в то время как вторая создает впечатление, что этот мир был создан для нас.

В этом и заключается искусство строителей троп: уловить и передать ощущение дикой природы, и в то же время упорядочить активность, которая по определению является хаотичной. Это сродни ловле бабочки голыми руками. Сожмёте ладони слишком слабо – бабочка улетит, сожмёте слишком сильно – бабочка погибнет.

На вершине горы Смартс стояла одинокая пожарная башня. Мы с Дойи бросили рюкзаки и поднялись на неё по спиральной стальной лестнице. Оказавшись наверху, я поднял тяжелый деревянный люк, и мы забрались внутрь. В помещении было пусто и пыльно. За разбитыми окнами к горизонту со всех сторон катились зеленые волны леса.

Дойи снял ботинки, выпустив наружу, словно злого джина из бутылки, болотный мертвый запах. «Черт, совсем сгнили», – сказал он. Мы повесили свои носки сушиться за окном, а сами уселись на деревянный пол и начали есть сухофрукты. Дойи сидел, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках. Его ступни выглядели ужасно. Белые, сморщенные и покрытые волдырями, они были были похожи на ноги покойника. Ногти на обоих больших пальцах почернели, а с мизинцев – сошли. Он начал показывать другие ногти, которые, по его мнению, тоже должны были скоро слезть: «Я потеряю этот ноготь, этот, этот и, возможно, вот этот», – сказал он. «У меня еще никогда так не болели ноги, – сказал он. – Никогда».

Пятью годами ранее я целый день просидел в той же самой башне, на том же самом месте, не имея сил встать и продолжить поход. Чтобы скоротать время, я лежал на полу и слушал желтый карманный радиоприемник, который я купил, чтобы избавиться от одиночества, однако он довольно редко радовал уверенным приемом. Мое тело разваливалось. После почти четырех месяцев, проведенных на Аппалачской тропе, когда до конца пути оставался всего месяц, я представлял собой жалкое зрелище. В моем теле почти не осталось жира и мышц, зато на ногах появились мощные и рельефные, как у лошади, икры. Я постоянно мёрз и редко ходил в сухой одежде, а в Вермонте даже умудрился подхватить грипп. По ночам меня бил озноб, после чего я покрывался липким, пахнущим аммиаком потом, а затем снова начинал трястись от холода. Утром, несмотря ни на что, я вставал и продолжал идти вперёд. Миля за милей, миля за милей и так до бесконечности.

Затем, совершенно случайно, я встретил свою старую знакомую по прозвищу Прижималка, с которой не виделся несколько месяцев. Я обнаружил ее спящей в спальном мешке на полу сырого навеса; она провела там три дня, прячась от ливня. Вскоре мы столкнулись на тропе с нашим общим приятелем по прозвищу Хай-Си. Многомесячные дожди прекратились как по мановению волшебной палочки, только когда мы втроём добрались до Белых гор. Последующие несколько недель были солнечными и теплыми. Воодушевленные хорошей погодой, одним ясным августовским утром мы наконец добрались до вершины горы Катадин.

Я рассказал эту историю Дойи, пока мы сидели на крыше пожарной башни, однако настроение она ему не подняла. Что бы я ни говорил, ему все равно предстояло надевать мокрые ботинки.

Мы спустились с башни. Я остановился, чтобы наполнить фляжки родниковой водой, а Дойи пошел вперед, сказав, что будет идти медленно и поэтому я быстро догоню его. Однако сделать мне это удалось не сразу. Дождь прекратился, солнце вышло из-за туч и начало припекать. Я наслаждался пряным воздухом и смотрел на хорошо знакомую тропу новыми глазами; я заметил, что, обходя на цыпочках образовавшиеся лужи, хайкеры в некоторых метах невольно расширили тропу. Однажды Кэтрин Херндон, руководитель волонтерской команды «Коннарок», сказала мне, что, став строителем троп, она стала к ним относиться совершенно иначе, чем прежде.

«В походе мне надо пройти не одну милю с рюкзаком за спиной, чтобы перестать анализировать проблемы и мысленно строить лестницы, – сказала она. – Сложно об этом не думать, если ваш мозг привык постоянно анализировать тропу».

Когда я догнал Дойи, он уже начал сильно хромать, а его большой зеленый рюкзак от каждого шага раскачивался из стороны в сторону. Мы спустились с горы осторожным приставным шагом, а не особой раскачивающейся походкой – более энергичной и плавной, чем обычная ходьба, но не такой быстрой, как бег, – которую осваивают многие сквозные хайкеры.

Дойи снова заговорил о своих ногах, о доме и о том, как сильно он скучает по внуку. До навеса под названием «Гексакьюб Шелтер» мы добрались часам к шести вечера. Там уже находились друзья Дойи, которые шумно болтали и готовили ужин. Сокс сделала из балаклавы фальшивую бороду и изображала мужчину, а все остальные покатывались со смеху.

Дойи сохранял невозмутимый вид. Он приготовил себе на ужин сразу два блюда и съел их с видом человека, не знающего жалости к еде. Когда разговоры затихли, он немного подождал, а потом сказал:

– Ребята, я должен вам кое-что сказать. Я подумываю о том, чтобы сойти с тропы.

Все оторопели, не веря своим ушам.

– У меня кончились силы, – пояснил Дойи. – Поднимаясь сюда, я в какой-то момент едва не завалился на спину.

Наступила мучительная пауза. Первым заговорил Гинкго. Он сказал, что у него тоже часто кружится голова и ломит кости. Сокс заявила, что сначала в Вирджинии, а потом Массачусетсе она тоже едва не сдалась, потому что ее достали москиты. Древесный Лягушонок начал задавать наводящие вопросы, чтобы понять, что подтолкнуло Дойи к такой мысли. Он спросил, чем Дойи питается (оказалось, что вяленым бизоньим мясом, сухофруктами, макаронами с сыром и овсянкой) и в каких количествах (как выяснилось, Дойи ел очень мало). Древесный Лягушонок посоветовал ему покупать более калорийную пищу – по общему правилу, необходимо брать с поход только те продукты, каждая унция которых содержит около ста калорий. Хайкеры начали перечислять продукты, соответствующие этим критериям: арахисовое масло, оливковое масло и сырокопченую колбасу.

Все начали доставать из рюкзаков свои припасы и передавать их Дойи. Древесный Лягушонок протянул ему упаковку сухой смеси и пакетик порошка с электролитами. Гингко поделился шоколадным батончиком. Кетч-Ми с торжественным видом протянул черный пакетик с женьшенем – настоящим, сказал он, и очень дорогим, – и маленький мешочек с розовой каменной солью. Кто-то предложил Дойи банку арахисового масла, но он вежливо отмахнулся, сказав, что масло у него есть.

– Давно такие мысли появились? – спросил Древесный Лягушонок.

– Недели две назад, – ответил Дойи.

– Мне полукилограммовой банки масла хватает всего на два дня, – сказал Древесный Лягушонок и посоветовал Дойи держать банку в верхней части рюкзака, чтобы съедать по одной столовой ложке масла каждый раз, когда он останавливается, независимо от причины остановки. Я заметил, что если Дойи прислушается к советам, то скоро его начнут звать Пухляшом. Дойи рассмеялся и немного приободрился.

Затем друзья Дойи посоветовали ему избавиться от некоторых ненужных вещей: совка (яму для туалета можно раскопать обычной палкой), большой бутылки с репеллентом от клещей (она была слишком большой), фляжки Налгене (она была тоже слишком большой), фильтра для воды (его можно заменить двумя пузырьками раствора диоксида хлора), куска синего брезента (его можно выбросить или заменить плёнкой Tyvek), коленного бандажа, которым он никогда не пользовался, запасной одежды и второй пары ботинок. Древесный Лягушонок даже сказал, что готов отправить свою палатку домой по почте, чтобы они могли разделить вес палатки Дойи на двоих. Это было великодушное предложение, поскольку с точки зрения логистики это означало, что они до конца похода должны были бы в этом случае жить в одной палатке.

Видя, насколько искренне приятели Дойи хотят ему помочь, я подумал, что Аппалачская тропа, в отличие от остальных диких троп, пробуждает в людях самые лучшие человеческие качества. Некоторые хайкеры ее высмеивают, называя обычной «социальной тропой», в отличие от более диких и безлюдных троп Запада. Но я думаю, что Бентон Маккей гордился бы этим определением. Изначально он хотел не просто дать людям возможность сбежать из городской среды; он хотел создать пространство для единомышленников, мечтающих жить на открытом воздухе – место, где «сотрудничество заменяет антагонизм, доверие заменяет подозрительность, [и] соревновательность заменяет противостояние». Тропа в том виде, в котором она в итоге появилась, не была утопией, она была началом.

– Если ты хочешь дойти до финиша, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы ты туда попал, – сказал Древесный Лягушонок.

Дойи на мгновение задумался.

– Я хочу, – твёрдо сказал он, едва заметно улыбнувшись.

– Мы поможем тебе, – сказал Древесный Лягушонок.

Дойи его поблагодарил.

Древесный Лягушонок пожал плечами. «Нигада Ос-да», – ответил он.

В тот раз я ошибочно принял эту фраз за девиз команды «Осда Нигада» – «все хорошо». Однако через несколько недель после возвращения домой с горы Катадин Дойи сообщил мне, что на самом деле фраза «Нигада Осда» на языке чероки означает «все люди хорошие».

Шестая глава

Идея радикально удлинить Аппалачскую тропу пришла в голову Дику Андерсону осенью 1993 года. Он ехал на север через штат Мэн по шоссе 95, которое тянется вдоль всего восточного побережья США и заканчивается на границе с Канадой. Андерсон знал, что горная система Аппалачи, в свою очередь, простирается гораздо дальше и резко обрывается только в покрытых льдом водах Северной Атлантики. Почему же тогда, спросил он себя, Аппалачская тропа заканчивается на горе Катадин, а не идёт дальше в Канаду?

Андерсон понятия не имел, почему эта мысль пришла ему в голову – за всю жизнь он не прошёл ни одной мили по Аппалачской тропе. Позднее он пошутил, что, наверно, у него в голове есть антенна, которая перехватила сообщение, отправленное совершенно другому человеку. «Срань господня! – подумал он. – Почему никто раньше не додумался до этого? Это же офигительная идея!» Он свернул на автозаправку и, сгорая от желания поделиться с кем-нибудь своим планом, начал излагать его незнакомому мужчине, стоявшему у соседней колонки. «Конечно, он подумал, что я спятил», – вспоминал потом Андерсон.

Вернувшись домой, Андерсон, бывший сотрудник Департамента охраны природы штата, сразу достал региональную геофизическую карту и соединил синей прерывистой линией самые высокие вершины штата Мэн, Нью-Брансуика и южного Квебека. Потом он начал показывать карту своим друзьям и коллегам, чтобы оценить их реакцию.

Когда в 1994 году в День Земли он публично озвучил свою идею о необходимости создания Международной Аппалачской тропы (МАТ), представители провинций Нью-Брансуик и Квебек немедленно с ней согласились. В течение следующих нескольких лет ему регулярно поступали звонки от представителей островов Принца Эдуарда и Ньюфаундленда – эти острова имеют прямое отношение к горной системе Аппалачи, – убеждавших его еще сильнее удлинить тропу. Он охотно соглашался со всеми предложениями. Конечно, хайкерам придется добираться до этих островов на пароме или самолете, но что с того, думал Андерсон.

Вскоре после того, как комитет МАТ в 2004 году одобрил присоединение к проекту Ньюфаундленда, один из друзей Дика Андерсона, Уолтер Андерсон (не родственник, а однофамилец), бывший директор Геологического общества штата Мэн, начал доказывать, что по другую сторону Атлантики находится горный хребет, который является продолжением Аппалачей и даже более-менее зеркально их повторяет. Примерно четыреста миллионов лет назад, объяснял он, в результате столкновения материков образовался суперконтинент Пангея, а на месте их столкновения возникли Аппалачи, которые в те времена по высоте соперничали с современными Гималаями. Спустя двести миллионов лет Пангея раскололась по этому своеобразному шраму на несколько континентов, из которых позднее сформировались Северная Америка, Европа и Африка. По этой причине аппалачские породы сейчас можно найти в Западной Европе и Северной Африке.

Эта новость потрясла Дика Андерсона. Если Аппалачи доходят до Марокко, то почему тропа должна заканчиваться в Канаде? Что мешает продлить ее еще дальше? Несколько водных преград? Устаревшие представления о том, как должна выглядеть тропа?

В то время грандиозные планы Андерсона по созданию и обслуживанию самой длинной в мире хайкерской тропы были еще слишком туманными и далекими от воплощения. Однако Андерсон, как и Бентон Маккей, интуитивно понимал, что при создании сверхдлинной тропы основная сложность возникает не со строительными работами, а со связыванием тропы в единое целое. Мастерство создателя тропы проявляется в изяществе линий, плавности переходов, точности стыков и, самое главное, в том, что Андерсон называл «философией» тропы. Неудивительно, что в те годы – на заре эры интернета, – он в конце концов решил выразить в тропе идею связи: связи людей, экосистем, стран, континентов и геологических эпох.

* * *

Некоторые тропы настолько прекрасны, что они просто не могли не появиться. Возникает ощущение, что это не мы их прокладываем, а они притягивают нас. Когда люди, бизоны, олени и другие лесные животные отправляются на поиски горного перевала, они, как правило, выбирают один и тот же маршрут. Кто же тогда изобрел тропу? Люди? Бизоны? Олени? Полностью поставить себе это в заслугу, видимо, не может никто, потому что маршрут предопределяется рельефом местности и потребностями пользователей. Точно так же, как биологи иногда говорят, что «функция предшествует структуре», так и тропа в некотором смысле появляется раньше пешехода и просто ждет, когда он придет и расчистит ее. Появление всех самых блестящих технологических инноваций, по мнению философа Кевина Келли, тоже было неизбежным. Например, с появлением развитой сети дорог, конных экипажей, двигателей внутреннего сгорания и доступного топлива вроде бензина, изобретение автомобиля стало вопросом времени. Неслучайно, что Карл Бенц и Готлиб Даймлер создали автомобиль почти одновременно и независимо друг от друга (неслучайно и то, что вскоре несколько других изобретателей создали свои собственные варианты автомобилей). Как только технология становится востребованной и появляются все необходимые для ее реализации компоненты, изобретателям остается только связать их воедино. Это правило применимо ко всем технологиям, имеющим отношение к производству автомобилей: двигателестроению, металлургии и шинной промышленности.

Впрочем, предопределенность не следует понимать слишком буквально. Келли уточнял, что несмотря на наличие всех необходимых для технического прорыва условий, только изобретатель придает своему изобретению окончательную форму. Например, лампочку накаливания независимо друг от друга изобрели сразу двадцать три человека, однако несмотря на использование одного и того же принципа, каждая из лампочек получила собственный уникальный дизайн. В качестве примера уникального сочетания неизбежного и случайного Келли приводил снежинки, которые обычно появляются из самых заурядных пылинок (обычно частиц грунта), оказавшихся в уникальных условиях (перенасыщенном ледяном воздухе). «Вода неизбежно превращается в лед, – писал Келли, – однако существует великое множество прекрасных форм этого предопределенного состояния».

К тому времени, когда Бентон Маккей впервые выступил с предложением создать Аппалачскую тропу, условия для появления нового вида хайкерских троп уже давно были созданы: туристы заходили все дальше, тропы становились все длиннее, а проектировщики троп мыслили все более масштабно. На самом деле, в то время предлагались и другие протяженные пешеходные маршруты по Аппалачам. «Появление одной большой супертропы неизбежно», – писали Гай и Лора Уотерман. Однако именно предложение Бентона Маккея с его вдохновляющей риторикой о сохранении дикой природы и бедственном положении рабочего класса вызвало всеобщий интерес. Стоило Маккею озвучить свой вариант тропы, как он сразу начал воплощаться в жизнь.

В 1993 году Дик Андерсон, казалось, тоже наткнулся на золотую жилу – нереализованную неизбежность. Именно в тот момент люди во всем мире начали массово интересоваться длинными тропами. С появлением Аппалачской тропы произошел сдвиг в сторону монументализма; затем, в 1980-х и 90-х годах, появились такие тропы, как Маршрут Тихоокеанского хребта и Тропа «Континентальный рубеж». В России, Новой Зеландии, Непале, Японии, Австралии, Италии, Чили и Канаде начали строить супертропы – хайкерские тропы протяженностью более тысячи километров. Большая часть Западной Европы была опутана такими супертропами, как, например, знаменитая сеть пешеходных дорожек Grande Randonnйe. Отчасти этот рост объяснялся появлением все более легкого походного снаряжения, которое позволяло людям преодолевать намного большие дистанции. Чем более популярными становились дальние походы, тем более многолюдными становились длинные тропы. На рубеже двадцать первого века хай-керы начали жаловаться, что такие супертропы, как Аппалачская тропа, утратили из-за этого былую привлекательность. Появились все условия для рождения радикально более длинных троп.

Предложение Андерсона о дальнейшем расширении Международной Аппалачской тропы было принято почти сразу. Шотландия и Испания выразили свою заинтересованность еще в 2009 году, а вскоре к ним присоединились и другие страны. Почти все необходимые для построения маршрута тропы уже существовали, и их оставалось только соединить между собой. На границе между Северной Ирландией и Ирландской Республикой Андерсон столкнулся с неожиданной проблемой – смежные тропы администрировались различными, причем недружественно настроенными организациями, договориться с которыми помогла только смена парадигмы. Когда я впервые встретился с Андерсоном в Портленде, штат Мэн, весной 2011 года, он рассказал, что организации, занимающиеся обслуживанием Тропы Северного моря, которая проходит по территории семи стран Северной Европы, только что проголосовали за присоединение к Международной Аппалачской тропе.

– Это же в шести тысячах миль отсюда! – сказал он. – Невероятно! Можно ставить еще одну галочку.

Когда эта идея впервые пришла Андерсону в голову в 1993 году, он даже не предполагал, что все будет идти настолько быстро и гладко. На самом деле, вначале он даже не сомневался, что его план будет встречен в штыки. Когда он показал карту, испещренную синими точками, своему другу Дону Хадсону, тот сказал: «Дик, это отличная идея. И поэтому ее возненавидят». Хадсон имел в виду представителей администрации Аппалачской тропы и управляющих государственного парка Бакстера, которые сопротивлялись идее расширения Аппалачской тропы в Канаду, поскольку это привело бы к размыванию почти священного статуса конечной точки тропы – горы Катадин. (Даже два десятилетия спустя слово «расширение» оставалось настолько табуированным, что Дон Хадсон предпочитал называть его «словом на букву Р».) В конце концов был найден компромисс. Андерсон отказался от термина «расширение» и стал называть Международную Аппалачскую тропу «соединительной тропой», которая должна была присоединиться к Аппалачской тропе, с тем чтобы соединить ее с тропами, проложенными на других континентах.

* * *

Основная функция любой тропы заключается в соединении. Английское слово connect происходит от латинского глагола connectere, который означает «связать» или «соединить». В этом смысле тропа связывает точку А и точку Б, позволяя пешеходу максимально быстро и комфортно передвигаться между ними. С появлением в девятнадцатом веке радиотехники более широкое распространение получило второе значение этого слова. Когда две вещи находятся на значительном удалении друг от друга, соединить их – значит создать канал, по которому может перемещаться материя или информация. И здесь тропы снова выступают в качестве коннекторов: когда между двумя городами прокладывается тропа, между ними начинает осуществляться коммуникация; люди получают возможность путешествовать, а также обмениваться товарами и информацией.

Люди и животные издавна перемещаются между важнейшими локациями по тропам. Тропы обладают уникальной способностью естественным образом оптимизироваться, поэтому людские тропы, как и, например, слоновьи в итоге всегда пролегают по пути наименьшего сопротивления. Однако, как бы ни были совершенны эти тропы, скорость передвижения по ним была ограничена физическими возможностями пешеходов. Когда люди поняли это, они начали учиться бегать быстрее. В крупных государствах – начиная как минимум с шумерского города Урук, – существовали специальные гонцы, умевшие невероятно быстро преодолевать огромные расстояния[20]. Во многих империях строились тропы нового типа, которые успешно справлялись с возросшим потоком гонцов. Своего апогея эти продвинутые тропы достигли в Империи Инков, где их мостили плоскими камнями и оборудовали лестницами, мостами, хижинами для отдыха и колодцами. Имперские гонцы пробегали по этим дорогам по шесть миль за раз, передавая по эстафете следующему гонцу кипу – веревку с узелками, которая содержала очень простые (часто числовые) сообщения. По этим каналам связи информация могла передаваться со скоростью около ста пятидесяти миль в день.

Везде, где людям требовалось двигаться как можно быстрее, тропы неизменно становились все более прямыми, ровными и твердыми. Что отличает людей от животных, так это то, что мы не только научились оптимизировать тропы, но и сумели выйти за пределы своих физических возможностей. Для того, чтобы быстрее путешествовать и перевозить товары, люди по всей Евразии научились ездить верхом на животных и запрягать их в повозки. (Одомашненные животные, таким образом, стали своего рода живой технологией.) С появлением колесного транспорта дороги неизбежно начали меняться; в Древнем Вавилоне строили колейные дороги – каменные дороги с параллельными бороздами, направлявшими колёса тяжело гружённых повозок, – которые стали предшественником деревянных, а затем и железных дорог. Поколение за поколением евразийцы продолжали совершенствовать свои транспортные средства и дороги, пока наконец не изобрели автомобиль, или «безлошадный экипаж», и паровоз, или «паровую лошадь». Эти изобретения сделали нас самыми быстрыми существами на Земле, но даже этого нам было мало. Вскоре мы, словно Дедал, сделали крылья и научились летать.

Открыв множество способов быстро перемещаться в пространстве, мы параллельно научились передавать информацию с еще более невероятной скоростью. Уже самые первые коммуникационные технологии, например, дымовые сигналы и сигнальные барабаны, позволяли людям почти мгновенно передавать сообщения на значительные расстояния визуальным и акустическим способами. Изобретение электричества позволило посылать еще более сложные сообщения на еще большие расстояния. Этот сдвиг начался с изобретения телеграфа, потом телефона, радио, телевидения, факса и, наконец, компьютерных сетей. Сегодня нас, словно призрачный шёпот, окружают бесконечные потоки информации, которой непрерывно обмениваются миллиарды людей и устройств; наши связи стали настолько невидимыми и распространились настолько далеко, что практически вышли из поля зрения.

След, по которому идут, становится тропой. Точно так же тропа под влиянием технологий превращается в дорогу, шоссе и воздушную трассу; медный кабель, радиоволну, цифровую сеть. Каждая инновация все быстрее и точнее приближает нас к цели, однако каждое новое достижение неизбежно сопровождается чувством потери.

Пересаживаясь из поезда в автомобиль, а затем в самолет, путешественники все быстрее движутся к цели, но при этом они одновременно испытывают все большее отчуждение к проносящимся за окном пейзажам. В свою очередь многие сейчас обеспокоены тем, что цифровые технологии отдаляют близких людей друг от друга. От этих переживаний легко отмахнуться, назвав их избыточными стонами ретроградов. Однако во всех этих случаях более быстрая связь значительно снижает нашу способность ощущать всю полноту физического мира: человек, который переписывается в мессенджере со своими друзьями или мчится на сверхскоростном поезде, очень быстро достигает своей цели, но при этом упускает из виду невероятно сложные рельефы местности, которые находятся между точками отправления и назначения. Как отметил антрополог Тим Ингольд, вместо того чтобы погрузиться в бесконечный континуум ландшафтов, мы все больше воспринимаем мир как сеть «узлов и коннекторов»: домов и шоссе, аэропортов и маршрутов полетов, веб-сайтов и ссылок.

Важность единства места и контекста – тех двух слов, значения которых переплетаются в понятии окружающая среда, – неизбежно ослабевает по мере того, как мы переходим в мир узлов и коннекторов. Тот факт, что тропы способны делать сложное простым, всегда был одним из главных их достоинств. Однако, чем выше скорость, тем реже мы чувствуем землю под ногами и тем слабее ощущаем связь с территорией, по которой движемся. Так вот, с появлением паровозов начали строиться новые тропы, которые призваны были вернуть нас в лоно природы (а позднее – и сохранить ее). Эти тропы переплетались и удлинялись до тех пор, пока в один прекрасный момент у нас не появилась возможность пересечь всю страну пешком, не покидая диких ландшафтов, где, как было сказано в приснопамятном Акте о дикой природе от 1964 года, «человек как таковой является гостем, который не может там остаться».

Сложно сказать, благодаря чему Международная Аппалачская тропа – великий «коннектор», – войдет во всемирную историю троп нашей планеты. Потому что задаст тренд на продление троп? Потому что вернётся к исходной конфигурации? Потому что станет чем-то совершенно новым? Чтобы ответить на этот вопрос, полезно сначала задать себе следующий вопрос: зачем она вообще нужна? Проследив на карте маршрут Международной Аппалачской тропы от штат Мэн до Ньюфаундленда, Исландии и Марокко, я начал понимать, что эта тропа способна внести ясность в наши довольно смутные представления о масштабах и взаимосвязях. Эта тропа, безусловно, является сюрреалистическим проектом: стоя на вершине горы в Шотландии, вы вдруг понимаете, что это та же самая горная цепь, на которую вы уже много лет назад поднимались, но только происходило это не здесь, а в Джорджии. В эпоху, когда мы беззаботно, словно боги, летаем на реактивных самолетах и со скоростью света передаем информацию на другие континенты, глобальная тропа лишний раз напоминает, насколько маленьким и взаимосвязанным стал этот мир, и в то же время не даёт забыть, насколько непостижимо огромна наша планета.

* * *

Осенью 2012 года я вернулся на вершину горы Ката-дин и оттуда уже двинулся на север, к границе с Канадой. С собой у меня были инструкции и распечатанная на сайте Международной Аппалачской тропы карта, которая должна была помочь мне не запутаться в хитросплетениях тропинок и дорожек, из которых, собственно, и состояла тропа. Я знал, что мне понадобится около недели на то, чтобы добраться до границы, но я понятия не имел, что меня ждет впереди. Отправляясь в поход по Аппалачской тропе, вы примерно представляете, с какими трудностями столкнетесь в легендарном Длинном Зеленом Туннеле. О Международной Аппалачской тропе я не знал ничего. Это была terra incognita.

Я на цыпочках прошел по тропе Лезвие Ножа, поднялся на гору Памола-Пик и, спустившись по ее восточному склону, оказался на мокрой гравийной дорожке, после чего как на коньках сбежал вниз по скользкому дощатому настилу. Ледяной воздух пронизывал меня насквозь. Несмотря на три слоя одежды (свитер из шерсти мериноса, короткий синтетический пуховик и дождевик) и зимнюю шерстяную шапочку, я никак не мог согреться и постоянно дрожал от холода. Стоял октябрь, листва умерла. Маленькая пятнистая, как леопард, лягушка, собравшись с последними силами, неохотно выпрыгнула у меня прямо из-под ног.

Дорога свернула на старую заросшую проселочную дорожку и вскоре привела меня к воротам, за которыми началась широкая лесовозная дорога. Слева от меня красовалась коричневая деревянная вывеска с надписью «Самая южная точка Международной Аппалачской тропы», написанная таким же шрифтом и такими же белыми буквами, что и все надписи на Аппалачской тропе. Чуть ниже находился значок Международной Аппалачской тропы: белый металлический прямоугольник размером с долларовую купюру и голубой каймой. На белом фоне буквой Т были напечатаны две аббревиатуры:

S I A

  A

  T[21]

Я официально вступил на Международную Аппалачскую тропу и смотрел на первый из сотен тысяч значков, которыми эта тропа будет помечаться до самого Марокко. Проект длиной в двенадцать тысяч миль неизбежно приобретает планетарный масштаб: если прорыть туннель от Гавайев до Ботсваны через центр Земли, то вам придется пройти этот Хадеанский туннель до конца и потом проделать еще половину пути назад, чтобы преодолеть эквивалентное расстояние. Протяженность этой тропы настолько ошеломительна, а климат настолько суров, что мало кто верит, что кто-нибудь когда-нибудь сможет пройти ее от начала до конца за один раз. Андерсон сказал, что тоже в этом сомневается, но тем не менее он приглашает всех желающих проверить свои силы. В конце концов, заметил он, люди когда-то думали, что Аппалачская тропа тоже слишком длинна для сквозного прохода. В 1922 году Уолтер Причард Итон, один из первых архитекторов тропы, заявил, что «Аппалачская тропа будет существовать главным образом в качестве символа, то есть никто, или практически никто, никогда не пройдёт больше одного ее сегмента». Когда Эрл Шаффер совершил первый сквозной поход по Аппалачской тропе в 1948 году, администрация тропы поначалу отнеслась к его заявлению со скептицизмом. «Но дело в том, что он заставил Аппалачскую тропу работать, – сказал Андерсон. – Достаточно, чтобы всего несколько человек прошло по твоей тропе от начала до конца, и тогда ей будет гарантирован успех».

Во время своего первого похода по Аппалачской тропе я встретил рыжебородого, совершенно неистового мужчину по прозвищу Оби, который сказал мне, что как только он доберётся до горы Катадин, то если все пойдет по плану, он пройдет еще 1800 миль по Международной тропе до северной оконечности Ньюфаундленда. Он позаимствовал эту идею у знаменитого сквозного хайкера по прозвищу Нимблвильский Кочевник, который в 2001 году первым прошёл от южной оконечности Флориды до северной оконечности Ньюфаундленда, преодолев в общей сложности около пяти тысяч миль. Я смотрел на этих фанатиков с таким же почтением и одновременно подозрением, с которым гурман смотрит на человека, съевшего огромный стейк, а затем решившего проглотить три дюжины устриц. («Разве Аппалачская тропа недостаточно длинна, думал я. Зачем идти еще дальше?») Но здесь, оказавшись в полном одиночестве, я, похоже, испытал те же чувства, что заставляли этих сквозных суперхайкеров постоянно идти вперёд. Эти чувства, должно быть, испытывали и первые сквозные хайкеры Аппалачской тропы: одиночество, неопределенность и едва уловимое возбуждение. Это можно сравнить с ощущением предстоящего приключения.

Север штата Мэн, поздняя осень: даже солнечный свет там имеет мрачный, ледяной оттенок. Тропа тянулась пять миль по широкой лесовозной дороге, которая петляла по красно-желто-оранжевому, как Юпитер, лесу второго роста. Через несколько дней лесовозная дорога превратилась в едва заметную тропинку, затем – в буксирную тропу и грунтовую дорогу. Далее, если не считать безумно прямую велосипедную дорожку, несколько лыжных трасс и сюрреалистический восьмимильный участок, на котором тропа стала американо-канадской границей[22], она шла по мощеным дорогам, пока наконец не перебралась в Канаду.

Оказавшись по другую сторону границы, тропа начала прыгать по маритаймским островам, наглядно показывая, что такое непрерывность. В Ньюфаундленде тропа иногда разбегалась в разные стороны, а то и вовсе исчезала, вынуждая хайкеров ориентироваться по карте и компасу, как это было, например, на заросшем елями и пихтами западном побережье Ньюфаундленда. Традиционно тропа определяется как единая, протоптанная человеком либо животным, и пригодная для ходьбы дорожка. Однако это новое, скользкое, расползающееся в разные стороны, пожиравшее дороги, прыгавшее по морям и исчезавшее из виду левиафаническое существо являло собой нечто совершенно новое.

Я не люблю ходить по автомобильным дорогам, поэтому, увидев перед собой бетонное покрытие, я всегда останавливался и поднимал вверх большой палец. Иногда мне приходилось ждать час или два, но рано или поздно какая-нибудь машина все равно останавливалась и забирала меня. Затем мы уносились вдаль по длинным, прямым сельским дорогам, покрывая за час несколько дней ходьбы. Должен признаться, это до сих пор мне кажется волшебством. Однако я все равно скучал по видам, которые открываются только пешеходам. Сельская местность штата Мэн за окном представала в виде серии стоп-кадров и размытых картинок. Эта странная корпускулярно-волновая двойственность знакома всем пассажирам автомобиля. Мы проезжали мимо магазинчиков, торгующих кленовым сиропом, картофельных ферм, амишей на велосипедах и старых амбаров, которые, несмотря на перекошенность, каким-то чудом продолжали стоять прямо.

В тех местах, где тропа снова ответвлялась от дороги, я просил остановиться и продолжал идти пешком. Постоянно выскакивая из машин и снова ловя их, я не мог не задуматься о странной природе путешествий в промышленно развитых странах. Находясь в отпуске за границей, человек может не задумываясь пользоваться полудюжиной различных видов транспорта – ездить на машине, на поезде или трамвае, летать на самолете, плыть на пароме и изредка ходить пешком. На Международной тропе я начал замечать, что машин, которые помогают мне выживать, на самом деле гораздо больше: это были не только подвозившие меня автомобили, но и тяжелая строительная техника, которая прокладывала дороги и велосипедные дорожки, по которым я шел, принтеры, которые печатали карты и фабрики, на которых производилось мое снаряжение. Я ел пищу, которая готовилась, дегидрировалась, упаковывалась, регидрировалась и повторно готовилась с использованием машин. По ночам я спал в чужих домах (построенных машинами, обогреваемых машинами и заполненных машинами поменьше), или под деревянным навесом (материалы для которого были распилены и доставлены машинами), или, как это было однажды ночью, прямо под вращающимися белыми лопастями ветряной электростанции.

Самое странное, если вдуматься, заключается в том, что все эти технологии казались мне совершенно нормальными, даже естественными. Эта глубокая и часто бессознательная зависимость от технологии вдохновила теоретика дизайна и инженера Адриана Бежана назвать нас «человеческим и машинным видом».

Люди приспосабливаются к окружающей среде. Одним из способов адаптации является изобретение новых технологий. Как только изобретение получает широкое распространение, оно фактически становится частью ландшафта, еще одной особенностью, к которой мы приспосабливаемся. Затем мы создаем новые технологии, чтобы адаптироваться к существующим технологиям. Смартфон, например, приспособлен не только к анатомии человека и физическим законам природы, но и к сети вышек сотовой связи, космическим спутникам, стандартам электрических разъемов, широкому спектру компьютеров и телефонной системе, которая берет свое начало в девятнадцатом веке и до сих зависит от проводов из меди, которой мы, в свою очередь, пользуемся в течение последних семи тысяч лет.

Инновации нагромождаются одна на другую, создавая фундамент для следующей инновации, чтобы на его месте в конце концов возник совершенно новый технологический ландшафт – этот процесс можно сравнить с построением городов на руинах давно исчезнувших империй. Любой человек, который пытается сопротивляться принятию жизненно важной новой технологии, начинает реагировать на эту трансформацию крайне болезненно; луддиты проиграли, потому что не смогли приспособиться к современному для них миру. Например, я годами клялся, что не куплю смартфон, потому что он казался мне ненужной и дорогой игрушкой. Но потом мои друзья начали присылать мне видеофайлы или веб-ссылки, которые мой дешевый телефон-раскладушка не мог открыть; тот факт, что мне нужно было искать адреса и направления на картах, прежде чем выйти из дома, стал помехой, поскольку GPS позволял другим легко строить планы на месте. Наконец, я сломался и тоже купил смартфон, потому что не хотел лишиться связи с друзьями и тратить время на блуждания по незнакомой местности.

В этом технологическом ландшафте появляются новые ценности – они часто называются старыми словами, которые, однако, имеют новые коннотации: автоматический, цифровой, мобильный, беспроводной, умный, – а новые технологии неизменно к ним приспосабливаются. Можно смело утверждать, что современное значение понятия «дикая природа» в английском языке возникло с появлением технологического ландшафта индустриализма, точно так же, как современное значение слова «сеть» родилось в мире телекоммуникаций. С появлением индустриальных технологий мы стали воспринимать дикую природу не столько как ландшафт, на котором не ведется никакая сельскохозяйственная деятельность, сколько как ландшафт, свободный от технологий. Таким образом дикая природа превратилась из пустоши в пристанище.

Современная концепция дикой природы была сформулирована по большей части в знак протеста против путешествий на механических транспортных средствах: Уильям Вордсворт, выдающийся британский поэт, певец природы, за сто лет до появления современного природоохранного движения выступал категорически против продления железнодорожной дороги в Озерный край Северной Англии. В Соединенных Штатах и Альдо Леопольд, и Боб Маршалл определяли дикую природу как область (в терминах Маршалла), которая «лишена возможности передвигаться с помощью любых известных механических средств». Бентон Маккей с ними соглашался; значительную часть своей жизни он посвятил борьбе с вторжением «горизонтных хайвейев» в Аппалачи. Эти три человека вместе с горсткой единомышленников основали «Общество дикой природы».

Интерес к хайкингу во многом объясняется желанием вырваться за пределы технологического ландшафта и добраться до некоего природного субстрата: выражаясь словами Маккея, чтобы за «машинным влиянием» увидеть «первобытное влияние». Но, по иронии судьбы, хайкинг тоже зависит от технологий. Многие из самых первых хайкеров добирались до гор на поездах и автомобилях. Сегодня одни технологии (например, мобильные телефоны или квадроциклы) считаются предосудительными, в то время как другие (например, очистители воды, походные печи и GPS-локаторы) признаются вполне допустимыми. В любом случае, технологии неумолимо проникают в дикую природу, позволяя хайкерам открывать новые для себя земли, путешествовать по-новому, думать в новых терминах и приспосабливаться к новым ценностям.

Дикая природа выглядит иначе в неоновом свете технологий. С точки зрения защитников природы, технологический ландшафт – это просто разоренный ландшафт дикой природы. Но если посмотреть на этот вопрос через призму технологии, то дикая природа представляет собой всего лишь ультра-минималистский технологический ландшафт, предназначенный для отдыха от жизни в более сложных технологических ландшафтах. Читатели, выросшие на книгах Джона Мьюира и Эдварда Эбби, вероятно, скривятся, услышав это мнение – как, впрочем, и я когда-то. Так уж сложилось, что мы весьма недоброжелательно относимся даже к теоретической возможности смешения технологий и дикой природы. Однако во время похода по Международной Аппалачской тропе я перестал быть столь категоричным. В то время как большинство троп тщательно скрывают свои непростые отношения с технологиями и для этого запрещают проезд моторизованного транспорта, избегают пересечения с дорогами, маскируют свою собственную конструкцию, и всеми другими способами как можно лучше подражая первобытной природе – IAT несет ее беззастенчиво, как улыбающийся рот, полный золотых зубов.

* * *

Я долетел до Ньюфаундленда и продолжил путешествовать автостопом. Большая часть ньюфаундлендского сегмента тропы проходит по шоссе 430, которое предприимчивая местная туристическая ассоциация окрестила «тропой викингов». Отправившись в путь из города Дир-Лейк, я переезжал от одного городка к другому, останавливаясь то тут, то там и совершая непродолжительные походы по наиболее живописным местам. (По мнению архитекторов тропы, сочетание длинных поездок и коротких походов идеально подходит большинству людей. Интересы сквозных хайкеров, очевидно, интересовали их в последнюю очередь.) В конце концов я добрался до самой северной точки тропы – места под названием Воронья голова. Там я прогулялся по гравийной дорожке меньше трех миль, прежде чем добрался до обрыва, с которого открывался вид на бескрайний океан, усеянный айсбергами. Я не обнаружил ни одного знака, указывающего на конец тропы. Вернее, раньше там был какой-то знак, но, как я узнал позже, его сдуло ветром. Я долго бродил вдоль обрыва, пытаясь представить, чтобы я почувствовал, если бы пришел сюда из Джорджии.

Я точно не испытывал ни малейшего триумфа. Скорее, меня охватило чувство вины и растерянности. Попав туда автостопом, я сам лишил себя возможности познакомиться с местными ландшафтами в неторопливом режиме, который доступен только при сквозном хайкинге. Автостоп – это слишком просто и быстро.

Впрочем, у автостопа есть один плюс: это отличный способ познакомиться с местными жителями. Уютно устроившись в машине и глядя на дорогу, люди почти сразу начинают вести непринужденную беседу. За удивительно короткий промежуток времени неловкость, подозрительность и боязнь, что рядом с тобой может оказаться маньяк-убийца, сменяются ощущением, что ты знаком с этим человеком всю жизнь. На Ньюфаундленде мне довелось поездить с рыбаками, шахтерами, плотниками и даже с одним дальнобойщиком, перевозившим утилизируемые отходы на фуре, на решетке радиатора которой красовалась пара лосиных рогов. (Он рассказал мне, что в среднем сбивает около двадцати лосей в год.) Водители были исключительно щедры. Они постоянно предлагали мне пиво и наркотики – долгожданная инверсия традиционной экономики автостопа, которая осуществлялась по формуле «задница-бензин-или-травка». В свою очередь, все, что им было нужно – это просто поболтать с кем-нибудь.

Мне удалось спросить каждого из этих водителей, слышали ли они что-нибудь о Международной Аппалачской тропе, по одному из сегментов которой мы, собственно, и ехали, которая однажды протянется до самого Марокко. Все как один отрицательно покачали головой. Несколько водителей сказали, что видели исхудавших мужчин и женщин с рюкзаками и «лыжными палками» обочине шоссе, хотя никто не знал, куда и зачем они шли. На этих длинных перегонах водители и хайкеры следовали по одному и тому же маршруту, но они находились в двух разных ландшафтах – стране медленных и стране быстрых. Поэтому странно, хотя и довольно логично, что Дик Андерсон впервые задумался о создании Международной Аппалачской тропы, когда ехал по шоссе. Как я узнал позже, тропы и шоссе, подобно змеям, обвивающим кадуцей, символизируют собой единство и борьбу противоположностей.

* * *

Большинство людей сильно удивляются, узнав, что американская система межштатных автомагистралей в том виде, в котором она существует в настоящее время, была впервые задумана основателем Аппалачской тропы Бентоном Маккеем. В 1931 году Маккей (вместе со своим другом, лесничим Льюисом Мамфордом) выдвинул идею «хайвеев вне городов», которая должна была решить проблему высокоскоростного движения и городских пробок. Суть проблемы, по мнению Маккея, заключалась в том, что дорожная сеть возникла на месте древних троп, которые со временем превратились в верховые тропы и проселочные дороги. Автомобили принципиально отличались от фургонов и дилижансов как своими возможностями, так и ограничениями, поэтому Маккей предложил строить для автомобилей отдельные, как и для поездов, дороги, по которым они смогли бы ездить максимально быстро.

Во многом благодаря закону 1956 года о федеральных хайвеях, основные шоссе сейчас, как правило, идут в обходов городов и вдоль них тянутся не ряды дешевых магазинов (Маккей называл их «автомобильными трущобами»), а лесополосы. Автомобили становились быстрее, города – тише, а цивилизация начала приспосабливаться к новому виду транспорта. Более быстрый, чем лошадь, более гибкий, чем железнодорожный вагон, автомобиль идеально подходил для такой большой, мобильной и индивидуалистической страны, как послевоенная Америка. Сейчас, несмотря на осознание многочисленных недостатков автомобиля, а именно его неэффективности, неокологичности и способности убивать людей, де-факто он остается нашим основным видом транспорта, отчасти потому, что под него заточены буквально все остальные элементы американских ландшафтов.

Хотя современные межштатные хайвеи появились совсем недавно, их история насчитывает тысячи лет. Когда первые пешеходные дорожки расширились и стали дорогами, люди захотели сделать их более быстрыми. Для этого поверхность дороги искусственно упрочнялась и поднималась над землей, чтобы ее меньше размывало водой (собственно, отсюда и название – highway. Англ. high – «высокий» и way – «путь». – Прим. переводчика). В отличие от троп, строительство дорог всегда требовало огромных трудозатрат, поэтому они прокладывались только тогда, когда правители были в состоянии найти необходимую рабочую силу (обычно рабов и солдат). В результате самые первые хайвеи стали щупальцами великих империй. Они использовались главным образом для передвижения королевских особ и королевской армии, а также для передачи королевской информации. В императорском Китае тщательно утрамбованные широкие дороги (чи дао), вдоль которых росли вечнозеленые деревья, были вымощены плоскими камнями и имели колею, которая точно соответствовала длине осей императорских повозок и экипажей; по средней полосе этих трехполосных хайвеев могли ездить исключительно члены императорской семьи. Вдоль римских via publicae (лат. – общественных дорог) стояли каменные колонны, на которых указывалось расстояние до Рима. Завоевав новый регион, ассирийцы строили новые дороги для того, чтобы быстрее доставлять военные депеши и перебрасывать войска для подавления восстаний. То же самое делали майя. Вступив на престол, новый правитель инков мог приказать построить новую мощеную дорогу даже в тех случаях, когда старая дорога находилась в удовлетворительном состоянии, – просто для того, чтобы показать, что он контролирует эту землю.

В колониальной Америке развитие дорожной системы отражало развитие нации. Поначалу новые европейские поселения были относительно неуправляемыми, а дороги – плохими. Со временем, когда поселения стали более густонаселенными, правительство расширило сферу своего влияния и начало взимать налоги. Налоговая система была разработана для того, чтобы строить больше дорог: к 1740-м годам в Северной Каролине каждый мужчина-налогоплательщик должен был до двенадцати дней в году принимать участие в строительстве дорог. Богатые люди избегали этой обязанности, платя тем, кто был согласен трудиться вместо них. Неуплаченные налоги можно было компенсировать, проведя больше времени на дорожных работах.

Дорожная сеть должна была балансировать между целесообразностью и необходимостью соединять населенные пункты, поэтому дороги часто отклонялись от пути наименьшего сопротивления, чтобы зайти в большой город. Географы называют этот феномен «гравитацией населения». Однако правильней это было бы назвать «гравитацией капитала» в том смысле, что дороги, построенные на деньги налогоплательщиков, начинали обслуживать крупный капитал. Как правило, в колониальную эпоху на каждой общественной дороге стоял по крайней мере один большой дом, потому что домовладелец обладал достаточным влиянием для того, чтобы склонить правительство к прокладыванию дороги мимо своего дома. Позднее новые дороги стали обслуживать интересы не отдельных домовладельцев, а крупных корпораций. Например, шоссе Далтон Хайвей, которое ведет к газонефтяному месторождению Прудхо-Бей и обслуживает Трансаляскинский нефтепровод, было построено нефтяными компаниями в 1974 году всего за пять месяцев благодаря правительственному финансированию и правительственным инженерам.

– Дороги во все времена вели туда, где находится власть, – сказал мне однажды Том Магнусон, эксперт по истории колониальной дорожной сети. Мы катались по окраинам города Хиллсборо, штат Северная Каролина, и он показывал мне остатки колониальных дорог, сохранившихся в близлежащих лесах. Как это ни удивительно, но, по словам Магнусона, сто лет назад официальных дорог было больше, чем сейчас, поэтому мы до сих пор и находим старые дороги.

– Это результат возросшей грузоподъемности транспортных средств, – объяснил он. – Мы перевозим более тяжелые грузы, поэтому дорожное покрытие должно быть лучше, а значит – дороже. Чем дороже дорога, тем меньше дорог вы строите. Например, сегодня, – сказал он, – все дальнобойщики едут из города Роли в Атланту только по шоссе 85, потому что любой другой маршрут будет более медленным и дорогим. Однако еще в 1950 году существовало около двенадцати разных маршрутов, по которым регулярно ездили грузовики. Пятьдесят лет назад их было, вероятно, вдвое больше.

Поскольку шоссе вплетаются в ткань цивилизации, они фактически становятся частью ландшафта, к которому люди должны адаптироваться. Для того чтобы обслуживать водителей и пассажиров, вдоль шоссе постоянно открываются новые бизнесы, а в некоторых случаях даже появляются целые города. Только в одной Северной Каролине Магнусон обнаружил тринадцать небольших поселений, исчезнувших после того, как хайвеи обошли их стороной. Другие города, такие как Тимберлейк, подошли ближе к крупным автомагистралям, оставив позади заброшенные районы. То же самое происходит всякий раз, когда фиксированная структура становится неотъемлемой частью жизни людей: даже если она изначально создавалась для нас, мы в конечном итоге начинаем под нее подстраиваться.

Брутальная природа современных автомагистралей объясняется тем, что они вынуждены всеми доступными способами приспосабливаться к автомобилям. Поскольку автомобилям трудно поворачивать на высоких скоростях, шоссе должно идти по максимально прямой линии, даже если для этого приходится пробивать в горах туннель. Поскольку быстрая езда намного опаснее, чем ходьба, строительство и эксплуатация хайвеев жестко регулируются – для этого принимаются строительные кодексы, вводятся ограничения скорости и создается дорожная полиция. Поскольку автомобиль убивает почти любое живое существо, оказавшееся у него на пути, принимаются все возможные меры для того, чтобы исключить появление на шоссе пешеходов и животных.

Таким образом хайвеи создали совершенно новый высокотехнологичный ландшафт. Оптимизированный для «человеческого и машинного вида», этот ландшафт, однако, плохо приспособлен к обнаженному человеческому телу, даже несмотря на то, что позволяет добраться до цели невиданным ранее способом и реализует одну из важнейших человеческих потребностей – двигаться дальше и быстрее.

На первый взгляд решение проложить хайкерскую тропу по шоссе может показаться совершенно нелогичным, однако в нем нет ничего необычного. До того, как автомобили вытеснили хайкеров в горы, пешеходы и колесные транспортные средства передвигались по одним и тем же дорогам; на самом деле, в конце девятнадцатого века прогулки по дорогам были довольно популярным американским развлечением. Давняя любовь публики к таким прогулкам сыграла ключевую роль при создании Аппалачской тропы, которая, как и Международная Аппалачская тропа сегодня, изначально прокладывалась по (грунтовым) дорогам. Эта тактика имела четкое обоснование: в борьбе за федеральное финансирование хитрость при строительстве длинной тропы заключалась в том, чтобы сначала создать пригодный для ходьбы маршрут и привлечь внимание. После того, как название тропы оказывается у всех на слуху и начинается финансирование, можно заняться постепенным перемещением ее в более дикие места.

– Например, в штате Мэн Аппалачская тропа в прошлом очень часто проходила по лесовозным дорогам, – сказал мне Дэйв Стартцелл, бывший директор администрации Аппалачской тропы. – Со временем мы смогли переместить многие из этих сегментов. Но мы говорим о программе, которая длилась более тридцати лет, стоила более двухсот миллионов долларов и включала приобретение более трех тысяч земельных участков.

И тут мы, конечно, сталкиваемся с уловкой-22. Для того, чтобы переместить тропу, нужны деньги. Чтобы собрать деньги, нужно показать, что тропа интересна публике, а для этого необходимо привлечь хайкеров (и внимание СМИ). Однако большинство хайкеров не любит ходить по дорогам. Эта логическая неувязка обычно возникает при создании и внедрении любой новой технологии: например, если каждый житель конкретного региона вложит свои деньги или труд в строительство нового шоссе, то оно может появиться очень быстро; но в то же время очень трудно доказать, что шоссе необходимо, пока оно не построено и люди не начали им пользоваться. В этом отношении хайкеры, которые рискнули сейчас пойти по Международной Аппалачской тропе, совершают настоящий подвиг. Своим походом они буквально вдыхают жизнь в эту тропу.

Вернувшись домой из Канады, я разыскал двух таких сквозных туристов – Уоррена Реннингера и Стерлинга Коулмена. В 2012 году они оба успешно прошли пешком по Международной Аппалачской тропе около пяти тысяч миль от южной оконечности Флориды до северной оконечности Ньюфаундленда. Коулмен сказал, что ему нравилось идти по дороге и общаться с местными жителями – ему часто предлагали еду, а однажды несколько мальчишек попросили у него автограф, – однако в целом он остался недоволен полученным опытом. Длинные прямые отрезки дороги сыграли с ними злую шутку. Реннингер сказал, что если бы он знал заранее, что его ждет, то взял бы с собой велосипед, чтобы быстрее проехать эти участки тропы. Коулмен сказал, что на многих дорогах и тропинках полностью отсутствовали указатели и поэтому тропа, по его мнению, порой становилась фикцией.

– Мне стало все чаще казаться, что на самом деле никакой тропы нет и в помине, – сказал он. – Просто мне казалось странным, что я должен был ориентироваться по распечатанному листку бумаги, где было написано, куда я должен повернуть в следующий раз…

Весной 2012 года я получил от Дика Андерсона сообщение о том, что вскоре комитет Международной Аппалачской тропы проведет в Рейкьявике свою первую зарубежную Генеральную Ассамблею – историческое событие, призванное укрепить связи между разрозненными филиалами организации. Он пригласил меня принять участие в ассамблее, поэтому я сразу же потратил остатки стипендии на покупку билета.

В Рейкьявик я прилетел около полуночи. Дело было в конце июня, незадолго до начала летнего солнцестояния, когда ночь длится всего три часа. Спал я очень беспокойно и проснулся только в два часа дня. Сильно опаздывая, я почистил зубы и умылся сернистой водой из-под крана, а затем поспешил на прием, который проводился в посольстве США.

Дом посла был залит солнечным светом. Седовласые мужчины и коротко стриженные женщины держали в руках стаканы с ледяной водой и маленькие тарелочки с закусками. Я поздоровался с Диком Андерсоном, который был одет в коричневый вельветовый пиджак с галстуком. Дон Хадсон представил меня председателю организации Полу Уайлезолу, темноволосому коренному ньюфаундлендцу, подстриженному, как Юлий Цезарь. Уайлезол был суровым, мрачным человеком со странной привычкой называть Международную тропу «брендом»: в какой-то момент он заявил, что прокладывание тропы по уже существовавшим тропам вроде Ольстерского пути в Ирландии, было не «ребрендингом», а «другим уровнем брендинга». (Один раз он даже сравнил Международную Аппалачскую тропу с Макдональдсом). В свободное от основной работы время Уайлезол писал толстую книгу о дедуктивной логике, которую надеялся когда-нибудь опубликовать не на бумаге, а в виде растянутого, нелинейного электронного документа с гиперссылками. Я долго гадал, кто же додумался придать Международной Аппалачской тропе настолько неожиданный постмодернистский колорит – семидесятилетнему леснику Дику Андерсону это точно не могло прийти в голову. Встретив Уайлезола, я все понял.

Прежде чем отправиться в Исландию, Уайлезол посетил Гренландию, которая, как он уверял меня, не будет похожа ни на один другой участок тропы. Поскольку никакой тропы там не было чисто физически, хайкеры должны были иметь при себе карту, компас и (в идеале) навигатор; поскольку там встречаются широкие, холодные переправы через реки, им советовали взять с собой небольшой надувной плот и телескопическое весло; а поскольку там живут белые медведи, им рекомендовали носить винтовку.

Летом Рене Кристенсен, директор Гренландского отделения тропы, и пятеро местных гренландских мальчишек полетели в штат Мэн, чтобы своими глазами взглянуть на начало тропы. Эта поездка была примером того самого кросскультурного взаимодействия, которое Андерсон планировал развивать. Хотя они шли по тем же скалам, что и дома, флора и фауна были им совершенно незнакомы; по словам Кристенсена, они чувствовали себя как дома только на безжизненной вершине горы Катадин. Однажды ночью разразилась небольшая гроза. Мальчики, для которых северное сияние так же привычно, как облака, были потрясены. («Я живу на севере Гренландии уже двенадцать лет и никогда, никогда не видел молний, – сказал Кристенсен. – Люди не знают, что это такое».)

Выйдя из дома посла, я присел на диван рядом с геологом Уолтером Андерсоном и спросил его, не входит ли Исландия в горную систему Аппалачи.

– Нет, в Исландии нет Аппалачей, – ответил он, пожимая плечами. – В этом смысле вся история с тропой немного искусственна. Однако сама тропа проходит прямо по исландскому рифту – разлому в земной коре, который проходит между двумя тектоническими плитами. Разлом стал объединять. Как видите, тропа стала частью геологической истории.

Несколько дней спустя все члены комитета Международной Аппалачской тропы поехали в Национальный парк Тингвеллир, чтобы посмотреть на исландский рифт. Выйдя из автобуса, мы увидели каменистую местность, полностью лишенную деревьев. Когда солнце скрылось за облаками, мы почувствовали холодное дуновение приближающейся зимы.

Начальник парка Олафур Эрн Харальдссон приветствовал нас короткой речью. Исландия, сказал он, появилась в результате разделения. Там, где тектонические плиты Евразии и Северной Америки раздвинулись, лава хлынула в океаны, образовав подводную горную цепь. Однако один необычайно активный вулкан продолжал извергаться, постепенно поднимаясь на десятки тысяч футов сквозь толщу воды. На самом верху этой громады и появилась впоследствии Исландия.

Две тектонические плиты продолжали расходиться в разные стороны со скоростью нескольких миллиметров в год на протяжении последних десяти тысяч лет, что, как объяснил Харальдссон, привело к образованию рифта. Мы спустились в рифт по гравийной дорожке, причем чем дальше мы шли, тем шире расступались каменные стены. Дик Андерсон, седовласый и слегка сутулый в своем синем дождевике, с детским восторгом смотрел по сторонам.

– О боже, Дон, – сказал он в какой-то момент, указывая на птицу с длинным оранжевым клювом. – Что это за штука? Что это такое?

– Ловец устриц, – ответил Хадсон.

– Ого, – сказал Андерсон. – Здесь есть ловцы устриц?

Когда мы углубились в рифт, он указал на каменную стену и спросил Уолтера Андерсона:

– Это все сплошная лава?

– Да, сплошная лава, – ответил Уолтер.

– А почему она в некоторых местах цветная?

– Из-за птичьего помета.

На дне рифта мы встали в ряд от стены к стене, взялись за руки и сделали совместную фотографию, которая имела довольной простой смысл: Уайлезол объявил, что Атлантика однажды разделила нас, однако «Международная Аппалачская тропа сводит нас вместе».

Эта фраза была рефреном заседания Генеральной Ассамблеи, которое проходило в конференц-зале офиса исландской туристической ассоциации. В течение шести часов, пока члены комитета со всего мира выступали со своими докладами, проектор показывал фотографии и видео пейзажей Мэна, Нью-Брансуика, Ньюфаундленда, Исландии, Норвегии, Швеции, Дании, Англии, Шотландии, Северной Ирландии, Ирландии и Испании. Когда слово дали Дону Хадсону, он напомнил, что изначальной целью Аппалачской тропы было объединение единомышленников. «Сегодня Бентон Маккей, должно быть, улыбается, стоя на вершине какой-нибудь неземной горы», – сказал он.

Презентации проходили гладко, однако к концу дня люди начали, поначалу робко, высказывать свои возражения. Во-первых, женщина из Дании спросила, могут ли страны, где французский язык не является официальным языком, отказаться от аббревиатуры SIA (Sentier International des Appalaches) в логотипе IAT/SIA. «Можно ли его немного упростить… в будущем?» – спросила она.

Уайлезол объяснил, что эти буквы были добавлены для того, чтобы успокоить квебекцев. Так же он заметил, что логотип будет нормально работать во Франции и Испании (где S может означать «sendero»). «Люди могут, конечно, не понять, как расшифровываются эти буквы, – сказал он. – Все логотипы устроены одинаково. Возьмите „Мерседес-Бенц“ или любую другую компанию. Это всего лишь образ».

Дон Хадсон, который десять лет назад придумал этот логотип у себя на кухне, защищать его особо не стремился. «Все это преходящее, особенно в масштабах геологического времени», – сказал он.

В конце концов было условлено, что местные клубы могут ставить на своих указателях любые три буквы, которые им нравятся, но сохранят общую форму и цветовую гамму логотипа.

Одна женщина с Фарерских островов высказала опасение, что хайкеры скорее всего заблудятся на фарерских тропах, потому что они отмечаются только пирамидами из камней и вообще испокон веков все там ориентировались, опираясь исключительно на традиционные знания. После ее выступления последовала короткая, бесплодная дискуссия о необходимости внедрения таких технологий, как GPS и QR-коды. Хен Стартцелл, бывший директор администрации Аппалачской тропы, поднял руку и спросил, есть ли какие-нибудь рекомендации или правила, определяющие максимально допустимую удаленность отдельно взятых участков тропы от геологических границ Аппалачей.

– Например, если кто-то захочет проложить часть тропы по улицам Барселоны, которая, я полагаю, не имеет никакого отношения к Аппалачам, мы можем сказать: «Потрясающая идея, но это не совсем то, к чему мы стремимся»? Или будут приниматься все желающие?

Уайлезол ответил, что «насколько это вообще возможно» тропа должна придерживаться геологических границ Аппалачей, однако в некоторых случаях это принципиально невозможно. Например, в Гренландии горная система Аппалачей проходит вдоль труднодоступного восточного побережья, где очень сложно ориентироваться, поэтому тропа была проложена вдоль западного берега острова.

– Вполне возможно, что тропа дойдет до Западной Сахары, – добавил Уайлезол. – Но я не думаю, что сейчас хоть кто-то готов туда пойти, потому что возвращаться домой ему придется со связанными руками. В общем, мы должны быть гибкими.

Затем Уайлезол спросил присутствующих, насколько линейной, по их мнению, должна быть тропа, но прежде чем приступить к обсуждению этого вопроса, Уайлезол высказал свое мнение. Его позиция была явно нелинейной: Ньюфаундлендский участок он называл не тропой, а «маршрутом». Уайлезол настоятельно просил не забывать, что, конечно «сквозные хайкеры – это рок-звезды хайкинга и что они очень важны в качестве символа и всего такого прочего далее, но погоды они не делают». Большинство людей готовы потратить на поход одну, максимум две недели, и линейность их мало интересует. В Великобритании в некоторых местах тропа разбегается в разные стороны, чтобы охватить самые живописные уголки Англии, Шотландии и Ирландии.

– Мы не хотим отказываться от этого только ради формального соблюдения принципа линейности, – сказал он.

Дон Хадсон еще раз подчеркнул, что важнейшим принципом тропы является не линейность, а единство и взаимосвязанность ее отдельных участков. Тем не менее, он признал, что с непривычки эту концепцию сложно понять и принять. Когда тропа дошла до Ньюфаундленда, люди говорили ему: «Ты не можешь пешком дойти до Ньюфаундленда. Как он может быть частью Международной Аппалачской тропы?» Он ответил, что тропа существует «до тех пор, пока мы можем объяснить людям, как по ней пройти и где она заканчивается».

Представительница Ирландии взволнованно крикнула, что, возможно, тропу следует переименовать в «Сеть международных Аппалачских троп». Хадсон заметил, что изначально проект назывался Международные Аппалачские тропы.

– Я не знаю, почему мы отказались от этого названия, – сказал он.

Наконец Уайлзол спросил аудиторию, не хочет ли кто-нибудь выступить в защиту строгой линейности.

Желающих не нашлось.

* * *

В значительной степени Международная Аппалачская тропа является детищем и визуальным воплощением одного из величайших изобретений человечества: той глобальной сети кабелей и кодов, которую мы называем Интернетом. Язык и идеалы Интернета – децентрализованной сети сетей, предназначенной для соединения удаленных друг от друга единомышленников, – неизменно проникали во все дискуссии, что велись на Ассамблее, и тем самым заметно облегчали диалог.

Вполне логично, что с момента своего появления Интернет всегда был виртуальным расширением одной из функций троп (а позднее – и дорог) – быстрой передачи информации на большие расстояния. В большинстве стран мира примерно до девятнадцатого века дороги и тропы были основными каналами передачи информации. «Все жили не дальше, чем в паре футов от дороги до тех пор, пока не появились газеты, телеграф и двигатели внутреннего сгорания, – сказал мне Том Магнусон. – В век мускульной силы люди жили как можно ближе к дороге, потому что она был интернетом. Каждый бит информации обязательно попадал на дорогу».

С появлением телеграфа двойная функция тропы (перенос вещества; передача информации) расщепилась. Материя продолжила свой путь по автомобильным и железным дорогам (а также по водным и воздушным путям), а информация с огромной скоростью понеслась по проводам. Эти проводные сети создали новые способы структурирования передаваемой ими информации. Как мы знаем из предыдущих глав, такие простейшие организмы, как слизевики, используют тропы для экстернализации и организации информации (еда здесь; еда не там), а представители коренных народов издревле используют тропы для того, чтобы осмысливать ландшафты и придавать форму своим сказаниям (сначала это произошло здесь, затем это произошло там), а также соединять места особого (медицинского, духовного и исторического) интереса. Изобретение компьютера и интернета стало последним прорывом в нашем тысячелетнем поиске наилучших способов передачи, хранения, сортировки и обработки информации.

В 1945 году выдающийся инженер Ванневар Буш предвидел появление современного, подключенного к сети компьютера. Летом того же года он опубликовал в журнале Atlantic Monthly эссе, в котором представил себе машину под названием «Мемекс» (англ. memex, словослияние memory и index). Это устройство состояло из письменного стола, двух мониторов и библиотеки текстов, отпечатанных на микрофишах, – и все это не считая технологий вроде печати с переменными данными и сенсорного экрана, которые еще только предстояло изобрести. Теоретически, писал Буш, пользователь «Мемекса» мог прокручивать серию связанных документов, вставляя свои собственные ссылки, комментарии и правки. Спустя семьдесят лет это устройство больше всего напоминает стимпанк-версию «Википедии».

Буш остро осознавал проблему непрерывного накопления текстов, порождаемых нашей культурой. Хотя он винил в этом науку, на самом деле проблема возникла одновременно с появлением письменности. Письменность позволила людям хранить информацию не в голове, а на внешних носителях, что в итоге избавило нас от необходимости полагаться на сказительство и ландшафтную «память». Преимущество этого сдвига, в свое время его понял вождь чероки Секвойя, состояло в том, информация не подвергалась заметному искажению после смерти ее носителя, и ее можно было легко передавать. Недостатком (помимо неизбежного отрыва от своей земли) было то, что тексты стали накапливаться быстрее, чем их успевали прочитать. Страх перед информационной перегрузкой ощущался уже во времена Древнего Рима. Накопление письменной информации ускорилось с изобретением печатного станка, что побудило ученых эпохи Возрождения изобрести такие способы структурирования текста, как алфавитный указатель и оглавление. Уже тогда ученые испытывали желание связать воедино все тексты и придать им новые формы. Одним из предшественников «Мемекса» в восемнадцатом веке было устройство под названием «шкаф для заметок», в котором полоски с вырезанным текстом можно было прикрепить к планкам и повесить их на крючки с различными заголовками; несмотря на всю примитивность устройства, оно сделало информацию гибкой.

В технологии микрофильмирования Буш увидел потенциал для радикального уплотнения и переупорядочивания информации, что в итоге позволило ему уменьшить Британскую энциклопедию «до объема спичечного коробка» (Буш никак не мог знать, что благодаря микрочипам Британская энциклопедия скоро уменьшится до размера булавочной головки.) Однако письменный стол, заваленный миллионами крошечных книг, сам по себе не столько решает проблему информационной перегрузки, сколько усугубляет ее. В качестве решения этой проблемы Буш предложил связывать тексты «ассоциативными тропами». Основная работа должна была лечь на плечи самых стойких из людей, тех, кто «находит удовольствие в прокладывании полезных троп среди огромных массивов произвольных записей». Работа этих «первопроходцев» должна была заключаться в том, чтобы продираться сквозь массивы информации и тематически связывать ее, а затем делиться своими тропами, как путеводителями.

Он приводил следующий пример:

Владелец «Мемекса», скажем, интересуется историей происхождения и свойствами лука и стрел. В частности, он изучает, почему в крестовых походах длинный английский лук заметно уступал короткому турецкому. В его «Мемексе» могут храниться десятки релевантных книг и статей. Сначала он просматривает энциклопедию, находит интересную, но поверхностную статью, и оставляет ее проецироваться. Затем он находит другую подходящую статью и связывает ее с предыдущей. Таким образом он постепенно создает тропу, состоящую из множества элементов. Иногда он вставляет свой собственный комментарий, либо связывая его с основной тропой, либо присоединяя его к определенному элементу одного из ответвлений тропы. Когда становится очевидным, что упругие свойства известных ему материалов имеют прямое отношение к луку, он сворачивает на боковую тропу, которая ведет его к учебникам по упругости и таблицам основных физических констант. Он вставляет страницу своего собственного анализа, написанного от руки. Таким образом, он прокладывает тропу по лабиринтам доступных ему материалов.


Согласно сценарию Буша, в дальнейшем ученый может поговорить с другом, который случайно обмолвится, что его интересуют причины, по которым некоторые люди сопротивляются инновациям. Вспомнив кейс про турецкий лук и английских лучников, которые не захотели его осваивать, ученый мог скопировать свою тропу и передать ее другу, «чтобы связать ее с более общей тропой».

Суть озарения Буша сводится к тому, что компьютеры должны действовать по тем же принципам, что и человеческий мозг. В то время преобладающий способ упорядочения информации (будь то в картотеке или библиотеке) заключался в разбиении ее на категории и жесткой иерархизации. Например, чтобы найти сборник рассказов «Вымышленные истории» Борхеса, нужно было пойти в библиотеку, подняться на этаж, посвященный художественной литературе, найти секцию испаноязычной литературы, ряд, посвященный авторам, чьи имена начинаются на букву «Б», и так далее. «Обнаружив один элемент [в целях нахождения следующего элемента], человек должен выйти из системы и вернуться на новый путь, – писал Буш. – Человеческий мозг работает иначе». Согласно Бушу, мысли не группируются по категориям; они связаны между собой «тропами ассоциаций». К 1945 году эта концепция была уже довольно хорошо известна, а наиболее подробно она раскрывалась в книге Уильяма Джеймса «Принципы психологии», в которой он представил понятие «поток сознания». Буш считал, что объединение совокупности письменных текстов посредством ассоциативных связей позволит человеческому разуму максимально использовать то, что всегда было сильной стороной письма (и слабой стороной мозга): способность сохранять информацию в неизменном виде. «Личная машина, – писал он, – породит новую форму наследования, при которой передаваться будут не только гены, но и сокровенные мыслительные процессы. Сын унаследует от своего отца тропы, по которым тот бродил, интеллектуально развиваясь, вместе со всеми его комментариями и критическими замечаниями, оставленными по пути. Сын будет отбирать самое полезное, обмениваться этим со своими коллегами и далее совершенствовать ради следующего поколения». Каждый шаг, сделанный в процессе исследования, будет сохранен: поток сознания, как он полагал, в конце концов может быть заморожен, извлечен и передан по наследству.

Эссе Буша оказало огромное влияние на последующие поколения компьютерных инженеров, начиная с Дугласа Энгельбарта (создал проект прообраза персонального компьютера) и заканчивая Тедом Нельсоном (первым ввел термин «гипертекст»). В последующие десятилетия появились две параллельные, но во многом независимые технологии: персональный компьютер и Интернет, развитие которого началось с объединения уже существовавших на тот момент академических и военных компьютерных сетей. Пути этих технологий полностью сошлись после того, как Тим Бернерс-Ли создал Всемирную паутину и язык гипертекстовой разметки. Образовавшийся в результате этого слияния дуэт позволил людям по всему миру общаться и обмениваться информацией с помощью персональных компьютеров, формируя то, что Бернерс-Ли назвал «единым информационным пространством». Текст, эта ультраконсервативная технология, вдруг трансформировался в гипертекст и стал похож на спрута с бесконечными щупальцами: соединенные гиперссылками документы образовали текстовые тропы; от этих троп в разные стороны побежали боковые тропинки, которые могут долго петлять и потом возвращаться к началу; возникла текстовая сеть. Биограф Уолтер Айзексон назвал этот исторический прорыв «глобальным документом» в мемексе Буша.

Как и Буш, Бернерс-Ли считал, что тексты должны быть податливыми, чтобы читатели могли их редактировать и улучшать по мере необходимости. Однако, когда начали появляться первые веб-браузеры вроде Mosaic, Бернерс-Ли пришел в ужас, увидев на экране монитора ровные столбцы текста, окруженные броскими изображениями. Все это было больше похоже на журнальный разворот, чем на грифельную доску, и, соответственно, имело больше общего с прямым шоссе, чем с извилистой тропой.

С тех пор всемирная паутина расползлась по всему земному шару. Она проникла в наши дома, в наши карманы, и почти неизбежно однажды она проникнет в наши черепа. В настоящее время в мире насчитывается почти пятьдесят миллиардов веб-страниц; если бы все они были переплетены в одну книгу, она бы весила более миллиарда фунтов и была бы вдвое выше горы Катадин.

В последние годы люди начали понимать, что сеть, изначально созданная для борьбы с информационной перегрузкой, по иронии судьбы только усилила ее. Одна тропа облегчает жизнь и упрощает путешествие, но стоит вам соединить между собой несколько тысяч троп, как вы окажетесь в лабиринте, из которого невозможно выбраться без проводника. Интернет – это та же самая сеть тропинок, но только виртуальных, которая разрослась настолько, что сама превратилась в «неизведанную, почти дикую территорию, где вы действительно можете заблудиться, – писал Кевин Келли. – Ее границы неизвестны и непознаваемы, ее тайны неисчислимы. Переплетение идей, ссылок, документов и изображений образовало непроходимое, как джунгли и ни на что не похожее Нечто».

В начале был хаос, пустые поля. Из них появился смысл: сначала одна тропа, потом другая. Тропы разветвлялись и переплетались до тех пор, пока не запутались настолько, что сами стали (почти) воплощением хаоса. И вот колесо сделало полный оборот. Бентон Маккей выразил эту мысль очень лаконично: «Человечество расчистило джунгли и построило лабиринт». Проложенные в этих лабиринтах маршруты оказались настолько сложными, что разобраться в них можно было только с помощью путеводителей, указателей и карт. Когда эти маршруты начали пересекаться, понадобились уже путеводители по путеводителям, путеводители по путеводителям по путеводителям и так далее (как бы абсурдно это ни звучало, но недавно я наткнулся на медицинскую брошюру «Руководство к руководствам: Разъяснения к разъяснениям АМА по установлению полной потери трудоспособности, пятое изд.»). Чем более сложным становится уровень организации троп и дорог, тем больше у нас накапливается знаний и тем проще нам ориентироваться в этом мире, однако новые маршруты необходимо тщательно размечать, чтобы навести порядок в хаотичных хитросплетениях старых троп.

В этом и заключается, как я понял, функция Международной Аппалачской тропы: она наложилась на уже существующую транспортную сеть (которая, в свою очередь, появилась на месте старой сети троп и пешеходных дорожек) и подняла ее на более высокий уровень. И все же, в своем стремлении объять необъятное Международная Аппалачская тропа рискует разрастись в очередную, но только еще более запутанную и безжизненную сеть.

* * *

В списке выступавших тот день в Рейкьявике докладчиков мое имя с пометкой «Марокко» стояло последним. Поднявшись на трибуну, я попытался поумерить ожидания аудитории, медленно загружая слайд-шоу из фотографий, которые я привез их разведывательной поездки по последнему участку тропы. Члены комитета ожидали увидеть верблюдов и пустыню – во всяком случае в тот день Уайлезол вспоминал про них как минимум два раза, – в то время как на моих фотографиях в основном были каменистые склоны холмов, оливковые сады, старые телевизоры, плоские красные поля и бегающие по ним собаки.

За несколько месяцев до описываемых событий, еще в Портленде, я спросил Дика Андерсона, где заканчивается тропа. Он сказал, что они остановились на городе Тарудант, что находится в Антиатласских горах, причем слово «Тарудант» он произнес настолько медленно и мечтательно, словно это было старинное восточное заклинание. Еще он сказал, что маршрут от Марракеша до Таруданта был проложен бывшей волонтеркой Корпуса Мира. Однако, когда я списался с этой волонтеркой, она сказала, что Андерсон заблуждается и последний отрезок тропы не существует даже на карте. У меня появился выбор: либо я жду, когда кто-нибудь нанесет этот маршрут на карту и я опишу его с чужих слов в этой книге, либо я беру все в свои руки и прокладываю его самостоятельно.

Я написал Андерсону, что маршрут до Таруданта будет готов до конца весны.

Сначала я представлял себе, что, прилетев в Марокко, буду с картой в руках исследовать безжизненную пустыню между Марракешем и Тарудантом. Однако вскоре я отбросил этот план как фантазию. Местность между Марракешем и Тарудантом оказалась совсем не дикой и не безлюдной. По пути мне то и дело попадались фермы, пастбища и горные деревушки. Поскольку я почти не говорю по-французски и тем более не владею берберским, то на помощь местных жителей рассчитывать не приходилось. (Только 15 % марокканцев говорят по-английски. В отдаленных горах таких людей еще меньше.) На топографических картах Таруданта, спасибо за них русским военным, тонкими пунктирными линиями были отмечены сотни тропинок, на которых легко заблудиться. Я понял, что без проводника мне не обойтись, и поэтому с помощью Андерсона нанял местного гида по имени Латифа Асселуф. Она обещала все устроить, включая еду и ночлег.

Когда я прибыл в аэропорт Марракеша, меня там ждал человек с табличкой. Вместо приветствия он протянул мне свой сотовый телефон. На другом конце провода была Асселуф.

– Алло, Роберт? Это Латифа. Водитель сейчас привезет вас ко мне домой сейчас.

– Отлично, – сказал я. – Спасибо.

Она повесила трубку.

Пытаясь быть дружелюбным, я решил спросить водителя, как его зовут.

– Je ne parle pas l’Anglais, – ответил он.

– D’accord, – сказал я на ломаном французском.

Он молча протянул мне свой телефон. Это снова была Латифа.

– Алло, Роберт? Водитель вообще не говорит по-английски.

– Ладно, спасибо, – ответил я.

Он подвел меня к видавшему виду белому «Мерседесу». Когда наша машина выскользнула из розового Марракеша, я начал смотреть по сторонам и разглядывать груженые мешками с зерном повозки, разбегавшихся перед нашей машиной коз, ехавших на мотоцикле двух женщин с зажатым между ними ребенком. И вдруг я понял, что обращаю внимание только на то, что мне кажется «марокканским», и совершенно не замечаю общие для наших двух стран вещи: кричащие рекламные вывески, висящие на столбах электрические провода, забитые машинами дороги и красно-белые вышки сотовой связи, похожие на скелеты списанных космических кораблей.

Когда мы въехали в город Амизмиз, воздух стал более свежим и прохладным. Асселуф стояла у входной двери, широко улыбаясь и вытирая руки кухонным полотенцем. Стройная фигура и длинные тонкие ноги говорили о том, что она ходит часто и много. В отличие от своих светлокожих соседей, она была довольно смуглой – явный признак сахарского происхождения ее семьи. Ее «сумасшедшие волосы», как она их называла, были завязаны сзади фиолетовым платком.

Она провела меня в гостиную и поставила на стол глиняный тажин с тушеной бараниной и черносливом. Затем в комнату вошел мужчина в красной ветровке и маленькой черной кепке, сел рядом со мной и пожал мне руку. У него было худое лицо, крупный нос и маленькие черные усики. Аселуф сообщила мне, что его зовут Мохаммед Айт Хамму. Его наняли в качестве проводника, Селуф предстояло заниматься логистикой, размещением и ответами на мои бесконечные вопросы. Он не говорил по-английски, поэтому, пока Асселуф хлопотала на кухне, мы ели молча.

После обеда мы погрузили свои вещи в микроавтобус и поехали в город, расположенный примерно в часе езды от нас. По дороге Асселуф знакомила меня с растущей на террасах холмов флорой: серыми ореховыми и цветущими персиковыми деревьями, мятой, тимьяном и тюльпанами. Стены домов были сложены из похожих на буханки хлеба плоских камней. Одноцветные деревни сливались со скалистыми склонами холмов, и только белые мечети да выкрашенный в маракешский розовый цвет бетонный дом были видны издалека. Местные мужчины и мальчики в основном носили кремовые или коричневые джеллабы – традиционные длинные свободные халаты с остроконечными капюшонами, которые делали их похожими на францисканских монахов.

Дороги там, в отличие от США и Европы, строятся и обслуживаются местными жителями самостоятельно. Несколько дней спустя мы проезжали мимо группы из восьми улыбающихся мужчин, которые строили подпорную стенку, чтобы укрепить дорогу, соединявшую их деревни. Девятый мужчина сидел на корточках у костра и заваривал чай.

В какой-то момент фургон остановился, и Асселуф жестом указала на выход. Мы сняли рюкзаки с крыши и пошли по дороге. Стало холодно, небо потускнело. Мы шли около часа. Затем Асселуф направилась к ближайшей деревне и начала выяснять, кто из местных готов за разумную плату накормить нас ужином и выделить на полу место для ночлега. Этот ритуал она будет выполнять каждый вечер в течение всей следующей недели. В ту ночь мы остановились в маленьком домике с видом на широкую, подернутую дымкой долину. Перед ужином все мужчины сидели в гостиной и смотрели телевизор, спрятав ноги под одним общим пледом.

Ведущая новостей была одета в черную блузку; ее волосы падали на плечи темными локонами; она сидела, сложив руки на столе; на заднем плане мелькали электронные графики. Другими словами, она ничем не отличалась от американских телеведущих, за исключением того, что я совершенно не понимал, о чем она говорила. Сидя там в своей синтетической одежде и изображая понимание, я чувствовал себя как дома и в то же время был не в своей тарелке.

У немцев есть слово, которое очень точно описывает это чувство: unheimlich (буквально «не по-домашнему»). По мнению Николаса Ройла, unheimlich (это часто переводится как «жутко») означает «причудливое сочетание знакомого и незнакомого». Мы чувствуем себя комфортно, сталкиваясь с чем-то хорошо знакомым, и мы чувствуем себя некомфортно, сталкиваясь с чем-то совершенно незнакомым (мы воспринимаем это как экзотику), но когда эти свойства начинаются сочетаться в одном месте или объекте, мы начинаем испытывать дискомфорт или, как пишет Ройл, «мы ощущаем себя инородным телом».

* * *

На следующее утро мы направились по овечьим тропам покорять перевал, высота которого составляла около десяти тысяч футов. Перед выходом Асселуф наняла погонщика мулов, чтобы тот вез наши рюкзаки. Когда мы приблизились к вершине перевала, я сразу понял, что в этом холодном потустороннем месте надолго лучше не задерживаться. Все вокруг было окутано густым туманом, поднимавшимся из долины. Растения были покрыты инеем: высокая трава превратилась в ледяные белые перья; кустарники напоминали коралловые рифы. Погонщик мула подул в ладони, чтобы их согреть, и в этот момент я заметил на его кудрявых волосах маленькие льдинки. В какой-то момент он испугался и начал снимать с мула наши рюкзаки, чтобы вернуться домой. Асселуф удалось уговорить его остаться, только пообещав удвоить вознаграждение.

На другой стороне хребта, с подветренной стороны, Хамму выбил острым камнем из земли несколько сухих корней и разжег костер. Асселуф приготовила жареную баранью кофту с оливками и свежим лавашом. Это был, без сомнения, самый вкусный обед, который я когда-либо ел в походе. После этого мы начали спускаться вниз по левой стороне каменистого ущелья. В какой-то момент Хамму решил срезать путь, и мы оказались на невероятно сыпучем склоне, который категорически не понравился ни Асселуф, ни хозяину мула. Хамму же спускался по нему быстро и ловко, как горный козел. Первым добравшись до подножия перевала, он остановился и уткнулся в свой телефон.

Как оказалось, Хамму был одержим своим мобильным телефоном, как подросток; он мог пройти несколько миль, ни разу не оторвавшись от него. Я спросил Асселуф, что он там постоянно делает. Она ответила, что, скорее всего, переписывается с одной из своих многочисленных возлюбленных; мне показалось, что любовницы у него были во всех ближайших деревнях (и все это не считая официальной жены). Он постоянно находил предлоги для того, чтобы изменить маршрут и зайти на пару минут (однажды он задержался на несколько часов) в гости к очередной пассии. Пока он развлекался, нам с Асселуф приходилось ждать его на улице. Потом Асселуф бранила Хамму за то, что он отнимает у нас время и изменяет жене, а он только хмурился в ответ и продолжал тыкаться телефон.

Хамму сильно коробило то, что им командует женщина. Всякий раз, когда кто-нибудь из его друзей спрашивал по телефону, как мы с Асселуф поживаем, он шутил, что Асселуф плачет. Однажды он повернулся к ней и спросил: «Почему бы тебе не пойти домой и не начать растить детей, как нормальная женщина?». Асселуф только отмахнулась от его провокаций. Она слышала в свой адрес вещи и похуже.

Выбрав профессию, Асселуф сразу столкнулась с настоящим испытанием. Когда ей было двадцать с небольшим лет, она сказала матери, что хочет записаться на курсы горных гидов, однако мать категорически запретила ей это делать. Асселуф продолжила настаивать на своем и за это получила от матери пощечину. Асселуф не отступила и все равно пошла учиться. Сейчас ей было тридцать девять лет. Она жила в том же доме, где выросла вместе со своими семью братьями и сестрами. В конце концов все они съехали, оставив ее одну заботиться о своей больной матери. На момент нашего знакомства она была одной из двух работающих в Марокко женщин-гидов, и ее знала вся страна.

В берберских горах ее сложно было не заметить. Одевалась Асселуф не как все: она носила серые штаны для йоги, длинный свитер из шерсти мериноса и черный дождевик. В деревнях всеобщее внимание всегда было приковано к ней, а не ко мне. Дети толпой шли за ней, шепотом обсуждая, откуда она могла приехать – из Франции или из Америки? Когда Асселуф оборачивалась и говорила, что она тоже берберка, дети начинали недоверчиво смеяться.

Мы были очень странными попутчиками; хотя мы шли одной дорогой, у нас были разные цели. Хамму хотел как можно быстрее привести нас в Тарудант, получить деньги и вернуться домой. Асселуф пыталась познакомить меня с местной культурой и природными красотами, а также предотвратить любые потенциальные проблемы. Я в первую очередь должен был наметить маршрут последнего участка Международной Аппалачской тропы. Асселуф несколько раз пыталась объяснить Хамму, что я делаю в Марокко, но сделать это было непросто. «Он здесь прокладывает хайкерскую тропу, которая однажды протянется от Северной Америки до Европы и Марокко», – говорила она ему по-берберски. Я не понимал слов, но по реакции Хамму было ясно, что эта затея кажется ему довольно несуразной.

В какой-то момент меня тоже начали мучать сомнения. Если не считать Хамму и Асселуф, мое общение с марокканцами сводилось в лучшем случае к мимолетной улыбке и приветствию. Я понял, что хайкинг не способен объединить представителей слишком разных культур. Чтобы по-настоящему понять этих людей, сюда надо переехать как минимум на год (лучше на десять), пустить корни и выучить язык. Хайкинг – это постоянное движение, непрерывное скольжение по ландшафтам. Какую кросс-культурную коммуникацию он может обеспечить?

Вторую ночь мы провели в доме, где все пахло свежей краской; в преддверие свадьбы стены в прихожей были выкрашены в синий цвет. Мы сидели на кухне, пока хозяйка дома разливала по стаканам берберский чай с молоком и тимьяном и командовала своими пятью дочерями и четырьмя внучками. Чуть позже к нам присоединился патриарх, девяностодвухлетний бывший судья с ушами, похожими на крылья гигантской бабочки. В знак уважения все встали и предложили ему свое место и только Асселуф догадалась, что старик хотел прислониться спиной к твердой поверхности. Она придвинула свой табурет к стене, и старик с удовольствием на него уселся. (Позже Хамму жаловался, что Асселуф слишком много думает о чувствах других людей. «Именно поэтому, – ответила она, – я стала лучшим гидом во всем Марокко».)

Обменявшись любезностями, Асселуф начала засыпать судью вопросами о местной топографии. По работе ему приходилось часто ездить по горам и улаживать споры, поэтому он знал названия всех деревень и самые удобные перевалы. (Он хвалил французов за то, что они расширили тропы и проложили новые дороги.) Через некоторое время он указал на меня и задал Асселуф какой-то вопрос. Я внимательно наблюдал за тем, как она в течение довольно длительного времени, экспрессивно жестикулируя, рассказывала ему о распаде Пангеи, расколе Аппалачских гор и тропе, которая снова должна связать их вместе. Я ожидал увидеть в его глазах недоумение или насмешку, однако старик невозмутимо кивнул и что-то сказал. «Он говорит, что такова была воля Аллаха, – сказала Асселуф. – Он говорит, что давным-давно мы все пришли из одного места, и только это, – она ущипнула себя за щеку, – стало другим. Но мы все из одной плоти и крови. У всех все одно и то же. Вы понимаете, о чем я говорю?»

* * *

Мы шли по заснеженным горным перевалам, грунтовым дорогам и овечьим тропам. Мы наняли еще нескольких погонщиков мулов, в том числе одного молодого человека, который то и дело бил своего мула деревянной дубинкой; каждые несколько минут мул поднимал хвост и выпускал ему в лицо струю газа. Холмы были серыми, серо-коричневыми и кроваво-черными. Когда образовался суперконтинент Пангея, отдельные регионы современного Марокко должны были граничить с северной частью штата Мэн. Однако мне было трудно увидеть что-то общее между этими песчаными горами и черно-зелеными гранитными вершинами Аппалачей. Позже я узнал, что в тот момент мы еще находились в Верхнем Атласе, который является гораздо более молодым образованием. До Антиатласа, который геологически связан с Аппалачами, нам еще только предстояло дойти.

Два дня спустя мы поймали микроавтобус и проехали на нем около пятидесяти километров, чтобы успеть на самолет до Таруданта. Асселуф старательно записывала названия всех деревень, которые повстречались на нашем пути, чтобы я потом мог нанести их на карту. В автобусе молодой человек с круглым лицом предложил нам остановиться у него дома. Асселуф подозрительно посмотрела на него.

– У тебя чисто дома? – спросила она.

– Сама увидишь, – ответил он.

– Ты моешь посуду?

– Сама увидишь, – снова ответил он.

Она уже открыла рот, чтобы продолжить допрос, но он ее опередил.

– Пожалуйста, перестань задавать вопросы. Вы хотите у меня остановиться или нет?

Когда мы наконец добрались до его дома, стоявшего в конце длинной дороги, пролегавшей между фермами и фруктовыми садами, он повернулся к Асселуф и сказал: «Теперь ты сама все видишь. Здесь очень грязно».

Асселуф вздохнула и принялась молча мыть чайные стаканы и подметать пол на кухне.

Дом оказался небольшой бетонной коробкой. Планировка тоже была незамысловатой. Две из четырех комнат предназначались для людей: кухня с земляным полом и скамейками, сделанными из шлакобетонных блоков и деревянных досок; и спальня, в которой стояли покрытые одеялами деревянные поддоны. В остальных двух комнатах содержалась дойная корова. В этом маленьком, захламленном пространстве жили четыре двоюродных брата. Трое старших – двадцати трех, девятнадцати и семнадцати лет, – работали на соседних арбузных и апельсиновых фермах. Самый младший из них, которому было всего двенадцать лет, работал пастухом.

Чтобы осветить комнату, один из мальчиков зажег большую, причудливо изогнутую пропановую лампу, которая походила на какое-то оборудование из химической лаборатории. Мы уселись на полу в спальне, и вскоре Асселуф подала на ужин тушеную в тажине баранину. Мальчики, привыкшие к простой холостяцкой пище вроде чечевицы и риса, жадно поедали тушеное мясо и макали в блюдо лепешки. Поначалу они очень стеснялись, особенно младший, который прятался за спинами братьев и подозрительно поглядывал на нас. Вскоре, однако, Асселуф вошла в роль Вэнди, попавшей в гости к Потерянным Мальчикам: она учила их фразам на арабском и французском языках и подначивала их за беспорядок. К концу вечера они уже умоляли ее переехать к ним жить.

После ужина старший из ребят, Абдул Вахид, предложил мне сыграть партию в шашки. Шахматная доска представляла собой кусок фанеры с нарисованными от руки клетками. Вместо фишек-шашек мы использовали собранные во дворе камешки. Шашки – очень старая игра. В шумерском городе-государстве Ур была найдена шахматная доска, которой насчитывается около трех тысяч лет. Впрочем, современные шашки появились во Франции, из которой они скорее всего и попали к берберам. Французские правила, по которым играл Абдул Вахид, немного отличались от правил, на которых я вырос (например, «дамка» может перемещаться по диагонали доски, как слон в шахматах).

Когда мы закончили партию, мальчишки начали играть с камерой Латифы. Двое младших мальчиков по очереди позировали в моих очках и делали вид, что читают мой экземпляр книги «В ожидании варваров». Затем Абдул Вахид начал позировать с моим айфоном. Сначала я подумал, что они надо мной подшучивают, но, когда ребята собрались вокруг камеры, чтобы просмотреть фотографии, я понял, что это была своего рода игра. Они воображали себя в другой жизни.

«Настоящее путешествие, – писала Робин Дэвид-сон, – это когда ты видишь мир хотя бы на мгновение чужими глазами». Однако я обнаружил, что этот процесс работает в обоих направлениях: путешествие – это не только акт обретения новой перспективы, но и опыт пребывания в качестве объекта наблюдения. Тогда меня снова охватило хорошо знакомое чувство unheimlich, только на этот раз в окружении добрых, любопытных лиц, оно было более теплым и глубоким. Границы начали растворяться.

С наступлением ночи мы убрали посуду и легли спать вместе с Хамму и Асселуф на деревянные поддоны в гостиной. Потерянные Мальчики спали на кухне на синих пластиковых мешках с зерном. На заднем плане тихонько играло радио.

* * *

Утром мы отправились в Тарудант. Впереди нас ждала зажатая между двумя горными хребтами долина Сус. Мы миновали арбузные фермы, цитрусовые сады, пшеничные поля и рощи аргановых деревьев. Ветер разносил по всей округе поднимавшийся от земли жар; казалось, мы идем по дну раскаленного тажина. В какой-то момент за нами погнались три тощие злобные собаки, которых нам пришлось отгонять камнями. Когда мы спросили их владельца, почему он сам не остановил своих собак, он улыбнулся и ответил, что мы не должны ходить по его земле, если не хотим, чтобы на нас нападали.

В горах к северу от Таруданта я надеялся найти вершину, которая могла бы стать конечной точкой тропы – этакой марокканской горой Катадин. Однако к тому времени мы уже начали сильно выбиваться из графика, и Хамму, не сказав ни слова ни мне, ни Асселуф, решил изменить маршрут, чтобы наверстать упущенное. Только к полудню я сообразил, что мы идем не окольными тропами в сторону гор, как я изначально предполагал, а сильно срезаем путь и двигаемся по ровным фермерским землям прямо в направлении Таруданта. Я повернулся к Асселуф и спросил ее, что происходит. Она задала тот же вопрос Хамму, и он ответил, что выбрал самый короткий маршрут, потому что так будет быстрее и вообще «ближе к современным вещам».

Менять маршрут было уже слишком поздно; мы при всем желании не успели бы добраться до гор и затем вовремя вернуться в Тарудант. Я был раздосадован, но не удивлен, поскольку все предпринятые ранее попытки Асселуф объяснить Хамму цель моей поездки так и не увенчались успехом. Он, казалось, не понимал, зачем вообще кто-то по собственной воле идет в горы. Во время похода он часто заводил нас в не самые живописные места только для того, чтобы срезать путь и сэкономить немного времени, а однажды он даже умудрился завести нас в овраг, заваленный использованными подгузниками. И вот теперь, в последний раз срезав путь, он отрезал последний, самый важный отрезок тропы.

На следующий день я улетел домой. Хотя я сделал довольно много для того, чтобы дать членам Совета Международной Аппалачской тропы полное представление о том, как может выглядеть тропа, рекомендовать конкретный маршрут я не мог. Мы с Асселуф обсудили все возможные варианты и пришли к выводу, что она должна завершить это задание самостоятельно. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было единственно верное решение. Это была ее земля и ее история.

Несколько недель спустя Асселуф написала, что вернулась в Высокий Атлас. Там она ходила по дубовым лесам, ночевала под одной крышей с козами и в конце концов добралась до высокогорной деревушки Имулас, от которой было рукой подать до высоких сдвоенных вершин Джбел Тинергвет и Джбел Авлим. Строго говоря, ни одна из них не имеет отношения к геологии Аппалачей, но судя по фотографиям они удивительно похожи на гору Катадин, что совершенно неожиданно делает еще более логичным их выбор в качестве финальной точки этой странной, загадочной и эпичной тропы.

* * *

Вернувшись домой, я никак не мог перестать думать о конечной точке Международной Аппалачской тропы. На тот момент комитет все еще находился в процессе создания местного отделения тропы в Марокко и продолжал консультировался с гидами, включая Асселуф, по поводу выбора места, в котором должна завершиться тропа.

Если верить истории, то какую бы гору ни выбрало марокканское отделение, скорее всего, ей суждено стать не точкой, а многоточием. Длинные тропы со временем становятся только длиннее. Например, если раньше Аппалачская тропа тянулась от горы Оглторп до горы Вашингтон, то потом по воле архитекторов она была растянута до горы Спрингер на юге и до горы Катадин на севере. Затем Дик Андерсон продлил маршрут до Канады, а потом и до Марокко. Однако самая длинная в мире тропа может стать еще длиннее. Технически Аппалачский хребет заканчивается не в Таруданте, а в Западной Сахаре. В Северной Америке остатки Аппалачского хребта технически выходят за пределы Джорджии и тянутся вплоть до горного хребта Уичита в Миссури и Уошито в Оклахоме. Делегации обоих штатов, кстати, активно выступали за соответствующее продление Международной Аппалачской тропы. «Это была бы чертовски крутая прогулка, – сказал мне геолог Уолтер Андерсон, – и безупречная с научной точки зрения».

Мне стало интересно, насколько далеко в конечном итоге может зайти тропа, и поэтому я позвонил нескольким геологам. Первый из них сказал, что согласно его исследованиям, в южной Мексике должен находиться карман Аппалачских скал, который вышел на поверхность одновременно с образованием Мексиканского залива. Вторая сказала, что ничего не знает о мексиканских Аппалачах, но слышала, что остатки Аппалачей можно найти в Коста-Рике. Третий геолог не смог ни подтвердить, ни опровергнуть мнения своих коллег, однако у него были все основания полагать, что следы Аппалачей можно найти в Аргентине.

Я поделился с Диком Андерсоном информацией, полученной от этих геологов, и к моему удивлению он нашел ее любопытной. «Суть этого проекта в том, что тропа продляется только тогда, когда люди сами этого хотят. Лично мы не ведем кампанию за ее продление, – сказал он, – но мы готовы до конца соблюдать этот принцип».

До того, как судьба забросила меня в Атласские горы, этот принцип звучал благородно и амбициозно: проследить остатки древнего, разбросанного по континентам горного хребта; бороться с бесконечностью геологического времени; размывать политические границы; соединять народы и страны. Однако в Марокко все это вдруг стало казаться мне диким идеализмом. Марокканская часть тропы, в отличие от американской, будет проходить не по безлюдным паркам, а по густонаселенной местности. Интересно, как будут реагировать местные, когда туда начнут прибывать сквозные хайкеры из Джорджии? Будут ли они им рады так же, как были рады мне, или же бесконечные потоки незнакомцев с фотоаппаратами начнут их раздражать? А как насчет самих хайкеров? Будут ли они уважать местных жителей или же они, как обычно, увидят в них только вредителей, разрушающих девственную природу?

Я начал сомневаться в том, что простые физические связи, будь то тропы, шоссе или волоконная оптика, способны преодолевать пропасти, разделяющие представителей разных культур. В эпоху реактивных самолетов и Интернета мир стал как никогда маленьким и взаимосвязанным. Однако никакие сети не способны установить связь, которую мы имеем в виду, когда говорим, что у нас «есть с кем-то тесная связь». Философ Макс Шелер называл это «чувством товарищества» – чувством полного взаимопонимания. Он утверждал, что этот тип связи требует от нас осознания того факта, что разум другого человека имеет «реальность, равную нашей собственной». Это осознание, в свою очередь, позволяет нам выйти за пределы нашего индивидуального разума и воспользоваться преимуществами разума коллективного. «Именно чувство товарищества, – писал Шелер, – полностью преодолевает эгоизм, эгоцентризм и солипсизм».

Проблема, стоявшая перед проектировщиками Международной Аппалачской тропы, заключалась в том, что в отличие от всех остальных известных нам видов связей, образование этой сугубо личной связи невозможно ускорить, потому что она зарождается и развивается на загадочных просторах человеческого мозга. Мы можем двигаться со скоростью звука и передавать информацию со скоростью света, однако глубокие человеческие связи мы до сих пор устанавливаем с черепашьей скоростью, потому что доверие вообще никогда не возникает слишком быстро.

Как это ни странно, но тотальная, благодаря технологиям, взаимосвязанность мира приводит в итоге к разобщенности. Дело в том, что контакты, лишенные чувства товарищества, неизбежно ведут к конфликту; когда две культуры внезапно соприкасаются, отличия между двумя группами бросаются в глаза сильнее, чем сходства. Например, когда европейцы впервые пересекли Атлантику и столкнулись с коренными американцами, они зациклились на их необычных религиозных и культурных ценностях и совершенно упустили из виду все то, что было между ними общего. Результатом стали многовековые войны и до сих пор сохранившийся дисбаланс власти. История империализма знает массу других похожих примеров.

В последние десятилетия, в связи с ростом глобализации и массовой коммуникации, культурных различий стало меньше, однако чувствуются они сейчас гораздо сильнее. Поскольку прежде недосягаемые места теперь кажутся совсем близкими, а для установления нового контакта требуется прикладывать меньше усилий, чем раньше, мы предполагаем, что люди, живущие в этих местах, полностью разделяют наши взгляды на жизнь. Когда же этого не происходит, мы обычно начинаем считать их глупцами, врагами либо непоправимо странными людьми. Если дистанция или отчуждение возникают в процессе непосредственного общения, люди могут задаться вопросом, почему это происходит, и в конце концов устранить все проблемы.

Во время похода по Атласу наш проводник Хамму заставил меня крепко задуматься над этим вопросом. Я провел с ним неделю; мы ходили по одной тропе, вместе ели и спали бок о бок на деревянном поддоне. Я часто пытался заговорить с ним. Однако то самое чувство товарищества между нами так и не возникло. Его повадки – бесконечные насмешки над Асселуф, постоянное тыканье в телефон, почти комическое стремление при любой возможности срезать путь, – слишком сильно отличались от моих и раздражали.

Вдобавок ко всему, у нас были совершенно разные взгляды на ландшафт. Мне часто казалось, что Хамму видел в Атласских горах только препятствие, мешавшее ему побыстрее дойти до цели и что он, как и первые фермеры Новой Англии, с радостью сравнял бы их с землей, если бы мог. В Соединенных Штатах подобный подход в конечном счете привел к таким разрушительным последствиям, как, например, физическое удаление горных вершин ради добычи полезных ископаемых. Однако я совершенно упускал из виду, что выросший в этих горах Хамму, несмотря на свое внешнее равнодушие, мог быть привязан к ним гораздо сильнее, чем я к своим любимым Аппалачам.

Я понял свою ошибку, когда в последний день нашего похода мы втроем сидели в гостиничном номере в Таруданте и восстанавливали на карте пройденный маршрут. Асселуф повернулась к Хамму и о чем-то его спросила, а он с едва заметной улыбкой на устах начал по памяти перечислять названия городов, вершин и ориентиров, мимо которых мы успели пройти за эту неделю:

…Таддарет

Ахферга

Вавзрек

Аль-Хумса

Туг-Эль-Хир

Тазлида

Тнин-Тгуга

Тамсут

Тагмут,

Имамарн,

Тазудаут,

Талакджут

Ларба,

Тизи-Н-Аль-Кади…

В то время я слишком мало знал о родине Хамму, как, впрочем, и о своей, и поэтому не мог полностью понять природу наших разногласий. Дикие ландшафты вызывают благоговейный трепет у евроамериканцев – потомков безжалостных завоевателей, выросших на континенте, богатом природными ресурсами, – потому что на протяжении многих поколений мы использовали все наши богатства и технологии для того, чтобы отгородиться от опасностей дикой природы. Берберы находились под колониальным управлением и не испытали разрушительных последствий индустриализма, поэтому им не пришлось восстанавливать природу и потом заново в нее влюбляться. «Они не воспринимают ее в качестве зоны отдыха, – сказал мне Майкл Пейрон, приглашенный профессор университета Аль-Ахавайн и специалист по берберской поэзии. – Они воспринимают ее в качестве своего дома, они видят в ней вызов и, сейчас, конечно, они видят в ней место, которое помогает зарабатывать деньги». Пейрон добавил, что многие берберы регулярно поднимаются на горные вершины, чтобы совершить жертвоприношения или посетить могилы мусульманских святых. Хамму однажды сказал, что, когда ему становится особенно плохо на душе, он поднимается на высокую вершину, чтобы на фоне созданных Аллахом необъятных просторов его личные проблемы не казались ему слишком сложными. Любить ландшафты можно по-разному.

В конечном счете нам с Хамму недоставало не контакта, а общего контекста. Рифт между двумя людьми поначалу может казаться таким же непреодолимым, как пространство между двумя вершинами. Однако заглянув в пропасть и пронзив взором мощные культурные и технологические пласты, мы увидим на дне точку, с которой можно начать восхождение на любую вершину. Как сказал старый судья: «Давным-давно мы все пришли из одного места». Потом люди разошлись от этих общих истоков по всей планете. Они приспосабливались к своим землям и друг к другу, расходились и сходились, разъединялись и воссоединялись, становились чужими и заново знакомились.

* * *

Вспоминая спустя годы ту поездку, я всегда прокручиваю в голове один особенно примечательный эпизод. Это был последний день нашего долгого марша по долине Сус в сторону Таруданта. Мы шли по широкой грунтовой дороге, вдоль которой тянулись редкие рощицы фруктовых деревьев. Я шел за Хамму, а Асселуф – за мной. Я полностью погрузился в свои мысли и не сразу услышал удивленный вскрик Асселуф. Мы с Хамму остановились и обернулись. Она снова что-то крикнула и указала на ничем не примечательную рощу. Мы проследили взглядом за ее указательным пальцем и увидели на одном из аргановых деревьев козу. Она каким-то чудом забралась на самые верхние ветви дерева, которые находились футах в пятнадцати от земли, и тянулась губами к похожим на оливки плодам, растущим на самой дальней ветке.

Асселуф сказала, что козы научились очень хорошо лазить по этим деревьям. После того как козы заканчивают переваривать плоды арганы, фермеры извлекают из навоза семена, отжимают из них масло и продают его за астрономические деньги в другие страны, где люди верят, что оно замедляет старение кожи.

Коза суетливо пережевывала твердые зеленые плоды. Пока мы стояли и смотрели на нее, меня вдруг начала медленно охватывать и переполнять необыкновенная радость. Я увидел что-то очень хорошо знакомое и близкое в тугих сухожилиях ее шеи и нервных движениях маленьких копыт, которые так ловко цеплялись за тонкие ветки. Я вдруг почувствовал глубокое родство с этой козой – с ней и со всеми остальными беспокойными созданиями, которые вечно стремятся к чему-то недоступному.

Я никогда не узнаю, о чем в тот момент думали Асселуф и Хамму, но, взглянув на них, я заметил, что они тоже безмятежно улыбаются. Асселуф сфотографировала козу и пообещала позже прислать мне пару фотографий. Затем мы взвалили рюкзаки на плечи, снова посмотрели на убегавшую в даль тропу и двинулись в путь.

Эпилог

Мы ходим по свету тропинками, проложенными задолго до нашего рождения. С самого первого нашего вдоха родители, общество и человечество снабжают нас огромным количеством готовых структур – «духовными путями», «карьерными путями», «философскими путями», «художественными путями», «путями к богатству», «путями к благодетели». И все они называются «путями» неслучайно. Как и настоящие тропинки, эти абстрактные пути направляют и ограничивают нашу деятельность – они шаг за шагом ведут нас к желаемым целям. Если бы их не было, каждому из нас приходилось бы прокладывать собственную дорогу по диким просторам жизни, бороться за выживание, повторять глупые ошибки и заново изобретать простые решения.

Но есть подвох: как понять, какие пути выбирать? Эссеист Джеймс Фитцджеймс Стивен чудесно описал эту дилемму: «Мы стоим на горном перевале. Идет плотный снег, со всех сторон нас окружает непроглядный туман, и сквозь него порой проглядывают тропинки, которые не всегда ведут туда, куда нам нужно. Если будем стоять неподвижно – замерзнем до смерти. Если пойдем по неверной тропинке – разобьемся на части. Мы точно не знаем, есть ли верная тропинка. Что нам делать?»

Даже беглое знакомство с древней философией показывает, что выбрать дорогу в жизни всегда было непросто. Но со временем выбор становится все сложнее. Быстрые перемены в технологиях, культуре, образовании, политике, торговле и транспорте открывают людям доступ ко множеству жизненных укладов, которые раньше казались немыслимыми. В целом это перемены к лучшему, ведь они доказывают, что наши жизненные пути развиваются, чтобы мы могли исполнять свои многочисленные желания. Но побочный эффект этого сдвига – пусть несовершенного, постепенного и неравномерного, – заключается в том, что вариантов в жизни становится все больше, и через некоторое время мы просто тонем в них.

Возьмем, например, типичный вопрос: чем ты хочешь заняться в жизни? На заре существования человечества ответ, вероятно, был только один – охотой и собирательством, ведь все люди в равной степени участвовали в этой деятельности. Судя по стандартному списку профессий – каталогу профессий древней Месопотамии, составленному пять тысяч лет назад в нисходящем порядке от царя до человека, занимавшегося каким-то неприятным делом, описание которого пока не поддалось переводу, – в государстве существовало 120 профессий. Сегодня их количество в США оценивается в диапазоне от 20 до 40 тысяч.

Выбор религиозных и философских традиций не менее широк. Поскольку однозначно определить характеристики полноценной религии сложно, оценки разнятся, но большинство исследователей соглашается, что количество религий исчисляется в тысячах. И это лишь институциональные религии, в то время как личные вероучения – выстроенные в частном порядке, шаг за шагом, как машина в старой песне Джонни Кэша, – и вовсе не поддаются подсчету.

В итоге мы всю жизнь ищем свои пути – выбираем из путей, которые предлагает нам жизнь, а затем, когда они перестают удовлетворять нас, вносим необходимые изменения и коррективы. Впрочем, не только мы меняем свои пути, но и наши пути меняют нас. Я понял это на Аппалачской тропе, которая менялась с каждым нашим шагом, но все же определяла наш курс. Ступая по ней, мы подстраивались под ее условия: сбрасывали вес, избавлялись от лишнего, еженедельно ускоряли темп. То же правило применимо к нашим жизненным путям: мы вместе меняем их, но они меняют каждого из нас по отдельности. Именно поэтому нам стоит с умом подходить к их выбору.

* * *

Когда в 2009 году я прошел по Аппалачской тропе и вернулся в Нью-Йорк, мои кости еще долго ощущали отголоски длительного похода. Сложные механизмы моих ног – плюсны и фаланги, связки и сухожилия, мышцы, артерии и вены – ныли целый месяц. По утрам я вставал с кровати и ковылял в ванную шаркающими старческими шагами.