— Ну да, конечно, — усмехнулся жестко Скобцов.

И повалил снег – то белыми нежными снежинками, то белой колючей гадостью, и каждые несколько дней метель, и конца этому не предвиделось. Для Оливии такие дни были пыткой. Как медленно течет время, думала она, как долго тянутся вечера, уму непостижимо! А ведь ей ли не понимать, ей ли не знать, поскольку именно в такую погоду с Генри случился удар. Но тогда она каждый день навещала его в больнице, она была занята по уши. Или ей это только казалось? Как бы то ни было, теперь ей совершенно нечем заняться. Газеты доставляли на дом, потому что из-за снега она далеко не каждый день решалась выезжать на машине. И однажды она увидела короткую заметку об Андреа Лерё. Водитель автобуса, сбивший ее, был пьян; расследование закончено. Выходит, Джанис Такер была права. Андреа не пыталась покончить с собой.

— Давайте вернемся к показаниям. Что вы делали после того, как покинули казино?

— Что я делал? Я поехал к Светлане.

– Ладно, – вслух произнесла Оливия. – Ладно, ладно, ладно.

— А почему именно к Светлане? — Волин взял ручку, придвинул протокол. — Почему вы не обратились за помощью к жене?

— Потому что в тот момент я понял: Татьяна мне помочь не сможет.

21 Октября. Ночь. Скобцов

Она посмотрела на часы – два часа. И только-то?

— Никогда бы не подумала. — Светлана задумчиво покачала головой. Глаза ее сузились, на скулах четко проступили желваки. — Да если бы не папа, Третьяков сейчас был бы обычным ментом на пенсии. Сидел бы в какой-нибудь развалюхе под Урюпинском и сажал бы на трех сотках картошку. Папа привел его в банк, дал работу, деньги. Третьяков получил возможность жить. Нормально есть, пить, спать. Ездить на красивой машине, хорошо одеваться. — Она потянулась за телефоном, маленькой сотовой «Моторолой». — Сейчас я позвоню отцу и все ему расскажу. Он как-нибудь решит эту проблему.

— Стоп. — Андрей накрыл ее руку ладонью. — Подожди. Твой отец, конечно, решит проблему с Третьяковым. В этом я не сомневаюсь. А как насчет меня?

* * *

— Что насчет тебя? — не поняла Светлана. — Не станет Третьякова, не станет и проблемы.

— Подожди. Ты, наверное, забыла, что на меня теперь повесят убийства этих шести девушек. Я вовсе не горю желанием сесть в тюрьму за то, чего не совершал.

А потом наступил май.

Светлана задумалась. Наконец она убрала руку от телефона.

— Что ты предлагаешь?

Скобцов достал из-под пиджака папку, раскрыл ее. Первым лежал документ, подписанный членами кредитного комитета.

Оливия вышла на крыльцо, ей лишь хотелось взглянуть на лес, тянувшийся вдоль извилистой подъездной дороги. Из окна кухни открывался вид на просторную поляну, но Оливии больше нравилось смотреть на лес – наверное, потому, что он напоминал ей заросли у ее прежнего дома, где она жила с Генри. Наглядевшись, она повернулась к двери и обнаружила в почтовом ящике журнал. Он торчал из щели, будто стараясь привлечь ее внимание, и привлек – своим неожиданным появлением, поскольку почту обычно доставляли много позже. Назывался журнал «Американская поэзия», и Оливия заметила, что между страницами выглядывает стикер, – его сунули туда в качестве закладки, надо полагать. Вынув журнал, Оливия зашла в дом, закрыла дверь и не успела дойти до кухни, как на глаза ей попалась фраза на обложке: «Новые стихи Андреа Лерё».

— Если ты расскажешь обо всем отцу сейчас, он уберет Третьякова, приедет утром в банк и устроит скандал. Правильно?

— Не знаю. — Светлана пожала плечами. — Наверное.

— Можешь мне поверить, что так и произойдет. Третьяков не дурак. Он сделает вид, что ни о чем даже не догадывался, предложит проверить мой кабинет. И в сейфе обнаружится подлинная бумага.

Усевшись за стол, она открыла журнал на отмеченной стикером странице и прочла: «Поклонница». Оливия не понимала, почему именно это стихотворение выделили закладкой, доходило до нее постепенно, пока она читала – медленно, очень медленно, словно плыла под водой. «Та, что учила меня дробям тридцать четыре года назад, пугая до дрожи, теперь напугана сама, подсела ко мне за завтраком, седые виски, сказала: “Ты всегда была одинока”, не ведая, что говорит о себе». Оливия читала дальше. Там было все: самоубийство ее отца, сын – заноза в сердце, и каждой строчкой стихотворение настойчиво внушало, что на самом деле это она, Оливия, одинока и навеки испугана. Заканчивалось оно так: «Вставь это в стих, сказала она. Все бери, не стесняйся».

— Постой. — Светлана нахмурилась. — Если подлинная бумага в сейфе, то что это такое?

Она указала на сделанную Андреем копию.

Оливия поднялась, пошатнулась, шагнула к мусорной корзине и выбросила журнал. Опять села и посмотрела на поляну. Она пыталась понять, что же произошло, зная наперед, но не веря самой себе. А потом смекнула: кто-то из местных подкинул ей журнал накануне поздним вечером, подъехал к ее дому и положил чертов журнал в почтовый ящик, пометив стикером страницу, чтобы Оливия наверняка ее открыла, – и это уязвило Оливию даже больше, чем само стихотворение. Ей вспомнилось, как много-много лет назад мать открыла дверь однажды утром, а на крыльце стояла корзина с коровьими лепешками и запиской: «Оливии в подарок». Она так и не узнала, кто приволок лепешки, и сейчас терялась в догадках, кто бы мог подбросить журнал.

— Это копия. Я должен был оставить подлинник в сейфе, на тот случай, если Третьяков захочет проверить, известно ли мне о сути их плана.

— Но старик…

— Они не могут знать наверняка, что именно рассказал мне старик. Мы же разговаривали в метро. Надеюсь, у Третьякова не хватило ресурсов оснастить «жучками» все поезда нашего метрополитена. Да и радиосигнал из тоннеля не проходит. — Андрей криво усмехнулся. — Единственная возможность проверить это — посмотреть, оставил ли я подлинник документа ростовчан в сейфе. Так вот, заглянув в мой сейф, Третьяков убедится, что подлинный договор на месте. Он поймет, что я ничего не знаю об ограблении, стало быть, и бояться им нечего.

Спустя минут пятнадцать или час – Оливия не заметила, сколько времени она просидела неподвижно за столом – она встала, вытащила журнал из мусорки и перечитала стихотворение. На этот раз она прокомментировала вслух:

— Но ведь есть и фальшивый документ? — спросила Светлана, указывая на подписанную бумагу. — Он-то никуда не денется.

— Конечно, только документ этот на подпись членам кредитного комитета давал я. Значит, и ответственность ляжет на меня. Как я смогу доказать, что фальшивку изготовил ТриТэ?

– Андреа, от этого стихотворения дурно пахнет.

— И что теперь делать?

— Все очень просто. Я попытаюсь скопировать подписи членов кредитного комитета на изготовленную мною копию. Ты будешь свидетелем того, что я это делаю по собственной инициативе и совершенно добровольно. Без малейшего принуждения со стороны твоего отца или кого-либо другого. Деньги уйдут на счета ростовчан. Скорее всего и ТриТэ не сам станет прятать деньги. Он ни черта не смыслит в банковском деле. Это должен сделать последний член группы. Я попробую засечь его в тот момент, когда он выйдет на фальшивый счет.

Однако ее щеки горели, и ей казалось, что никогда они так жарко не пылали, как сейчас, когда она сидит, уставившись на стихотворные строки. Она приподнялась с намерением опять швырнуть журнал в мусор, но ей не хотелось оставлять его дома, и, взяв трость, она направилась к машине. Доехала до пляжа, где нашла урну, и, удостоверившись, что вокруг ни души, вынула стикер-закладку и запихнула журнал в урну.

— Думаешь, это сработает?

— Трудно сказать. Но мне терять нечего. Твой отец сохранит свои деньги. В проигрыше останутся только ТриТэ и компания.

Светлана подумала, кивнула:

Вернувшись домой, она позвонила Эдит.

— А как ты планируешь пронести этот документ в банк? Третьяков наверняка предпримет определенные меры безопасности.

— Об этом я пока не думал. Но какой-то выход найти можно. Безвыходных ситуаций не бывает.

– Оливия, как ты? – спросила Эдит.

— Вообще-то, — если ты мне доверяешь, конечно, — я могла бы отнести бумаги. Мне-то Третьяков ничего не сделает, — предложила Светлана.

Андрей прошелся по комнате. Остановился у окна, осторожно отодвинул занавеску, осмотрел переулок. Никого. Нет, добираясь до дома Чернозерского, Андрей периодически проверял, нет ли «хвоста», но осторожность не помешает.

– Что значит «как ты»? Нормально. Почему со мной должно быть иначе?

— Допустим. — Он повернулся. — Ты придешь в банк. Попытаешься отдать папку. И тут это дело замечает ТриТэ. Он, конечно, поинтересуется, каким образом документы оказались у тебя. Что ты ответишь?

— Не знаю. — Светлана подумала. — Хочешь еще кофе?

— Пожалуй.

Интонации в голосе Эдит навели Оливию на мысль, что она в курсе насчет стихотворения.

— Может, тебе в кружку налить? Чего пять раз бегать?

— Налей в кружку. — Андрей плюхнулся в глубокое кожаное кресло, сцепил руки в замок, вздохнул тяжело. — Что же делать? Что делать?

— А если я скажу, что документы мне передал папа? — спросила Светлана, возвращаясь в комнату. В одной руке изящная чашка, в другой массивная кружка. — Не станет же он звонить, проверять. Побоится.

– Ну, не знаю, – ответила Эдит. – Я не знаю, как ты, поэтому и спрашиваю.

— Не станет, — согласился Андрей. — Но насторожится. Как папка попала к твоему отцу? Значит, я с ним разговаривал? О чем? Что произошло с документом? В общем, получится то же самое, как если бы твой отец сам приехал в банк.

Всхлипнула мелодичной трелью «Моторола». Светлана взяла трубку.

– Как дела у Баззи? – поинтересовалась Оливия.

— Алло? — Прикрыла микрофон рукой, прошептала одними губами: — Муж. Я сейчас, — и вышла из комнаты.

Андрей остался один. Он снял пиджак, повесил на спинку стула, достал сигареты, закурил, глотнул кофе. Светлана вернулась через минуту, положила «Моторолу» на столик.

– О, с Баззи все хорошо. По-прежнему встает на рассвете, идет за нашим кофе и приносит его в термосе – все как всегда.

— Виталий звонит каждый вечер. Иногда мне кажется, что он не беспокоится, а проверяет, дома ли я. — Она улыбнулась. — Ну что, придумал что-нибудь?

— Пока ничего. — Андрей взъерошил волосы.

— В банке есть человек, которому ты доверяешь?

– Тебе повезло, что он рядом, – сказала Оливия.

— Черт его знает. — Андрей подумал. — Самсонов. Наш начальник кредитного отдела. Татьяна. Все.

— Самсонов не годится. А вот Татьяна вполне подойдет.

– И не говори, еще как повезло. – Пылкости в голосе Эдит могло бы быть и поменьше, подумала Оливия.

— Подойдет для чего?

— Для того чтобы отдать папку клерку. Самсонову тоже не удастся убедительно объяснить, откуда у него папка. А вот Татьяна может сказать, что ты оставил документы у нее в столе.

— Хм, — Андрей улыбнулся. — Странно, что мне это не пришло в голову.

– До свидания, – попрощалась она.

— Ничего странного, — улыбнулась Светлана. — Со мной такое бывало. Мозги как будто заклинивает. А потом думаешь, господи, как все было просто.

Андрей придвинул папку к себе, принялся изучать подписи членов кредитного комитета.

Днем она гуляла вокруг дома, размышляя о Баззи, который встает спозаранку, чтобы сходить за кофе. Так он мог бы и до Оливии доехать. Но откуда у него, скажите на милость, мог взяться экземпляр «Американской поэзии»? Баззи не заметил бы поэзии, даже если бы ее подвели к нему и представили. На жизнь Баззи зарабатывал строительством домов. И все же зачем Эдит было спрашивать Оливию, как она? Кристофер однажды сказал ей: «Мама, ты параноик». Ей не понравилось это тогда и еще меньше нравилось сейчас.

— Что ты думаешь делать дальше?.

— Я же говорил. Попробую получить доказательства вины ТриТэ.

— Я о другом. Где ты думаешь переждать, пока дело не получит огласку? У меня тебе оставаться нельзя. После моего визита в банк Третьяков наверняка заподозрит, что мы действуем заодно, и станет следить за мной, чтобы выйти на тебя.

* * *

— Придумаю что-нибудь, — отмахнулся Андрей. — Давай сперва закончим с документами.

— Послушай, — Светлана придвинулась ближе. — Мне кажется, будет лучше, если ты уедешь из Москвы. По крайней мере на выходные. Допустим, в Питер. Там Третьякову будет труднее тебя найти.

Ночью Оливия обделалась во сне, произошло это уже в третий раз, проснулась она мгновенно от непривычного тепла сочащихся экскрементов.

— Может быть, — пробормотал Андрей. — Дай-ка мне какой-нибудь лист.

— Зачем?

– Жуть, – прошептала она.

— Потренироваться. Без стопроцентного сходства можно обойтись, но хотя бы в общих чертах подписи должны быть похожи. Клерк ведь обязан их проверить, прежде чем перевести деньги.

— После того шума, который устроил сегодня мой папа? — Светлана улыбнулась. — Да никому и в голову не придет что-то там проверять. Весь банк уже знает об этом кредите.

— И все-таки. Дай мне лист. — Светлана достала из сумочки блокнотик, ручку, протянула Андрею. — И еще пару ручек найди, пожалуйста. Желательно одну перьевую.

Началось это с тех пор, как умер Джек, Оливия никому об этом не говорила, даже своему врачу. Меняя постельное белье, затем принимая душ – в час ночи, – она думала об Андреа. И о том, как она, Оливия, всегда была предвзята к этой девочке из-за ее франко-канадского происхождения. Да, так оно и было. Сама того не сознавая, Оливия относилась с предубеждением ко всем Лерё. Как и ко всем Лабе и Пеллетьерам, хотя изредка кто-нибудь из учеников удивлял ее – например, девочка Галарно, такая бойкая и очень смышленая, Оливии она нравилась. Правда ли то, что она о себе выяснила? Правда. Оливия присела на край кровати. Это сословная штука, как колоться героином. Разве что героин уже не проблема исключительно низших слоев.

— Зачем?

— Ну, будет странно, если все подписи сделаны одной ручкой. А Самсонов пользуется только перьевым «Паркером». Вот из-за таких мелочей и рушатся самые лучшие планы.

Голос Джека: «Ты – сноб, Оливия. Думаешь, сноб наизнанку – уже не сноб? Нет, ты сноб, дорогая моя».

— Хорошо. Я посмотрю.

— Слушай, пока не забыл… — Андрей улыбнулся. — С моей стороны будет не слишком нагло попросить бутербродик-другой? Есть хочется — сил нет.

— Тебе с чем?

— Да с чем сделаешь. Я не привередливый.

В тот день на побережье она подошла к Андреа Лерё, потому что девочка была знаменитостью. Вот почему она уселась без спроса за ее столик и болтала с ней, как со старой знакомой. Если бы не звание поэта-лауреата Соединенных Штатов, если бы Андреа Лерё стала тем, чего от нее ожидала Оливия, – обычной женщиной с детьми, как бы счастливой, но по большей части несчастной (эти ее унылые прогулки), – Оливия никогда бы к ней не подошла. Ей и поэзия девочки не нравилась, кроме той строчки о тьме и красных листьях. Но она подсела к ней, потому что Андреа прославилась. И потому что ей было – Андреа права – одиноко. Она, Оливия Киттеридж, никогда бы о себе такого не подумала. Сердито она произнесла вслух:

Светлана вышла. Андрей мгновенно подался вперед, щелкнул замком ее сумочки, заглянул внутрь. На самом дне, между косметичкой и прочими женскими мелочами, обернутый в пластиковый пакет лежал телефон. «Эриксон». Той же модели, что и его собственный. Андрей оглянулся. В кухне хлопнула дверца холодильника. У него оставалось мало времени. Андрей быстро достал из сумочки Светланы трубку, выудил из кармана пиджака свою и поменял их местами.

Когда Светлана вернулась, Андрей, приоткрыв от усердия рот, пытался скопировать в блокнот очередную подпись. Светлана положила на стол несколько авторучек, поставила тарелку с бутербродами, заглянула Андрею через плечо.

– Запомни это, Оливия, дура набитая, запомни.

— Слушай, а у тебя здорово получается.

— Да. — Он взял бутерброд с сыром, откусил половину. — Наверное, если бы из меня не получился банковский служащий, я стал бы мошенником. Слушай, вкусно. Честное слово.

— Спасибо. Извини, перьевой ручки я не нашла. — Светлана села в кресло напротив. — Виталий ими не пользуется.

В полумраке спальни Оливия достала свой маленький компьютер и вышла на страничку Андреа в фейсбуке. Она никогда раньше не писала комментариев и поначалу не могла сообразить, как это сделать. Но сообразила и написала: «Читала твои новые стихи. Ты молодец». Оливия сидела, глядя в окно на почерневшее поле; из ее окна виден был только один уличный фонарь, и тот где-то далеко. Она вернулась к компьютеру и добавила: «Рада, что ты не погибла».

— Да? Странно. А мне как раз казалось, что он только ими и пользуется.

— Дома, я имею в виду, — легко поправилась Светлана. — Дома он вообще не писал. Ничего, не переживай. Оставим свободное место, а утром зайдем в любой магазин, купим ручку, и ты распишешься.

— Отличная идея, — кивнул Андрей. Он доел, допил залпом остывший кофе. — Спасибо, что не дала помереть с голоду.

Оливия еще долго сидела на кровати, не отрывая глаз от темной поляны за окном. Ей казалось, что до сих пор она толком не понимала, сколь различен жизненный опыт. Она понятия не имела, что за человек Андреа Лерё, и Андреа понятия не имела, что за человек Оливия. И все же. Все же. Андреа понимала куда лучше, чем она, каково это – быть другим. Как странно. И как любопытно. Оливия всегда считала, что знает все, чего другие не знают. Это оказалось неправдой. Генри, мелькнуло в голове Оливии, пока она пялилась в окно на тьму. И следом: Джек. Кем они были, какие они? И какая – знать бы! – она сама? Оливия прижала ладонь ко рту.

— Ты спасаешь нам пятьдесят миллионов долларов. Грех морить голодом своего спасителя.

— И это правильно. Который час?

Затем убрала компьютер и легла в постель. И тихо сказала:

— Начало пятого.

— Вполне успеваем. — Андрей поднялся, потянулся, хрустнув суставами. — Туалет, если не ошибаюсь…

— По коридору налево.

– Эй, Андреа, ты молодец. Рада, что ты не погибла.

— Я не ошибаюсь, — пробормотал Андрей. — Приятно это сознавать.

Он пошел в туалет, опустил крышку унитаза, сел и несколько минут сидел абсолютно неподвижно, закрыв глаза. Вроде бы все сделано правильно. Оставался один телефонный звонок. Но это не сейчас. Это утром. Что еще? Не нервничай, сказал Андрей себе. Ты ничего не забыл. Молодец. Умница. Гений, мать твою. Скоро будешь праздновать победу. Если раньше не уляжешься в могилу.

Андрей поднялся, слил воду и вышел из туалета. Когда он вернулся в комнату, Светлана курила и смотрела в абстрактную точку на портьерах.

— Ну что, — Андрей сел, поерзал, устраиваясь поудобнее, придвинул к себе папку и положил поверх чистую копию. — Начнем, помолясь?

— Слушай, — вдруг спросила задумчиво Светлана, — тебе никогда не бывает страшно?

Конец годовщинам гражданской войны

— Бывает. И очень сильно, — Андрей несколько раз черкнул на блокнотном листке, расписывая ручку. — Но только когда я не понимаю, что происходит.

— А когда понимаешь?

— Когда я понимаю, что происходит, я действую. — Он быстро и твердо расписался на документе. — А? Оцени?

Макферсоны жили в большом старом доме на окраине Кросби, штат Мэн. Женаты они были сорок два года и последние тридцать пять лет друг с другом не разговаривали. Но жили по-прежнему вместе. В молодости мистер Макферсон – по имени Фергюс – согрешил с соседкой, в ту пору изменнику не полагалось ни прощения, ни развода. А значит, деваться им друг от друга было некуда. Их младшая дочь Лори возвращалась домой ненадолго, когда распался ее брак и она с шестилетним сыном решила переехать к родителям. Чему оба, Фергюс и его жена, обрадовались, невзирая на причину появления в их доме дочери и внука, но довольно скоро Лори заявила, что «устоявшаяся форма их взаимоотношений», так она выразилась, слишком нездорова для ребенка, и, собрав манатки, Лори с сыном перебрались в маленькую квартирку в пригороде Портленда.

Светлана без энтузиазма взглянула на его «творение», кивнула:

— Здорово. Правда. Слушай, я пойду спать.

— Ради бога. — Андрей примеривался к следующей подписи. — Во сколько тебя разбудить?

Форма их взаимоотношений сводилась к следующему: полоска желтой изоленты делила их гостиную пополам, лента была протянута по деревянному полу параллельно ковру, который Этель Макферсон постелила на своей половине; в столовой такая же желтая лента тянулась вдоль обеденного стола, деля столешницу на две абсолютно равные части, а затем плавно спускалась на пол. Каждый вечер Этель готовила ужин, свою тарелку она ставила по одну сторону ленты, тарелку мужа – по другую. Они ели в полной тишине, а закончив ужинать, Этель передвигала свою тарелку на половину мужа и выходила из комнаты, посуду мыл он. Кухня тоже была разграничена, но поскольку обоим Макферсонам требовался доступ к раковине и шкафчикам, особенно по утрам, лента местами протерлась, и по большей части они ее игнорировали. Как игнорировали друг друга. Спальни их находились на разных этажах, так что хотя бы с этим не возникало трудностей.

— А во сколько нужно быть в банке?

— В двенадцать.

— Тогда разбуди в десять. Мне еще придется позвонить в Питер, заказать тебе номер в гостинице.

— Я сам с утра позвоню, — пообещал Андрей.

Главную же проблему, разумеется, представляли телевизоры в гостиной. По каждую сторону изоленты стоял телевизор, у Фергюса побольше, у Этель постарее. Годами они проводили вечера в гостиной: Фергюс почесывал бороду, а Этель в первые годы накручивала бигуди, пока не подстриглась коротко и не перекрасилась в блондинку с рыжеватым оттенком, однако она по-прежнему частенько отрывалась от телевидения на вязание. Так они сидели и смотрели разные передачи по своим телевизорам на изрядной громкости, дабы заглушить соседний телевизор. Много позднее Фергюс – прямо перед тем, как выйти на пенсию с должности чертежника на металлургическом заводе, – обзавелся щегольскими наушниками, подсоединявшимися к телевизору чем-то вроде старорежимного телефонного провода, и с тех пор он смотрел передачи, надев наушники и вольготно развалясь в шезлонге, а Этель смогла убавить звук своего телевизора почти до нормального уровня.

— Тогда в половине одиннадцатого.

— Как угодно, мадам.

* * *

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — кивнул Андрей. Он подождал, пока Светлана выйдет, сделал десяток проб, после чего смело поставил в документе вторую подпись. Вытянул руку, рассматривая ее, как художник очередной «шедевральный» мазок, покачал головой. Затем легко, словно бы между прочим, подхватил со столика «Моторолу» Светланы и опустил во внутренний карман пиджака, улыбнулся, пробормотал почти беззвучно: — Нет, ты определенно гений, парень. Определенно. Ну, может, и не гений, но талантище точно.

26 Октября. День. Волин

Как бы то ни было, они ждали в гости старшую дочь Лайзу с ежегодным визитом из Нью-Йорка, куда она переселилась восемнадцать лет назад. Было в ней что-то, чему Фергюс не мог подобрать определения; она была хорошенькой, но о бойфрендах никогда не упоминала, если не считать одного раза, случившегося очень давно. Теперь ей было под сорок, и то, что, возможно, у нее никогда не будет детей, расстраивало Фергюса. В его сердце Лайза занимала особое место, в отличие от своей младшей сестры Лори, хотя Лори он тоже любил. Лайза работала помощником программного администратора в «Новой школе». «То есть ты – секретарша», – сказал однажды Фергюс. «Ну, как бы», – ответила она.

— Так, стоп. — Волин отложил ручку. — Вы заменили свой телефон на тот, что лежал в сумке у Светланы? Я правильно понял?

— Абсолютно, — подтвердил Скобцов.

— Зачем?

— Я хотел получить подтверждение своим подозрениям.

В пятничный вечер в начале августа Фергюс крикнул своему телевизору:

— То есть на тот момент вы уже поняли, что ваша жена не имеет к делу ни малейшего отношения.

— Конечно, понял.

– Черт побери!

— Несмотря на заверения актера?

— Именно благодаря его заверениям.

— И как же вы пришли к подобному выводу?

И его жена немедленно запела.

— Как? — Скобцов усмехнулся. — Очень просто. В вопросах делопроизводства моя жена — ас. Но в банковском деле она разбирается даже хуже, чем я в самолетостроении. Веселенькая бы у них получилась компания. ТриТэ, отставной актер, актриска-провинциалка, два, простите, «гопника» и Татьяна. Куча народу, причем никто ни черта не смыслит в том, как прятать деньги. Их бы вычислили через два часа после кражи. Нет. Тот, кто заварил всю эту кашу, отлично знал, что делать с деньгами. Иначе не стал бы и пытаться урвать такой кусок.

Волин кивнул. В невиновности Татьяны он убедился, еще когда сидел в банке, а дальше цепочка начала выстраиваться сама. В ней не хватало лишь одного звена: последней персоны.

– Ла-ла-ла, ди-дли-ди-и-дам, – выводила она, ибо терпеть не могла, когда он ругался, но Фергюс был в наушниках и, скорее всего, не слышал ее пения, и она умолкла.

— А зачем вы забрали телефон Светланы?

— На это было две причины. Первая: я хотел убедиться, что она мне лжет.

— Убедились?

Выругался же Фергюс потому, что визит дочери совпал с городским праздником в честь Гражданской войны, в котором Фергюс всегда принимал участие – наряжался в форму солдата-северянина, днем маршировал туда-сюда, а ночь проводил в парке, в походной палатке вместе с другими солдатами, и они готовили себе еду на самодельных печурках, сконструированных по образу и подобию печек, какими пользовались в Гражданскую войну. Фергюс также значился барабанщиком – наряду с еще одним человеком, хамоватым старым придурком по имени Эд Муди, выходцем с юга побережья Мэн, к полку он присоединился несколько лет назад и мнил себя непревзойденным ударником. Между ним и Фергюсом начались трения, и в конце концов в полку решили, что барабанщиков будет двое. По правде говоря, энтузиазм Фергюса относительно этих ежегодных праздников постепенно угасал, но, поскольку жена посмеивалась над его «военными затеями», он продолжал участвовать в торжествах. Если хорошенько подумать, ему всегда больше нравились «Игры горцев», существовавшие при церкви Св. Андрея, – мужчины с шотландскими корнями наряжались в килты и гурьбой ходили по ярмаркам, играя на волынках; в этой компании Фергюс тоже бил в барабан, вышагивая в килте с узором рода Макферсонов.

— Да. Светлана ни разу не обмолвилась о том, что у нее есть второй телефон. «Эриксон». Если бы она сказала об этом, я бы вернул ее трубку в ту же секунду. Но она промолчала.

— А вторая причина?

— Объясню немного позже.

Пес, лежавший в углу гостиной, маленький – и старенький – кокер-спаниель по кличке Тедди, поднялся и, виляя хвостом, подошел к Фергюсу. Тот снял наушники.

— Ладно, давайте пока закончим с показаниями. — Волин потер слезящийся глаз. — Значит, утром вы разбудили Светлану. Так?

— Да.

— Купили ручку, поставили последнюю подпись и поехали на вокзал.

– Надеюсь, папочка согласится погулять с тобой, я сегодня не в настроении, – сказала Этель собаке.

— Да. — Скобцов кивнул. — Именно так все и было.

27 Октября. Утро. Скобцов

– Вели своей мамочке умолкнуть, – сказал Фергюс. И уже на пороге, выходя из дома с псом, добавил: – Тедди, полагаю, мы заглянем в продуктовый магазин.

Спросонья Светлана выглядела не такой красивой, как вчера вечером. Впрочем, Андрея ее красота сейчас волновала меньше всего.

Женщина потянулась, посмотрела на него, словно видела впервые, и заявила:

— У тебя глаза красные.

– Надеюсь всеми печенками, – откликнулась Этель, – что Фергюс не забудет про молоко.

— Может быть. — Андрей поставил на прикроватную тумбу чашку горячего кофе. — Вставайте, графиня, рассвет уже полощется.

— Хм… — Она улыбнулась. — Кофе. Не помню, когда мне последний раз приносили кофе в постель.

Таким образом они общались.

— Ты попроси мужа. — Андрей присел в ногах. — Он тебе не откажет.

— Ну конечно. — Светлана села, взяла чашечку, сделала глоток, сморщилась. — Горячо.

* * *

Этель много лет работала в мэрии, оформляла лицензии на рыбную ловлю, содержание собак и прочее в том же роде. На работе она подружилась с Анитой Кумс, хотя та была много моложе, и вечером в продуктовом магазине Фергюс, нагруженный молоком, банками с фасолью и сосисками, оказался в очереди в кассу сразу за Анитой.

– Привет, Фергюс, – обрадовалась ему Анита, невысокая женщина в очках и с семейными проблемами, о чем Фергюс узнал, подслушивая телефонные разговоры своей жены; он кивнул в ответ. – Как вы там?

Фергюс ответил, что у них все нормально. Пальцами он нащупывал свернутые в трубочку деньги. Когда-то жена сказала дочкам, что их отец настолько скуп, что, дай ему волю, он бы просушивал использованную туалетную бумагу, лишь бы снова на нее не тратиться. С тех пор Фергюс носил с собой пачку наличных, словно это доказывало обратное.

– Готовитесь к годовщине Гражданской войны? – спросила Анита, доставая кредитную карту и вставляя ее в щель машинки.

Фергюс отвечал утвердительно.

Щурясь, Анита посмотрела на карту, затем повернулась к Фергюсу и сказала, поправляя очки:

– Я слыхала, что вам, ребята, в этом году не разрешат ночевать в парке. Слишком много торчков собирается там по ночам.

Ощущение тревоги кольнуло Фергюса.

— Кофе должен быть горячим. Точнее, раскаленным.

– Ну, не знаю, – сказал он. – Мы же учитываем все обстоятельства.

— Ты закончил с подписями?

Анита забрала карту, взяла свою многоразовую сумку с продуктами и взвалила ее на плечо.

— Смотри. — Андрей раскрыл папку, которую до сего момента держал в руке. Надо отдать ему должное, подписи были выполнены мастерски. — Ну? Как?

— Гениально, — оценила Светлана.

— Я тоже так думаю, — «скромно» признался Андрей и засмеялся.

– Передавай привет Этель, – сказала она, и Фергюс пообещал. – Ужасно приятно было увидеться, Фергюс. – И Анита вышла из магазина.

— Дай бог, чтобы все сработало, — серьезно сказала Светлана.

— Бога нет, — возразил Андрей. — Надеяться надо на это, — и постучал себя согнутым пальцем полбу.

В машине на стоянке перед магазином Фергюс достал телефон и обнаружил сообщение от Боба Стерджеса, капитана их маленькой армии времен Гражданской войны. Боб написал: «У нас проблемы, позвони, когда сможешь». Фергюс перезвонил немедля, и выяснилось, что Анита отчасти права: они не останутся на ночь в парке. Но не из-за наркоманов, как говорила Анита, а по причине политических распрей в стране, слишком возбуждающе действующих на очень многих людей. В свое гражданско-военное объединение они уже перестали принимать солдат-южан, но никогда не знаешь, чего нужно опасаться. И к тому же их солдаты стареют. Таковы были доводы, что привел Боб Стерджес, объясняя, почему ночь в парке отменяется. Фергюс сперва испытал разочарование, а затем, выключив телефон, – облегчение. Они просто натянут палатки в субботу, и дело с концом.

— Ну, раз бога нет, что мне еще остается?

Светлана откинула одеяло, встала и направилась в ванную. На то, чтобы привести себя в порядок, ей понадобилось минут сорок. Через сорок пять она в деловом костюме, плаще и сапогах стояла посреди комнаты, озадаченно спрашивая:

— Ты мой телефон не видел?

— Какой?

— «Моторолу». По-моему, вчера я оставила его здесь, на столике.

— Нет, — покачал головой Андрей. — Может быть, унесла в спальню?

— Может быть. — Светлана прошла в спальню, но через несколько минут вернулась. — Нет, в спальне тоже нет.

— Тогда не знаю. — Андрей посмотрел на часы. — Слушай, нам пора. Еще ручку нужно купить.

— А вдруг мне кто-нибудь будет звонить?

— Если дело важное, перезвонят, — рассудительно заметил Андрей.

— А если позвонит папа?

— Ну, объяснишь ему ситуацию. Подумаешь, катастрофа. Телефон дома оставила. Каждый человек хоть раз в жизни что-нибудь да забывает. Это не смертельно, поверь мне.

Светлана вдруг успокоилась.

— Да. Ты прав. Нечего устраивать трагедию из-за какого-то телефона.

— Конечно, — кивнул Андрей. — Пойдем.

Они вышли из квартиры, заперли дверь, спустились вниз.

— В «Москве» продают перьевые ручки, — сказала Светлана и взяла Андрея под руку. — Пошли.

— Ну пошли.

В отделе канцелярских принадлежностей магазина «Москва» Андрей приобрел шикарную ручку с золотым пером. Отойдя в угол, он раскрыл папку. Облизнул пересохшие от волнения губы, пробормотал:

— Не хватало испортить все именно сейчас, — вздохнул и решительно поставил последнюю подпись. Оценил собственную работу: — Ничего. Будем надеяться, что присматриваться никто не станет. — Он протянул папку Светлане. — Держи. В сумочку папка не влезет, придется спрятать под плащ.

— Может, лучше купить пакет? — предложила женщина.

— Какой пакет?

— Обычный. Пластиковый.

— Ты часто носишь пластиковые пакеты?

— Нет, но… я и папки под плащом никогда не ношу.

— Не надо пакет. Пошли.

Андрей оглянулся.

— Что? Заметил кого-нибудь? — встревожилась Светлана.

— Ерунда. Показалось. Пойдем. Нам надо поторапливаться.

Они вышли из магазина. Андрей поднял руку, останавливая такси.

— Может быть, тебе лучше уехать прямо сейчас? — спросила нервно Светлана. — Зачем рисковать зря? Да и мне одной будет спокойнее. Если нас увидят вместе…

— Я провожу тебя. — Андрей пропустил первую притормозившую машину, направился ко второй. Назвал адрес. Водитель кивнул, соглашаясь. — Садись. — Светлана устроилась на заднем сиденье, Андрей на переднем. — Просто хочу убедиться, что все пройдет благополучно.

— Кстати, ты заказал номер в гостинице?

— Да, еще утром, — ответил Андрей и посмотрел в зеркальце заднего вида.

— В какой?

* * *

— В «Прибалтийской».

Позвонила Лайза сказать, что припозднится: она уже прилетела в Портленд и арендовала машину – мать и отец держали в руках по телефонной трубке – и теперь намерена заехать к сестре, благо это по дороге. Особой близости между девочками никогда не было, и оба родителя сочли странным ее желание навестить сестру, вместо того чтобы дождаться визита Лори с сыном в родительский дом, как обычно и бывало в таких случаях.

— Как я смогу тебя найти?

Но вот машина Лайзы свернула на подъездную дорожку, и мать уже стояла в дверях, махала и восклицала:

— Я, как устроюсь, сам позвоню. В любом варианте это вряд ли случится раньше позднего вечера.

– Здравствуй, Лайза! Здравствуй!

Когда до банка осталась пара кварталов, Андрей попросил остановить машину.

– Привет, мам, – сказала Лайза, выходя из машины, и женщины как бы обнялись в давно усвоенной ими манере «объятие наполовину».

— Ну, — он повернулся, взглянул на Светлану, — ни пуха.

– Дай помогу, – сказала мать.

— К черту. — Она открыла дверцу, выбралась из салона.

– Не беспокойся, мама, я справлюсь.

— Постоим минут пять, командир, — попросил Андрей таксиста.

Темные волосы Лайзы были стянуты в хвост под затылком, хвостик явно подрос за год, а ее темные глаза – невероятно огромные – сияли. Этель, глядя, как дочь заносит в дом свой чемоданчик, сказала:

— Как скажешь. — Водитель пару секунд молчал, затем буркнул: — Слышь, браток. На углу серая «шестерка», видишь? — Действительно, на углу сквера и Бульварного кольца припарковались серые «Жигули». — Эта тачка от самого магазина у нас на хвосте висит. Точно тебе говорю.

– Ты влюбилась.

— Спасибо, командир. Я ее тоже заметил. Не бери в голову. — Через пять минут Андрей кивнул: — Теперь поехали.

К такому выводу ее подтолкнул внешний вид дочери: Лайза стала еще красивее, чем прежде.

Машина, набирая скорость, покатила к банку.

– Ой, мама, – ответила Лайза, закрывая за собой дверь.

— Здесь сбрось чуть-чуть.

* * *

Водитель послушно сбросил скорость. Такси прокатилось мимо стеклянных дверей. Андрей успел заметить светлый плащ в глубине зала.

— Ну что? Куда теперь-то? На вокзал? — спросил таксист.

Несколько лет назад, на очередном празднике в честь Гражданской войны, Фергюс пережил мимолетное увлечение. Звали ее Шарлин Биббер, она была из тех женщин – в большинстве своем жен так называемых солдат, – что наряжались в кринолины, накидывали шаль на плечи, а на голову цепляли крошечный чепчик. Тем вечером, хлебнув виски, Фергюс, сам не помня как, оказался на окраине парка – ночь была восхитительной, – где обнаружил Шарлин, чей муж, бывший «солдат», умер годом ранее. «От тебя сегодня глаз не оторвать», – сказал Фергюс, и Шарлин захихикала. В действительности она была полноватой и седоватой, но в ту ночь от Шарлин исходило то, что требовалось Фергюсу. Он обнял ее за талию, потискал немного – «Ферджи, ах ты проказник!» – смеялась она, – а затем они занялись этим прямо на летней сцене. Неожиданность происходящего и возня с проклятым кринолином возбуждали и веселили Фергюса. Но когда он проснулся наутро в походной палатке, ничего, кроме «чертов кретин», в голове у него не всплывало; он разыскал Шарлин, извинился шепотом, она же повела себя так, будто ничего не произошло, что Фергюс нашел крайне возмутительным.

— Да. На Ленинградский, — кивнул Андрей. Приспустив пальто, он снял с воротника микрофон и сунул под сиденье. На удивленный взгляд водителя приложил палец у губам. — Тс-с-с. — Затем достал из кармана сотовый и набрал номер. — Алло, Таня? — Заговорил тихо, почти шепотом: — Не перебивай меня. Я не могу сейчас долго разговаривать. Слушай, ты должна сделать вот что…

* * *

Через четверть часа машина остановилась у Ленинградского вокзала. Андрей расплатился, не торопясь вошел в здание, потолкался возле касс поездов дальнего следования, задержался у расписания. Сейчас двенадцать. До ближайшего поезда двадцать минут с небольшим. Отлично. Как по нотам. Андрей свернул к пригородным кассам Ярославского вокзала. Посмотрел расписание здесь. Электричка до Фрязина отходит через три минуты. А путь? Девятый. Он демонстративно взглянул на часы, пересек зал и выскочил к платформам. На ходу оглянулся. Так и есть. Атлет. Парень стоял, изучая очереди у касс. А как ты думал, родной? Пятница. Наверняка и Приземистый «пасется» где-то поблизости. Куда без него?

– Послушайте, ребята, – начала Лайза.

Андрей рванул вправо, десять метров бодрой рысью и — вот они, заветные двери залов ожидания. Простите, извините. Я совсем не хотел вас толкать. Он смешался с толпой, сбавил шаг. Через пару минут Андрей стоял перед ячейками камер хранения. Выбрав пустую, он положил в нее «Эриксон» и «Моторолу», набрал код и закрыл дверцу. Затем прошел через вокзал и оказался на площади. Пусть Атлет с Приземистым поищут его, побегают по платформам. Им полезно. Андрей же спустился в метро и поехал в центр.

Но прежде она поцеловала отца, когда он встал поздороваться с ней и затем опять развалился в шезлонге. Лайза села в кресло напротив матери рядом с материнским телевизором, но, подумав, передвинула кресло так, чтобы оно стояло ровно на желтой клейкой ленте. Ей приходилось вертеть головой, поворачиваясь то к отцу, то к матери, потом она убрала набок длинную челку, падавшую ей на глаза.

26 Октября. Вечер. Волин

– По дороге я навестила Лори…

— Аркадий Николаевич, — встретил Волина эксперт-трассолог. Худой, как вешалка, нескладный, он выглядел, словно возмущенный скворец. — Вы же следователь, должны понимать, действия этих… — он кивнул на улыбающегося Пашу, — ваших порученцев идут вразрез со всеми процессуальными нормами.

– Мы знаем, Лайза, – перебил Фергюс, – и это очень хорошо с твоей стороны.