На всех знаменах: «В силе — право!»

И скорбь пророков и певцов,

Святую жажду новой веры

Ты осмеял, как бред глупцов,

О, век наш будничный и серый!

Расчет и польза — твой кумир,

Тобою властвует банкир,

LXII

Газет, реклам бумажный ворох,

Недуг безверья и тоски,

И к людям ненависть, и порох,

И броненосцы, и штыки.

Но вождь не пушки, не твердыни,

Не крик газет тебя доныне

Спасает, русская земля!

Спасают те, кто в наше время

В родные, бедные поля

Кидает вечной правды семя,

Чье сердце жалостью полно, —

Без них бы мир погиб давно!..

LXIII

Кладите рельсы, шахты ройте,

Смирите ярость волн морских,

Пустыни вечные покройте

Сетями проволок стальных,

И дерзко вешайте над бездной

Дугою легкий мост железный,

Зажгите в ваших городах

Молниеносные лампады, —

Но если нет любви в сердцах —

Ни в чем не будет вам отрады!

Но если в людях Бога нет, —

Настанет ночь, померкнет свет…

LXIV

………………………………

………………………………

Как в древних стенах Колизея

Теперь шумит лишь ветер, вея,

Растет репейник и полынь, —

Так наши гордые столицы

И мрамор сумрачных твердынь —

Исчезнет все, как луч зарницы,

Чуть озарившей небосклон,

Пройдет — как звук, как тень, как сон!

LXV

О, трудно жить во тьме могильной,

Среди безвыходной тоски!

За пессимизм, за плачь бессильный

Нас укоряют старики:

Но в прошлом есть у вас родное,

Навеки сердцу дорогое,

Мы — дети горестных времен,

Мы — дети мрака и безверья!

Хоть на мгновенье озарен

Ваш лик был солнцем у преддверья

Счастливых дней… Но свет погас —

Нет даже прошлого у нас!

LXVI

Вы жили, вы стремились к цели,

А мы томимся, не живем,

Не видя солнца с колыбели!..

Paзyвеpeние во всем

Вы нам оставили в наследство,

И было горько наше детство!

Мы гибнем, и стремимся к ней,

К земле родимой, на свободу, —

Цветы, лишенные корней,

Цветы, опущенные в воду,

Объяты сумраком ночным,

Мы умираем и молчим!..

LXVII

Мы бесконечно одиноки,

Богов покинутых жрецы.

Грядите, новые пророки!

Грядите, вещие певцы,

Еще неведомые миру!

И отдадим мы нашу лиру

Тебе, божественный поэт…

На глас твой первые ответим,

Улыбкой первой твой рассвет,

О, Солнце будущего, встретим

И в блеске утреннем твоем,

Тебя приветствуя, умрем!

LXVIII

«Salutant, Caesar Imperator,

Те morituri!»[6] Весь наш род,

Как на арене гладиатор,

Пред новым веком смерти ждет.

Мы гибнем жертвой искупленья.

Придут иные поколенья,

Но в оный день, пред их судом

Да не падут на нас проклятья:

Вы только вспомните о том,

Как много мы страдали, братья!

Грядущей веры новая свет,

Тебе — от гибнущих привет!



Лето 1890 — зима 1891

ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ

Легенда

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Это было в Сpeдние века.

На высотах Умбрии лесистой,

Где смолою пахнет воздух чистый,

И в затишье сонном городка

Только ласточки поют в карнизе

Вековых бойниц, поросших мхом, —

Бернадоне Пьетро жил в Ассизи,

Торговал он шелком и сукном.

У него был сын. Веселый, нежный,

В темной лавке старого купца

Мальчик рос, мечтательный, небрежный

К деньгам, счетам строгого отца.

Он не мог понять его заботы

О товарах, ценах, и в тоске

Все следил, как Пьетро сводит счеты

С важным видом мелом на доске.

Скучно! Он глядит из-за прилавка,

Улыбаясь, в глубину небес…

Поскорей бы за город и в лес,

На поля, где зеленеет травка!..

Иногда про сына своего

Думал Пьетро хитрый, скопидомный:

«Мой Франческо — мальчик добрый, скромный,

Но купца не выйдет из него:

Слишком нежен, слишком ручки белы.

Все б ему наряды и духи,

Все б ему романы да новеллы

И стихи, проклятые стихи!

Ох, уж эти мне поэты — манят

Грезы славы. Признавался сам,

Что однажды, глупой рифмой занят,

Он едва не продал господам

Из Кремоны мне в убыток полку

Лучших свитков голубого шелку.

Надо меры строгие принять!»

И на сына Пьетро негодует.

А меж тем его, как прежде, мать

Потихоньку от отца, балует.

Мальчик вырос; деньгам не узнал

Он цены: чтоб только видеть вечно

Радостные лица, он бросал

Золото пригоршнями беспечно.

Он любил веселье, жизнь, людей

И родную зелень сосен, воду,

Пиршеств шумную свободу.

За столом, когда в кругу гостей

Он смеялся и шутил бывало —

В шутках что-то детское звучало

И такое милое, что всех

Побеждал невольно этот смех

II

По лугам росистым, полным мира,

Шли друзья однажды утром с пира.

Вдруг они Франциска у креста

В брошенной часовне увидали,

Бледного, поникшего в печали.

Он у ног распятого Христа

Горько плакал. В праздничной одежде

В дни веселья, роскоши и нег

Никогда таким он не был прежде:

Пред ними — новый человек.

«Что с тобой, о чем ты плачешь?» — «Братья,

Плачу я о Господе моем!..

Бедный!.. Посмотрите на Распятье,

Он страдает!.. Слезь моих о Нем

Не стыжусь пред целым миром, всюду

О Христе я громко плакать буду!..»

И, обняв подножие Креста,

Он припал к нему еще любовней:

В это утро, в брошенной часовне

Понял он страдания Христа.

III

Собиралось в лавке у Франциска

Много знатных рыцарей и дам.

Шляпу сняв, он кланялся им низко:

«Есть обновки, заходите к нам!»

И встречал их ласково у двери.

Подражая ловкому купцу,

Он развертывал куски материй,

Говорил: «Вот это вам к лицу!»

Своему усердью сам не верил,

Думал об итогах барыша,

Торговался, ткань аршином мерил,

И волною мягкою шурша,

Падал желтый шелк под блеском солнца.

Дамы деньги вынули. В луче

Заиграло золото червонца.

У одной был сокол на плече.

Пахло тонкими духами. Метки

Их остроты, легок разговор;

И ласкаются у ног сеньор

С острой мордой белые левретки.

Но Франциск на улицу взглянул:

Там, под знойным солнцем, у порога

Робко нищий руку протянул

И сказал: «Подайте ради Бога!» —

«Бог подаст», — рукой он сделал знак.

Но как только отошел бедняк,

Сердце сжалось от стыда и боли.

«Что я сделал!» — бледный, он умолк,

И не в силах притворяться доле,

Он за полцены им отдал шелк.

И потом он днем и ночью видел,

Бедняка молящий, кроткий взор,

И скорбел, и золото с тех пор

Он еще сильней возненавидел.

IV

Для отца он сделать все готов:

Взял из лавки сукон разноцветных

И товар навьючил на ослов.

Мимо бедных сел, долин приветных,

Сосен, виноградников и скал

Он ослов на ярмарку погнал.

Смотрит важно, говорит он с весом,

На базар торопится купец

И тюки, как опытный делец,

Разложил на рынке под навесом.

Он в делах выказывает жар,

Сердится и спорит. Весь товар

Продан выгодно. Но от заботы

Он всю ночь в гостинице не спал.

В голове — итоги, цифры, счеты…

Утром возвращается домой;

Он ушел бы в лес дышать прохладой

И смотреть, как блещет мох росой.

Но в лесу ограбить могут: надо

Торопиться, — в страхе и тоске

Щупает он деньги в кошельке…

Он бы лег в траву под эти клены,

Чтоб над ним был листьев свод зеленый, —

Только страшно деньги потерять,

И едва лишь вспомнил их — опять

Все померкло…

       Нищие толпою

За вожатаем идут. У них

Лица неподвижны, словно тьмою

Взор подернут. Он узнал слепых

И смутился, и скорбел душою, —

Совести почувствовал упрек:

«Нет ли медных денег?» В кошелек

Руку опустил, червонец вынул,

Думал спрятать вновь — и нищим кинул.

Вот второй и третий, и дождем

Сыплются монеты золотые.

Он кидает с радостным лицом.

Спор и драку подняли слепые.

Отдал все Франциск, и у него

Вместе с деньгами с души усталой

Словно бремя тяжкое спадало,

И в улыбке доброй — торжество.

Едет дальше: каждая былинка,

Небо, птицы, резвый мотылек,

И смолы янтарная слезинка

На сосне, и трепетный цветок —

Полны радости великой, снова

Встретили Франциска, как родного.

Он с доверьем смотрит в небеса,

Господу поет хвалу простую.

И долины, горы и леса

Повторяют песнь его святую.

V

«Где червонцы? Где мои товары?..

Нищим роздал, нищим сто монет!..

Так не сын же ты мне больше, нет!

Будь ты проклят!..» Бернадоне старый

Палку в ярости схватил: «Ты вор,

Изверг, роду нашему позор!»

Истощив угрозы и упреки,