Стэнли улыбнулся и взглянул на сад, где болтали наши жены.
Она бросила на последнего в этом помещении живого черновика презрительный взгляд и нервно кивнула.
– Как у тебя теперь все устроено? – спросил я.
— Да… — сдавленно ответила она.
– Все нормально, – ответил он, не сводя глаз с французских окон. – Трейси отвечает за первый этаж. Но я не хочу об этом говорить, – добавил он сухо, повернулся ко мне и продолжил уже с теплой улыбкой: – Может, вернешься и поможешь мне с новым фильмом, к которому я приступлю этим летом?
— Слышь, урод, — проговорил Людоед на ухо бандиту, — Великодушная Маргарита тебя прощает.
Да уж, проще сказать, чем сделать.
Черновик что-то замычал и быстро заморгал.
– Это не займет много времени, тебе понравится, – добавил он, чтобы заинтересовать меня.
— А я нет… — Договорил Людоед и свернул ему шею. — Вот и все. Эту авгиеву конюшню, можно сказать вычистили. Пора идти дальше.
– Это новый фильм?
Забившись в угол и сжавшись в комок, девушка тихо заплакала.
– Нет, тот, над которым я работал, когда ты ушел.
— Зачем вы вообще пришли, — простонала она.
– Который, «Новелла о снах»?
— Тебя спасти. Уже не мало, — ответил Людоед, вытирая от крови стальной прут.
– Да.
— Зачем, — выдохнула она сквозь слезы.
– Ты еще не начал?
— Тебе тут нравилось? — зло ухмыльнулся Николай, вспоминая так называемую кантину олигарха и тамошнюю проститутку, которая отказалась уходить с ними.
– Нет. Он теперь называется «С широко закрытыми глазами», но… – он замолчал. – Если ты не вернешься… Не знаю… Может, я передумаю.
— Я просто жить не хочу…
Я посмотрел на него, пытаясь понять, серьезен ли он. Что говорили парни в Кассино? «Стэнли Кубрик – гений!» Мог ли я предпочесть трактор работе с гением? Я еще не думал об этом в таком ключе. Если бы я был умнее, то осознал бы все раньше. «Если ты не вернешься, я могу передумать…»
– О какой работе ты говоришь? – спросил я.
— Вот как? — Крест присел рядом с ней, держа перед лицом девушки заточку, — Закрой глаза. Больно будет только секунду. И все.
– Как обычно. Я уже выбрал актеров: Том Круз и Николь Кидман, тебе они понравятся. Но тебе не нужно будет ничего для них делать и для семьи тоже, ни для Кристианы, Ани, Катарины или Яна… Нет. Ты будешь только со мной. Мне нужна помощь с личными делами, с кабинетом, чтобы добираться до студии и следить за домом, – этим уточнением он завершил свое предложение.
— Нет! — она отскочила от него, испуганно выпучив глаза.
– Сколько времени это займет?
— Вот так-то лучше, — Илья улыбнулся. — Не бойся девочка. Ничего я тебе не сделаю. — Он убрал оружие и протянул в ее сторону руку. — Дай мне свою ладонь.
– Шестнадцать недель.
Она какое-то время колебалась, затем вложила свою дрожащую худую ладонь в его руку. Испуг на ее лице сменился выражением обыкновенной усталости. Она буквально рухнула на колени и прижалась к Людоеду всем телом. Николай смотрел на все это, чувствуя, как в нем растет отвращение и раздражение от развернувшейся перед ним сентиментальной сцены.
– Да ладно!
— Ну, все деточка. Успокойся, — Тихим баритоном проговорил Илья, гладя девушку по грязным и спутавшимся черным волосам.
– На самом деле! Шестнадцать недель – именно столько потребуется, и это все, что у меня есть: мне необходимо уложиться в этот срок, я заключил соглашение с Warner и с актерами. Круз свободен только четыре месяца, но этого будет достаточно. Это небольшой фильм.
— Тебе не противно меня обнимать? — прошептала она.
Я не поверил ни единому слову. Соглашение с этим Томом Крузом не будет иметь большого значения, когда Стэнли запустит свой киномеханизм. Если «С широко закрытыми глазами» – это и правда небольшой фильм, то, учитывая, что подготовка уже шла какое-то время, мы могли бы закончить его за два года, если повезет.
— Нет. Что ты.
– Когда мы начинаем? – спросил я, и понял, что Стэнли обратил внимание на множественное число, так как лицо его засветилось.
— Но они…
– В конце августа.
— Это они, — Людоед не дал ей договорить, — А ты это ты. Главное останься сама собой. Они мертвы уже. А ты будешь жить. Верно?
– Мне нужно будет организовать дела дома в Италии. Найти кого-то, кто будет забирать почту, оплачивать счета и так далее…
— Возьми меня с собой, — всхлипнула она.
– Хорошо. Будь готов к июню.
– Нет, если мы начинаем в конце лета, то я могу приехать в середине августа.
– Ладно, пойдет, или, может, на несколько дней пораньше, – сказал он, завершая наш договор. – Пойдем, – добавил он. – Я хочу тебе кое-что показать.
И он вышел, довел меня до конца колоннады, остановился перед дверью в гараж и предложил мне заглянуть внутрь.
«Вот оно как!» — Николай нахмурился, — «Возьми! Не возьмите, а возьми». Ярость и обида закипала в нем от досады и обиды. Ведь они в равной степени учувствовали в ее спасении. Но она теперь чуть ли не отдаться готова Людоеду. Если Крест сейчас ответит ей утвердительно, то до конца своих дней Николай будет его презирать, ведь именно он, Людоед, говорил, что им в группе не нужна женщина. И что теперь? Каков его ответ?…
– Я не верю своим глазам! – воскликнул я. – Это же «Роллс-Ройс»!
— Послушай, девочка, — начал говорить Крест, — Тебе с нами нельзя. Мы идем дальше. Я тебе сейчас дам оружие одного из этих жмуриков. Умеешь с автоматом обращаться?
Машина глубокого синего цвета поблескивала в свете, проникавшем через дверь.
Девушка медленно закивала.
– Она твоя? – поинтересовался я.
— Вот и славно, — продолжал Крест, — Ты пойдешь в ту сторону. Бандитов там уже нет. Дойдешь до коричневой двери справа. За ней лаборатория…
– Да.
— Я знаю, где у них лаборатория, — шепнула Рита.
– Ты же всегда говорил, что не любишь «Роллс-Ройсы»?
— Чудно. Так вот. Там три женщины. Может они уже в сознание пришли. Может тебе удастся привести их в сознание. Заберешь их с собой, и пойдете дальше. Дойдешь до стены с дверью. За ней тоннель. Дойдешь до завала, где поезд засыпало. В завале есть лаз. Выберетесь наружу. В город. И уходи.
Мы обсуждали со Стэнли машины и сходились в том, что «Мерседес» – это лучший выбор: солидные, с превосходным двигателем, просторные внутри, но не громоздкие снаружи. А «Роллс-Ройсы» были слишком внушительными, они не соответствовали практичному складу Стэнли.
— Куда мне идти? — устало проговорила девушка.
– Да, знаю, – ответил он, – меня заставили ее купить. Это идея Джона Бурмана.
— К людям. К нормальным людям. Их еще много и в этом городе и во всем, что осталось от нашего мира.
– Механик?
— Я тебя больше не увижу?…
– Режиссер. Ты его знаешь, вы несколько раз говорили по телефону.
После этих ее слов, Васнецова с еще большей силой передернуло от злости и отвращения.
– Не сомневаюсь… И что, это Бурман разбирается в машинах, да?
— Поверь, девочка, я не самый достойный из нормальных людей. — Крест улыбнулся, — Мы с моим другом, на черновиковском складе, что возле лаборатории, смастерили что-то вроде напалма из подручных средств, что там были. Я просто тут взорвать хотел все. Сжечь к чертям. А друг мой, — он кивнул в сторону Николая, — Решил проверить это помещение и нашел тебя. Если бы не он…
– Нет. Ты умеешь водить «Роллс-Ройс»? – спрашивая, он порылся в карманах и достал черный ключ.
Она вдруг рванулась к Васнецову и, с силой притянув к себе, зарыдала, обнимая за шеи обоих своих спасителей.
В салоне все еще стоял запах новой машины. Я сел на кремовое кожаное сиденье и закрыл дверь. Она затворилась с солидным, почти беззвучным щелчком. «Роллс-Ройс» плавно выкатился из гаража и засверкал на солнце.
— Ребята, спасибо вам! Спасибо вам огромное! Спасибо!
– Видел, что по-другому?
Теперь Николай ощущал растерянность. Что и говорить, Людоед лихо все повернул. Даже за свою злобу стало стыдно перед ним.
– Ну, машина красивая, – сказал я без энтузиазма.
— Нам пора, — пробормотал Васнецов. — Мы теряем время.
– Нет, я имею в виду, перегородку заметил? Джон Бурман рекомендовал эту машину, потому что задние сиденья отделены от передних. Ты перестал быть моим водителем, а я не хотел, чтобы кто-то еще слушал мои рабочие телефонные разговоры. В общем, тебе нравится?
***
– Нет, – просто ответил я. – Мне не нравятся «Роллс-Ройсы». Конечно, они хорошо смотрятся, но они такие громоздкие. А еще такие машины вызывают у людей зависть: все смотрят вслед, когда ты проезжаешь мимо. И кузов всегда должен быть безупречно чист, чтобы эти прохожие могли смотреться в него, как в зеркало!
В обустройстве станции и прилегающего подземелья, казалось, не было никакой системы. Склады не были собраны в определенном месте, а встречались постоянно и где попало. Так же было и с жилыми помещениями. Различные посты тоже были разбросаны по подземелью без всякой логики. Очередным таким постом были десятки деревянных ящиков в тоннеле и столик с погашенной керосиновой лампой. На столике лежал автомат. Рядом, на ящике, расстелив старый матрац, дремал молодой черновик. Без лишних сантиментов и каких-то колебаний Людоед задушил его.
Стэнли начал смеяться:
— Напоминает подводную лодку. Маленькую дизельную. — Пробормотал Крест. — Тоже длинная труба, где экипаж спит, где придется, и все припасы рассованы повсюду. Это с одной стороны хорошо. Нам легче продвигаться. Особенно с той стороны, откуда никто здесь угрозы никакой не ждет.
– Хорошо, Эмилио, расскажешь, что еще думаешь по этому поводу, когда будешь водить ее этим летом, идет?
– Мне сперва надо обсудить это с Жанет.
— Лучше скажи, что ты там за сцену лирическую устроил с этой девкой? — недовольно проворчал Николай.
Мы вышли в сад и подошли к женам.
— Каждый видит то, что хочет. У тебя с лирикой точно проблемы в голове. — Илья усмехнулся. — Я просто вдохнул в несчастную желание жить. Вот и все.
– Стэнли хочет, чтобы я вернулся и работал на него, – объявил я.
— А зачем? С твоим-то цинизмом это не логично.
– Ладно, – сказала Жанет к моему удивлению. – Если ты не против – соглашайся.
— В холостую работать не люблю. Мы ей жизнь спасли, а она жить не хочет. Неправильно это. А тебе, блаженный, надо не за чужим поведением следить, а с самим собой разобраться. То ты сопли распускаешь по поводу и без. То бесишься на пустом месте. Такие заскоки, знаешь ли… Я мог бы махнуть рукой на это дерьмо. Ну, с головой плохо у парня, подумаешь. У кого с ней в наше время нормально вообще. Но на кону стоит многое. На кону стоит все. И исход всего этого зависит и от тебя в том числе. Если тебя так будет швырять из стороны в сторону, то беда случится. Смекаешь?
Кристиана улыбнулась, как будто ничего из этого ее не удивило: ни предложение Стэнли, ни мое согласие, ни реакция моей жены.
Васнецов пристально посмотрел на товарища.
– Я довольна, – сказала Жанет, когда мы ехали обратно. – У меня будет оправдание, чтобы оставаться с Марисой, пока она ждет ребенка.
— А ты бы и вправду убил ее, когда она сказала, что жить не хочет? А. Крест?
Я посмотрел на нее, и она с улыбкой добавила:
Людоед зло улыбнулся.
– Я так и знала, что он предложит тебе работу.
— А ты, блаженный, как думаешь?
– И я тоже, – ответил я. – Тогда почему ты ничего не сказала?
— Может ты и меня убить смог бы, если бы решил что я стал опасен для миссии? — Прищурился Николай.
– Потому что ты хочешь снова работать на Стэнли. И я не против. Давай вернемся.
— Можешь не сомневаться.
Васнецов покачал головой, вспоминая измышления собственного внутреннего голоса. Этот убьет. И глазом не моргнет.
Тем же вечером, пока мы ужинали в доме моей дочери, позвонил Ян.
— Ну и что ты там себе думаешь? — ухмылка Ильи словно говорила, что он читает все мысли Николая. Людоед положил руку ему на плечо и добавил, — Просто не давай мне повода, братишка. Вот и все.
– Стэнли сказал, что ты согласился вернуться и принять работу, – сказал он радостно.
***
– Да, летом. Думаю, в августе.
Надзиратель тюремного блока в очередной раз ударил старой милицейской резиновой дубинкой по стальной решетке.
– Спасибо, Эмилио! Просто не знаю, как тебя и благодарить!
— Ну что ты вылупился, мразь! — рявкнул он на одного из шестерых пленных, которых держали тут специально для крещения кровью тех, кто решил примкнуть к черновикам.
– Ну… Всегда пожалуйста.
Надзирателю по кличке Кукан было всего двадцать шесть лет. Он был черновиком во втором поколении, поскольку вступил в эту банду еще его отец.
– Без тебя было так сложно, – продолжил он. – Стэнли никогда не был счастлив, никак не мог собраться и начать работу над фильмом.
Кукан любил заступать на охрану заключенных. Его излюбленным занятием в этой жизни было демонстрировать свое превосходство над теми, кто не мог ему ничем ответить. Другое дело внешние посты или охота на людей. Там бывало страшно. Там могли убить. А тут он мог вдоволь наслаждаться своей властью и чувствовать себя сильнее других. Вот и сейчас он ходил вдоль клеток с пленными из различных городских группировок и орал на них матом, вещая унизительные для любого нормального человека вещи. Он наслаждался, видя, как они бесятся в клетках, не имея ни сил, ни возможности что-то ему ответить. Если кто-то начинал из клетки огрызаться, то на него выплескивалось ведро с фекалиями. Такого унижения никто не хотел и, все молча слушали, лишь позволяя себе скрежетать зубами и зло смотреть в ответ.
– Но все же вроде готово? Когда я уезжал, он уже собирался начинать съемки…
Кукан продолжал развлекаться, то и дело, оглядываясь на своего более старшего напарника по кличке Шалый, который сидел в автомобильном кресле, спиной к темному тоннелю ведущему в тупик, закинув ногу на ногу и курил самокрутку, одобрительно кивая головой и смеясь.
– Так и было, но потом… Он не мог принимать решения. И у нас никак не получалось его убедить.
— Ну что молчите, парашники? — продолжал молодой надзиратель. — Может, кто сказать что в ответ хочет, а? Что, слабо, девочки? Имел я вас, козлы драные! Мам ваших имел, сучки вы гнойные!
Он рассказал мне, что Стэнли отказывался принимать помощь. Даже просто поход в магазин. Он везде ездил сам. Иногда позволял Кристиане возить его. Вот почему в «Роллс-Ройсе» пахнет новой машиной, подумал я. Ян признался, что даже Трейси не удалось получить доступ в кабинеты и комнаты Стэнли. Все было под замком.
— Если бы ты был мужчиной, то открыл бы мою клетку и разобрался со мной по-мужски, один на один, — прорычал пленник, напротив которого остановился Кукан.
– Слава богу, что ты решил вернуться, Эмилио. Ты снимаешь такую гору с моих плеч. У вас особая связь со Стэнли, поэтому заменить тебя не может никто.
— Чего? Чего ты вякнул? Ты сомневаешься, что я мужчина? — черновик убрал дубинку в сторону и приспустил свои штаны. — На, урюк, смотри. Мужская штучка, а? — Он захохотал и принялся мочиться в клетку прямо на пленника.
В течение следующего месяца мы готовились к возвращению в Англию. Мы планировали остаться там на два года: слова Стэнли о «шестнадцати неделях» никто, конечно, не воспринял всерьез. Тридцать первого июля 1996-го мы вновь были в аэропорту Хитроу. И вновь здесь нас ждала Мариса, а ее живот стал еще более заметным.
— Падла! — воскликнул тот, отскочив в дальний угол и уварачиваясь от струи мочи.
Вивиан переехала в Америку, и Стэнли хотел, чтобы мы остановились в ее доме, но мы с Жанет отказались. Я пояснил, что этот дом слишком велик, а Жанет веско добавила, что он еще и слишком далеко от Чайлдвикбэри. Мы хотели бы жить в деревне, как жили в Италии. «Тогда остановитесь у меня. Можете жить в гостевом домике!» – воскликнул Стэнли. Он уже загорелся этой идеей и начал говорить, что все уже готово и нам понадобится только застелить кровати. «Нет, Стэнли, спасибо. Мы уже говорили об этом. Мы предпочитаем жить сами по себе».
— Глянь, Шалый, как я его! — черновик, гогоча, обернулся и взглянул на своего подельника. Тот больше не смеялся. На лице его был испуг. Он нервно сжимал зубами самокрутку, а за его спиной, стоял молодой человек в камуфлированной одежде и прижимал к виску Шалого пистолет с глушителем. Как и этот молодой парень, из полумрака тоннеля показался еще один незнакомый человек. Он был в черной шинели и в руке держал странного вида меч.
В то время как Hobby Films подыскивал нам жилье с возможностью заключить продлеваемый контракт на шесть месяцев (Стэнли становился безнадежным оптимистом, когда начинал работу над фильмом!), мы провели пару ночей в Уотфорд-Хилтон, а затем неделю в комнате, которую подготовили для нас горничные на первом этаже в Чайлдвикбэри. В конце концов нашелся подходящий коттедж на Бэдмонд-Роуд в Пимлико, в четверти часа езды от дома Стэнли. Он оплатил стоимость аренды и предоставил нам белый «Ровер 216». Как обычно, он заботился о наших потребностях, будто о своих собственных.
— Когда ты перестанешь ссать, твой кореш умрет, — усмехаясь, сказал Людоед, — Цена его жизни, твоя моча.
Коттедж был только частично меблирован, так что Стэнли проследил, чтобы мы получили все недостающее. Ян привел меня к пристройкам. «Мне жаль, – сказал он, открывая дверь амбара, – видимо, произошло недопонимание, потому что грузчики сложили всю мебель здесь, вместо того, чтобы отвезти ее в дом. Тебе надо будет самому разобраться. Добро пожаловать назад, Эмилио… Можешь взять „Юнимог“», – предложил Ян. Это слово заставило меня расплыться в улыбке. Я не видел его и не водил два года, и сейчас пребывал в нетерпении.
Кукан рефлекторно потянулся к кобуре с пистолетом, но Крест быстро прислонил лезвие своего меча к шее бандита.
Машина была в хорошем состоянии. Не знаю, кто ухаживал за ней, пока меня не было, но надеюсь, что ей давали размяться время от времени. Я забрался в кабину, повернул ключ, вытянул рычаг, и «Юнимог» поприветствовал меня счастливым рыком. Сидя в высокой кабине, я ехал по дороге к коттеджу и чувствовал себя великолепно: все было как в старые добрые деньки.
— Хочешь проверить у кого из нас реакция лучше? Давай. Ты еще успеешь увидеть как кровь из твоей артерии брызжет фонтаном и почувствуешь как холодное лезвие пробирается сквозь твою глотку. И тогда у тебя не останется ничего кроме нервных рефлексов. А в этом случае ты не сможешь осознанно выхватить пистолет, снять его с предохранителя и выстрелить в меня.
— Вы кто… Вам чего… — испуганно пробормотал Кукан.
– Я заметил несколько пустых клумб около дома, – сказал я владельцу коттеджа спустя несколько дней. – Если вам они не нужны, могу я их использовать? Хочу посадить кое-что.
— Ссы, палда, — зарычал Шалый, — Они же меня грохнут сейчас.
– Вы же уезжаете через четыре месяца? В агентстве мне сказали, что аренда оплачена до декабря.
— Но… но я больше не могу…
– Не переживайте: мы будем желать друг другу доброго утра еще по крайней мере пару лет.
— А ты рукой подергай, — хмыкнул Николай, держащий у виска второго черновика пистолет.
— Я н-немогу, — всхлипнул молодой.
Земля была хорошей, так что кабачки, перцы и бобы, которые я посадил, выросли быстро. И цветы, которые посадила Жанет, тоже, – они распустились всего за несколько дней благодаря летнему солнцу. Когда хозяин фермы похвалил наши растения, я сказал только: «Мы – народ деревенский». А когда он предложил мне работу на своей ферме, я расхохотался: «Работа, которая у меня есть, и так довольно утомительная, и я не думаю, что буду долго ей заниматься. Всего несколько недель назад я полагал, что уже вышел на пенсию».
— Кончай с этим, — Кивнул Людоед, и Васнецов тут же нажал на курок. — Отлично. — Крест кивнул и ударом ногой в живот Кукана, заставил того отлететь к клетке. Пленник, что находился в ней, тут же накинулся на своего обидчика, просунув руки через решетку и схватив его за горло. Кукан хрипел и дергался меньше минуты. Он не был ни сильным физически, ни сильным духом. Он мог только кричать матом через стальные прутья. Когда же его схватили за горло, он уже был обречен.
Утром седьмого августа я снова начал работать на Стэнли. Я проснулся рано, около девяти сел в «Ровер» и отправился в Чайлдвикбэри. Никаких предварительных инструкций я не получил.
— Может, теперь выпустишь нас? — произнес пленник, обращаясь к Людоеду, когда с Куканом уже все было кончено.
Я зашел на кухню, и здесь меня встретила Трейси.
— Погоди-ка, — махнул рукой Людоед, с интересом разглядывая неровные фанерные таблички на каждой из клеток. Он качал головой и как обычно ухмылялся, читая надписи сделанные углем на этих дощечках.
– Добро пожаловать назад, Эмилио!
— Чего ждать-то? — недовольно бросил другой пленник, — Ключи у того, с дыркой в голове. Выпусти нас.
Было приятно видеть, что она такая же деловитая, какой я ее запомнил.
— Погоди, — повторил Крест, — Так вы из разных группировок? — Муслимиат, — прочитал он надпись на одной табличке, — Славянский союз, — это уже другая надпись, — Новый Коминтерн… Националисты, коммунисты, белоказаки-монархисты… Слышь Коля, вот так задачка. Что делать с ними?
– Теперь, когда ты вернулся, что мне нужно делать? – спросила она.
— Эй! Что значит что делать! Выпустите нас! — заорал еще один пленник.
– То, что и делала, – ответил я. – Не обращай на меня внимания. Продолжай заниматься своей обычной работой.
– А ты? С чего ты начнешь?
— Потише, — Крест поморщился, — На ваш ор сейчас вся тусня местная сбежится. — Он подошел к двери, которая вела дальше в глубину логова черновиков, и задвинул железный засов. — Если я вас выпущу, то зачем? Чтобы вы снова вцепились друг другу в глотки, как это успешно делали раньше? Вы же ненавидите друг друга в силу исповедуемых вами разных идеологий. Не так что ли?
– Со Стэнли, – ответил я импульсивно и отправился к моему столу у входа в дом. Здесь я нашел запечатанный конверт с буквой «Э.», написанной в обычном месте. Я открыл его и начал читать:
— А ты сам-то, чьих будешь?
В моих личных комнатах необходимо убраться. Давай встретимся на первом этаже после полудня, и, если это возможно, ты поднимешься наверх и почистишь мои апартаменты. Не ходи туда сейчас. Подожди до полудня. В любом случае, думаю, у тебя будет достаточно дел на первом этаже. Постарайся справиться с ними, порядок ты знаешь. Я приношу извинения за бардак, который устроил. Сделай все, что в твоих силах.
— Я? — Людоед улыбнулся, — Я сам по себе. Но там где я появляюсь, становится худо. Колян не даст соврать. Да Колян?
– Мне нужно прибраться в его комнатах здесь, на первом этаже, – объявил я Трейси.
— Точно, — Хмыкнул Васнецов, вытирая окровавленный глушитель пистолета, — Всадник апокалипсиса. Только без коня.
– Никто никогда не был в его комнатах, – сказала Трейси немного тише, чем обычно. – Ни тут, ни наверху.
Мои подозрения сгущались. «Я приношу извинения за бардак, который устроил», – каялся Стэнли в своем письме…
— Вот то-то и оно. — Кивнул Крест, — Слушайте меня, други. Слушайте внимательно. Слушайте и запоминайте. Времени у нас мало. Причем времени мало не только в данном конкретном случае. Часики тикают, и очень скоро всем на этой планете в последний раз улыбнется смерть. В последний, потому что после этого, улыбаться уже будет некому. Жизни уже не будет. А значит и смерти тоже. Но хорошо ли это? Или нет? Чего будут стоить все ваши идеалы и верования? К чему вы стремитесь? Вы, поделившие друг друга на красных и белых, верных и неверных, обрекаете все, что от нас осталось лишь на то, что будет иметь только цвет, разлагающийся плоти. Вы, своей непримиримостью и отсутствием компромиссов и понимания друг с другом, обрекли остатки человечества на то, что поднимают головы и властвуют такие как эти поганые черновики. Кому плевать на вашу религию и ваши ценности, и ваши политические ориентации. Черновики, и подобные им твари, уводят ваших женщин, ваших дочерей на позор. Они делают из вас мясо. Только ли вина черновиков в этом? Отнюдь. Вы в этом виноваты. Вы этому потворствуете. Забыли историю. Забыли прошлое. Не будем ходить далеко, и вспоминать феодальную раздробленность на Руси. Обратимся к последним дням мира. Восток, запад, третий мир, террористы, демократы, нефть. Нет, мир не должен был быть окрашен в один цвет и зиждиться на одних и тех же ценностях что и всюду. Наш мир пестрел обилием языков и культур. Наций и религий. И в том могло быть его очарование. Могло, но не стало. Ведь всем надо было лезть со своим уставом в чужой монастырь. И к чему все это привело? Объяснять, я думаю, не надо? Но вы оказались невосприимчивы к урокам и продолжаете скалиться друг на друга. Что и говорить, черновики в этом смысле оказались умнее вас. Они оказались глобалистами. Потому они сильней и непобедимей. Люди разных наций и религий, разных слоев общества, окрасились в один черновой цвет и стали силой, имеющей вас, как хотят. Я их ненавижу. Но они мне симпатичнее вас.
Я был рад вновь открыть свой шкафчик и найти в нем свою рабочую одежду в том же виде, как я оставил ее два года назад: сапоги, рубашки с длинными рукавами, перчатки и дождевик, который я носил в плохую погоду; все было в целости и сохранности. Пару секунд я стоял перед дверью в Зеленую комнату со связкой ключей в руке, не решаясь войти. «Никто никогда не был…» – что ж, давайте посмотрим.
— Ты что несешь! — раздалось из одной клетки.
Большой комнаты, стены которой были декорированы зеленым бархатом, больше не существовало. Коты Стэнли в течение двух лет были предоставлены самим себе, и они разодрали в клочья все, до чего могли дотянуться. Диван стоял в лохмотьях, в обивке было несколько сквозных дыр. Пол покрывал слой пыли, комков шерсти и спутанных ниток. Должно быть, коты прыгали на стены и съезжали по бархатному покрытию, которое уже не подлежало восстановлению.
— Я просил не перебивать и слушать внимательно. Я сейчас плюну и пойду дальше. А вы сидите тут и ждите своего конца.
— Пусть договорит, — пробормотал другой узник.
Я пропылесосил пол, затем протер мебель. Стэнли появился после полудня. «Извини, Эмилио», – сказал он быстро и исчез в направлении Красной комнаты. Дверь за собой он закрыл слишком торопливо, как будто ему было, что скрывать. Почти сразу же он открыл ее вновь, высунул голову, сказал: «Не ходи наверх», и опять скрылся. Я продолжил убираться в Зеленой комнате.
В шесть часов я позвал его: «Стэнли, мне пора уходить». Мой график был четко оговорен: с десяти утра до шести вечера, плюс полдня в субботу, воскресенье – выходной. «Хорошо. Спасибо за все, – ответил он. – Передавай привет Жанет. Увидимся завтра». Казалось, все работало.
— Вот вы, белые и красные. Чего не поделили? Вы все в семнадцатом году зависли? А ведь были, много десятилетий назад, люди, которые в этом вопросе переросли вас. А вы все враждуете, отказываясь от преемственности истории вашей страны и понимания того, что важнее судьба отечества и его народа. Пусть и руин отечества и остатков этого самого народа. Вам бы посмотреть в прошлое и признать славные победы и достижения вашей страны и под имперскими знаменами и под красным знаменем Великой отечественной. Ведь даже Сталин начал делать шаги, примеряющие историю, возрождая военную касту с ее имперским регалиями и погонами, ослабив нажим на церковь, упразднив сатанинскую директиву своих предшественников об уничтожении религии. Это ведь еще тогда советы обратились в славное прошлое нашей истории, снимая кино про великих полководцев и учреждая ордена в их честь. А вам все неймется. Да и времена сейчас такие, что не до разборок. Но вашего ума до этого дойти не хватает. Уже нет тех, кто убил вашего монарха, дорогие монархисты. Но уроков той бойни никто не извлек и вам зачем-то нужна братоубийственная война сейчас. К чему поборникам религии браниться с теми, кто под коммунистическими знаменами проповедует всеобщее равенство, братство и социальную справедливость? Разве не тоже самое хотел почитаемый вами Иисус из Назарета? К чему вы, почитатели пророка Мухаммеда, враждуете с христианами? В вашей святой книге есть почтенный пророк Исса, но он и есть тот самый Иисус. К чему вам звать их неверными? Времена крестовых походов прошли и не православные их, кстати, устраивали. Вы считаете своим долгом джихад, но знаете ли вы, что это такое? Вы знаете, что такое Великий джихад? Это противостояние и битва против дьявола в собственном сердце. Это противостояние соблазнам. Но утоляя жажду убийств, якобы во имя Аллаха, вы разве не потворствуете этим самым соблазнам греха смертоубийства? Знаете ли вы, что по вашей священной книге джихад разрешает насилие лишь для самообороны и насилие это оговорено строгими правилами? Знаете ли вы, что сказал Мухаммед? При мщении за раны и обиды, не причиняй вреда невоюющим в их домах! Не трогай женщин! Не причиняй вреда младенцам! Не уничтожай дома, и средства к существованию тех, кто не воюет против вас! И самое главное — Коран запрещает использовать силу и джихад для обращения в веру. В религии не может быть принуждения. А вы господа, националисты. Вы превратили национальную идею и саму суть национализма в синоним нацизма. Но национализм, это любовь и служение своей нации и ее интересам. А вовсе не ненависть к народам другим. Но вам легче изливать ненависть к инородцам. Нежели быть образцами духовности, силы и благородства вашей собственной нации. Не позволяйте одним племенам, применять силу против вас. Не будьте слабыми. Но будучи сильными, не обращайте эту силу против иных народов. Взаимоуважение наций и служение собственному народу и его благоденствию, а не унижению и грабежу народов других, в свое время, не позволило бы случиться, в том числе и ядерной войне. Но вы этого никак не хотите понять. Так зачем, скажите, мне выпускать вас всех из клеток?
На следующий день мне надо было разобраться с Красной комнатой. Я открыл дверь, и был сбит с ног хорошо мне знакомым едким запахом. Коты неоднократно орошали картотечные шкафы, и никто за ними не убирал, а если точнее, никому не позволялось этого делать. Некоторые из деревянных панелей на потолке были покрыты пятнами зеленоватой плесени. Я так и представлял себе тут Стэнли, как он спокойно перемещается между стопками бумаг и, не отвлекаясь, стирает слой пыли с книги, или осторожно перешагивает самые грязные участки пола, даже не отрывая глаз от текста, который читает.
В помещении воцарилась гробовая тишина. Люди в клетках с одинаковыми, недоуменными и в то же время задумчивыми лицами взирали на Людоеда. Просто ли он говорил, или применил что-то гипнотическое, но Николай видел во взглядах этих людей что-то покорное и какую-то готовность подчиниться Людоеду. Они словно восприняли его мессией. Новым пророком, посланным высшими силами для того, чтобы изменить безысходность этого мира и дать людям веру в то, что возможно движение к лучшему. Васнецов и сам почувствовал, что и на него, в том числе, подействовали слова его товарища как какой-то магический жест всесильного волшебника. Николай в очередной раз поразился многогранности и эрудированности Ильи. Силе его убеждения и какой-то монументальной харизме.
Купольная комната выглядела получше. Она была так заставлена телевизорами, факсами, компьютерами, копировальными аппаратами и принтерами, что оставалось не так много места, которое можно было бы использовать. А коридор, в котором на полках хранились виниловые пластинки, был таким грязным, что проходящий по нему оставлял следы на плитке. Я открыл одну их двух секретных кладовых: паутина на потолке тянулась с одного угла до другого и свисала со стен; перья, целые скелетики птиц, сухие листья и ветки, выпавшие из дымохода, раскатились по всей комнате. Я ждал, что с минуты на минуты здесь появится Кристофер Ли в образе Дракулы.
— Мы ведь сейчас все по одну сторону, — пробормотал, наконец, один из заключенных.
Стэнли, с ангельским выражением лица, но слегка пристыженный, притворился, что не заметил паутины в моих волосах. Он сказал мимоходом: «Спасибо, продолжай». И ускользнул с обычным предупреждением: «Не ходи наверх». Если бы Бильярдная комната была в таком же состоянии, как остальные, я бы и за всю жизнь не управился. К счастью, она оказалась самой чистой, потому что в нее был проход из Проекторной. Трейси и остальные, видимо, тайно подметали ее, оправдывая это необходимостью убраться в хозяйской ванной.
— Это сейчас. А когда выйдем из этого царства тьмы? Что будет потом?
Снова молчание. Затем другой голос:
Я справился с первым этажом за неделю, и Стэнли выглядел удовлетворенным. Сквозь его бороду было заметно довольную улыбку – я не видел ее с той поры, как работал с Андросом и Маргарет; я научился распознавать ее во времена Эбботс-Мид, и теперь она наполнила меня радостью и чувством гордости.
— Потом, даст бог, видно будет. А пока мы с тобой. Так? — пленник оглядел сокамерников.
– Сегодня после обеда ты можешь подняться наверх, – наконец сказал он.
Те утвердительно закивали головами.
– Хорошо. Мне что-нибудь понадобится? – предусмотрительно спросил я.
— Мы с тобой брат.
— Да будет так, — вздохнул Людоед, — Но зарубите себе на носах. Если начнете дурить и выяснять отношение, я патронов жалеть не буду. И даже если вы все как один, в едином порыве, накиньтесь на меня или моего товарища, то вам меня не одолеть. А будем действовать грамотно, значит выйдем отсюда живыми. Коля, погляди у твоего жмурика ключи в карманах.
– Ты увидишь, – последовал загадочный ответ.
Васнецов обыскал труп Шалого и нашел связку ключей. Затем принялся открывать клетки одну за другой. Освобождая пленников, он слышал, как они перешептывались.
– Захватить моющие средства?
— Откуда они взялись?…
– Ты увидишь.
— Чудеса какие-то…
— Да он же мессия!..
Хуже, чем на первом этаже, там быть не могло. Я толкнул дверь, но она не открылась, так что я протиснулся в щель и увидел, что окружен бумагой. Выглядело это так, будто Лондонская библиотека высыпалась в дом. Я перелез через две картонные коробки и добрался до колонны из книг, на которой лежала записка: «Начни с того, что обозначено „1“, номер „2“ может подождать. Почти все „3“ надо выбросить». На каждой стопке сверху красовался пронумерованный стикер. Вот чем занимался Стэнли последние несколько дней, пока я был в стороне от этого кошмара. Я увидел узкий, извилистый проход, ведущий в комнату Кристианы. Дверь в кабинет Стэнли и его книжные шкафы были почти полностью забаррикадированы; по другую руку была его комната, в нее можно было пробраться, применив воображение и смекалку, а вот коридор, ведущий в другие комнаты, был вовсе непроходим. И почти на всем был номер «1». Тут лежали два года почты, факсов, писем от Warner, от юристов, сообщения от ассистентов; книги, одолженные, но не возвращенные, книги, оставленные открытыми, и книги, в которых лежали другие книги вместо закладок. Я вызвал его по интеркому:
Людоед приветствовал каждого вышедшего из клетки рукопожатием.
– Стэнли, ну скажи хотя бы, что я должен сделать? Может, воспользоваться бульдозером?
— Так, братья. С освобождением пока поздравлять не буду. Нам надо из этого подземелья еще выбраться. Пройдите туда, — он указал рукой в сторону, откуда они с Николаем пришли. — Там на полу мы сложили теплую одежду и оружие черновиков, которых замочили по дороге сюда. Берите, одевайте, и пощекочем этим уродам нервы.
– Думай. Выбирай. Сложи то, что считаешь нужным, по порядку с одной стороны. Выброси остальное.
Без лишних слов узники направились за одеждой и оружием. Людоед светил фонарем в их сторону, давая им возможность лучше сориентироваться в темноте и быстрее одеться.
Когда покоряешь гору, никогда не смотри на ее вершину. Устреми глаза на ноги свои и делай шаг за шагом. Я начал с почты: в коричневых конвертах были письма от юридических фирм, и, как правило, их следовало хранить. На белых конвертах я находил имена отправителей: если они были мне знакомы, я откладывал письмо в отдельную кучу; если не были, то я отправлял их в коробку, предназначенную для сжигания. Не имело значения, были ли они от фанатов или от других режиссеров, спрашивающих совета – за два года они все равно потеряли актуальность. Постепенно я освободил немного места и смог продвинуться на полметра вперед. Я нашел аудиокассеты, фотографии актеров и актрис, видеокассеты. По сути, два года жизни Стэнли окружали меня, нелогично и непоследовательно. Ничего не соответствовало инвентарным перечням, которые я составлял перед уходом. Стопка книг, которые нужно было вернуть в Лондонскую библиотеку, росла медленно, но уверенно. Я уже мог вообразить, какое лицо будет у библиотекарши, когда я приду их сдавать.
— Илья, один из них тебя мессией назвал, — тихо произнес Николай, подойдя к товарищу.
— Вот тебе раз, — хмыкнул Крест, — Только в наше чудное лихое время такого монстра как я могут за полубога принять.
Я продолжал убирать и сортировать вещи, я продвигался ярд за ярдом в течение недели. В первую субботу я потерял счет времени и работал до вечера. Жанет даже не стала пробовать связаться со мной. Как обычно, она была более проницательной и реалистичной, чем я, и не очень-то верила в идею четкого рабочего графика. Под вечер, как и в другие дни, Стэнли сказал мне на прощание: «Увидимся завтра. Привет Жанет». И в воскресенье утром я был в Чайлдвикбэри, окруженный бумагами Стэнли, вместо того, чтобы отправиться на Брэндс-Хэтч, где меня ждали друзья, которых я не видел очень давно. Он не упускал ни одного шанса сделать так, чтобы я проводил в Чайлдвикбэри больше времени, чем мы договаривались: с десяти до шести он вызывал меня по интеркому и сообщал, что надо сделать то одно, то другое. «Можешь отвезти меня в Сент-Олбанс?» Он выглядел таким счастливым, когда выходил из дома и садился со мной в машину, что я не мог сердиться на сверхурочные. Да. Я и впрямь вновь работал на Стэнли.
— Ты их околдовал что ли? Гипнозом прошелся?
— Зачем именно так? Иногда достаточно силой разума взывать к разуму. Тоже, бывает, помогает. Правда надолго ли?
Во время одного из наших перерывов я рассказал ему, что посмотрел его фильмы, пока был в Италии.
— Так мы теперь все черновое отродье вырежем, Илья.
– О, я рад это слышать! – воскликнул он. – Какой тебе больше всего понравился?
— Остынь, блаженный. До сих пор для нас была легкая прогулка по этому метро по той простой причине, что мы шли через малообитаемые помещения с той стороны, откуда враг прийти, по их мнению, не мог. Дальше будет очень трудно. И нам тут геноцид устраивать времени нет. Нам нужны БАТы. Нам надо к самолету. Нам нужен ХАРП. Помнишь?
– Мне очень понравился «Спартак», – ответил я.
— Конечно. — Николай вздохнул, — Может стоить и дальше убедить их в том, что ты мессия?
Стэнли внезапно сделался очень серьезным и тихо сказал:
— А зачем, Коля? — Крест усмехнулся, — Да и какой из меня мессия? Я же не умею превращать воду в вино. — Затем он тихо засмеялся, потирая пальцем кончик носа, — Хотя с другой стороны, всякое дерьмо в напалм превратить, могу запросто. Может и мессия, сообразный нынешнему времени.
– Эмм… Я о нем не очень высокого мнения. А что насчет остальных?
— Богохульник ты, — пошутил Васнецов.
Я сообщил ему, что решил не смотреть «Заводной апельсин», потому что сам Стэнли предал этот фильм анафеме. Стэнли улыбнулся. Затем я рассказал, что был очарован элегантной атмосферой «Барри Линдона»: ясное небо и зеленые холмы Ирландии вызывали в памяти месяцы, проведенные с актерами на съемках, обаяние Райана О’Нила и величавую красоту Марисы Бренсон. А вот «Сияние» немного меня дезориентировало: я вспомнил, какими сложными были съемки, и ощутил напряжение, которое возникало периодически между Джеком Николсоном и Шелли Дюваль. Я не мог отделить реальность от вымышленного мира.
— Ну, думаю, за это Бог простит. А вот за многое другое… А вообще, у меня есть стойкое чувство, что мессия, это ты, если серьезно.
— Я? — Николай удивился, — Это почему?
– Не знаю, как это объяснить, Стэнли, – признался я. – Мне сложно смотреть твои фильмы, как просто некое старое кино. Мне мешают воспоминания. Я не могу не думать о том, как долго мы снимали вот эту сцену, или какая скверная погода стояла, когда мы работали над другой. Не знаю, как их видишь ты, – добавил я. – Как истории или как успешные профессиональные достижения?
— Да потому что Бог тебя на руках носит. Вытаскивает тебя или моими, или Варяга руками, а то и сам. Значит, ты ему нужен.
– Пятьдесят на пятьдесят. По-разному, – ответил он.
— На кой?
– А еще я понял, что иногда мне непросто следовать сюжету, – добавил я. – Я еще раз посмотрел «Доктора Стрейнджлава», и… ну, твои фильмы мне сложнее понимать, чем, к примеру, вестерны. Там всегда есть плохой парень, который стреляет, и хороший шериф, который его ловит… Это простые истории, их я сразу понимаю, а твои…
Он подождал, пока лифт доползет до нужного этажа, и шагнул навстречу посетителям. При виде него на лице молодого человека отразилось невероятное изумление. Его спутница тоже на долю секунды опешила, но сумела быстро взять себя в руки, хотя Тревер успел заметить ее реакцию.
— Ну, брат, пути господни неисповедимы, — улыбнулся Крест.
– Мои тебе не нравятся, – сказал Стэнли, помогая мне закончить.
— Да какой из меня мессия? У меня же дури в голове всякой…
– Нет, не то чтобы не нравятся, они…
Людоед уставился на Васнецова и произнес:
– Что ты скажешь о «Цельнометаллической оболочке»?
— Что вы так на меня смотрите? — спросил он. — У меня, часом, вторая голова не выросла?
— Брат. У тебя дури в голове, как дерьма на свиноферме. Но одно то уже, что ты это стал осознавать, дает призрачную надежду на то, что из тебя выйдет толк.
– Ну, «Цельнометаллическая оболочка» тоже вызвала у меня некоторое беспокойство.
– Ты имеешь в виду насилие в фильме?
Николай задумался над словами товарища, вспоминая весь пройденный путь и те ситуации, в которые он попадал. Только сейчас он отчетливо стал осознавать, что во множестве случаев он оставался невредим благодаря какому-то чудесному вмешательству. Хотя, это может быть лишь, кажется после убедительных слов Ильи.
— Нет, все в порядке, — отозвалась девушка. — Просто здание снаружи кажется меньше, а здесь столько всего…
– Нет, не это. В этом плане он не хуже, чем ужасные вещи, которые я, помню, видел еще в детстве. Это… ну, в нем было… слишком много ругани. Немного ругани – это не проблема, но Ли Эрмей строчил как пулемет! Ты разве не мог вырезать чуточку?
— Может ты и прав. Может и мессия. — Вздохнул Николай, глядя на возвращающихся уже с оружием и теплой одеждой узников, — Только вот про дерьмо на свиноферме это ты слишком…
— Мне показалось, что причина вашего смятения как раз во мне, а не в количестве помещений, — Тревер пожал плечами. — Впрочем, если все нормально, я этому только рад. Если я правильно понял, вы беспокоитесь по поводу будущего ребенка.
– Там много мата, потому что так и есть в реальной жизни.
— Слишком мягко, — кивнул Людоед.
— Да. Обычно это было делом только семьи, — сказал Кангун, — но теперь…
– Ты прав. Я вспомнил одного сержанта-инструктора из армии. Он поднимал крепких новобранцев прямо за воротник, и я до смерти боялся, что он и со мной так сделает: я был в два раза меньше его. Ли был точь-в-точь как он, но… Стэнли, в итальянской версии мата было чересчур много.
— Теперь, с тех пор, как начался этот ужас, — подхватила «Аурелиа», — я так боюсь, что наше дитя может родиться больным… говорят, вы здесь правда можете как‑то помочь?
– Значит, ты считаешь, что Риккардо и Мария потрудились на славу?
— Пытаемся. Да, я не представился. Мое имя Тревер.
– Даже слишком, я бы сказал!
– Вот видишь? Это – правда, а значит, так и должно быть.
— Очень приятно. Что я должна делать?
– Да. Ты прав, как всегда.
— Просто пройти со мной. Это не займет много времени. Все, что мне нужно, — капля твоей крови, Аурелиа. Ты даже не успеешь ничего почувствовать.
— Мне плохо, — девушка стремительно побледнела. — Меня тошнит. Где здесь туалет?
В половину седьмого утра 17 ноября 1996 года Катарина Даниэла, наша первая внучка, появилась на свет. Третий раз в жизни я видел новорожденного малыша в больнице, и все повторилось точно так, как было, когда я ходил смотреть на собственных детей: я мог целыми днями стоять, прижавшись к окну в ясли, уставившись на крошечные ручки Катарины и на тонкий завиток волос на ее лбу.
— Дальше по коридору. Пойдем, я провожу.
49. АД УЖЕ ЗДЕСЬ
Шесть недель спустя Мариса вернулась на работу, а моя жена присматривала за Катариной. Фотографы-фрилансеры бывают очень заняты, особенно по выходным, со всеми этими свадьбами и бар-мицвами. Катарина проводила время с нами в коттедже с утра пятницы до понедельника. Однажды в воскресенье после обеда мы решили взять «Ровер» и проехаться по округе с малюткой. Катарине было только два месяца, однако она уже была чрезвычайно любопытной, и ее определенно привлекало все, что она видела из окошка. Она показывала на цветные дома, на коров на лугу и на деревянные садовые изгороди. Жанет все ей объясняла, и Катарина слушала очень внимательно.
— Я сама дойду, — пролепетала она. — А потом куда?
На хорошо освещенном перроне станции 1905 года царило оживление. Старые эскалаторы давно оббили досками, поскольку они уже не могли выдерживать движения людей. Теперь по скрипучим деревянным ступенькам торопливо спускались исхудалые бледные рабы с характерными клеймами на лбу. РАБ. Невольники тащили из приехавших после ночного рейда бронемашин трофеи и тела убитых врагов чернового движения, которые могли сгодиться в пищу тем, кто не брезговал человечиной, и для других нужд. За спинами рабов свистели сплетенные из человеческой кожи хлысты свирепых погонщиков.
– Ты посмотри, – сказала моя жена. – Вот удивительно. Обычно детей убаюкивает звук двигателя, а она даже бодрее, чем обычно.
— Сюда, — Тревер указал на дверь одного из рабочих помещений. — Не волнуйся, я подожду.
— Живее свиньи! Живее! На корм собака пустим! — орали рабовладельцы.