У нас на всех 10 франков[66], и мы едем зайцами на Северный вокзал по линии D, чтобы поесть на привокзальной улице острые жареные колбаски.

Диего на 2 года старше. Мюгетт дружит с их с Вилли родителями. Днем их батя работает водителем-экспедитором, а по ночам у него полицейские дежурства. Мать Вилли и Диего неплохо присматривает за мной, пока моя работает.

Пет, Сабер и их младший брат Момо – тунисцы. Они тоже будут жить в комплексе «Ла-Круа-дез-Орм». Мы с Вилли никогда не расстаемся с ними. Мы переходим из одного класса в другой, переезжаем с одной квартиры на другую… Их родители – скромные люди из первого поколения иммигрантов, у них десяток детей, из которых только четверо мальчики. Саид – наш ровесник, Сабер и Момо – помладше, так что мы с высоты своих 12 лет вообще не принимаем их в расчет. А вот с их отцом шутки плохи: все дети окончат школу и сдадут экзамены на бакалавров. Кого наша компания потеряла из вида, так это Саида. Но он сам виноват: не надо было становиться легавым.

Зато Сабер сближается с нами. Именно с ним мы будем распутничать в Испании. И заниматься боксом в Гуссенвиле. Он работает заправщиком в аэропорту Шарль-де-Голль, женат, у него двое детей и большое доброе сердце величиной с гору. Все, кто встречался с Сабером, подпадали под обаяние его умиротворяющей кротости. Так что он даже приезжал в Раматюэль.

Пета на самом деле зовут Анузак. Несколько недель я не успеваю пообщаться с ним, и он сердится. Так проявляется его любовь к людям – в категоричности. Он – вместе с Вилли и Диего – один из тех, на ком держится мой круг. Он бросает учебу чуть позже, чем я, и сначала будет работать там же, где его отец, – на заводе Peugeot PSA в Онэ[67].

Иногда мы встречаемся с его лаосскими кузенами в парке Орли. Пет приударил за сестрой моей тогдашней барышни. Наша точка сбора – спортзал: 80 % моих братишек качаются. А я занимаюсь боксом. После 20 разница в возрасте стирается. Я чаще беру Пета с собой на море, чем других своих африканских и тунисских корешей, – они летом время от времени возвращаются к себе домой. Пету это провернуть не так просто. Так что лучше я возьму его с собой в дорогу, когда повезу груз CST, или захвачу в Испанию, к Хемису, чтобы хоть посмотрел другие места. Несколько раз по пути мы останавливались в Берри[68] у Мюгетт. Она помнит его еще с тех пор, когда он под стол пешком ходил. Помню, как офигели местные в Берри, когда из тачки вышли лаосец и араб… Бывал Пет, кстати, и у нас в Раматюэле.

Фредо и Эван тоже живут в комплексе «Ла-Круа-дез-Орм». Единственные коренные французы в нашей банде. Их мать работает в больнице в Гонессе, а отец – художником-декоратором. По странному совпадению он будет заниматься интерьером виллы Карла в Лувесьене[69]. Наши родители не слишком близки, но это не мешает нашей дружбе.

В 2001 году Фредо и Эван переедут в Монпелье[70]. Эван будет работать санитаром в доме престарелых. Он наш герой: единственный, у кого есть настоящая профессия.

В 2002 году Фредо отмечает свой 27-й день рождения, я приглашаю его к себе в Сен-Тропе. Он помогает мне летом и в межсезонье, когда мы с Карлом проводим там время, и Карл признавался, что от Фредо исходит позитивная энергия. Карла всегда трогало, что я забочусь о своих братишках.

Аким несколько раз сидел в тюрьме, и мы до сих пор не теряем с ним связи. Вероятно, он скоро снова выйдет на свободу. Я познакомился с ним через друзей, когда жил в Ле-Тийе и Гуссенвиле. Он тоже занимается мотокроссом, мы вместе тренируемся. Он поставляет мне мотоциклы, когда я на мели. Мой боксерский клуб – в его квартале. Мы вместе гоняемся с легавыми, и он знает, что может рассчитывать на меня.

Есть еще двое португальцев – братья Поло и Альдино – и еще Жозе, жена которого, Франсуаза, будет работать горничной у Карла, а потом станет нянькой для Шупетт. Поло – наш ровесник (ну или почти), а Альдино – на 4 года старше. В 18 лет у него уже есть машина. Он живет недалеко от площади у мэрии, там же мы все и тусуемся. Между собой мы говорим, что встречаемся «на скамейке» – то есть либо у ратуши, либо под окнами «Ла-Круа-дез-Орм». Для нас «скамейка» – это своего рода бутик Colett, хотя там ничего и не продают. У нас в банде все работают: кто камень кладет, кто кузова делает, мастера на все руки. Когда нам с приятелями по 16, мы часто собираемся на площади. Время от времени Альдино выбирает двоих или троих из нас – кто помладше – и везет на машине в Париж. Мы едем на улицу Сен-Дени поглазеть на проституток, останавливаемся у станции метро Ла Шапель или y блинной «Креп де Монмартр», что на углу Монмартра. Недалеко от театра «Палас» и кинотеатра «Рекс» собираются парнишки из пригорода. Мы постоянно ездим туда под защитой Альдино, который ничего не боится. Он не очень высокий, но сильный, вырубает мужиков одним хуком, для нас он – Бад Спенсер[71]. Он глыба, наш батя, главарь. И именно он повезет нас в парк развлечений «Фуар дю трон», где наше внимание привлечет боксерская груша. Мы потратим последние из своих жалких франков, чтобы полупить по ней.

Португалец Кристоф по прозвищу Тотоф чуть старше нас, он ровесник Диего. С ним мы тоже будем тусоваться, потому что он тоже при тачке. Когда он начнет заниматься спортом, я вместе с ним буду много бегать и заниматься в качалке.

С Тотофом мы начали с мопедов, когда мне было 14 лет, а ему 16. Позднее будем много ездить на горных велосипедах и вместе проведем каникулы. Именно он научит меня кататься на гидроцикле. Он часто приезжал в Кавалер и заглянул в Раматюэль. Он женился очень рано, и они с женой по-прежнему живут в Гонессе. У него в жизни все стабильно. Тотоф работает организатором праздников в одной конторе, которая примет участие в подготовке мероприятий Дома Chanel.

Андре, Антуан, Гаспар (директор модельного агентства Next в Нью-Йорке и мой агент), Эрик и Франси – это 5 братьев. Они живут в «Ла-Круа-дез-Орм» – там же, где Фредо, Эван, Пет и Саид, – в комплексе, где жилые дома чередуются с ларьками. Франси – наш ровесник, а остальные братья постарше. Когда нам по 13–14 лет, Эрик и Антуан уже совершеннолетние. Гаспар вместе со знакомыми местными барышнями будет устраивать модные показы. Андре станет владельцем магазинчика в Гонессе. Франси уедет во Французскую Гвиану[72], а я сближусь с Гаспаром, знакомым с моей матерью. Задолго до того, как у меня появились знакомства во вселенной Карла, Гаспар уже работал на Карин Ройтфельд[73]. Он первым окунулся в жизнь ночного Парижа и подтолкнул меня к тому, чтобы связать жизнь с миром моды. В конце 90-х уехал жить в Нью-Йорк. Мы по-прежнему очень близки. Никогда не забуду, что он поверил в меня, а главное, сказал мне об этом и поддержал словами и делом.

Мать Эрика, Рико, – испанка, а отец – наполовину антилец. Так что трудно сказать, на кого он больше похож – на араба или чернокожего. Он чуть старше и увлекается баскетболом и карате, много занимается мотокроссом. Мы сблизились, когда нам было лет по 18–20, вместе ездили на каникулы в Сен-Сиприен и в Испанию, поэтому Рико очень хорошо знает Хемиса и Мюгетт. Это он 2 января 1999 года встречался с Юбером Букобзой и стал его водителем. Утром того дня мы вместе ехали из Гонесса в Париж – у меня тогда тоже судьба решалась. На площади Виктора Гюго перехватили по сэндвичу, я проводил Эрика к Букобзе, а сам пошел общаться с доверенным Карла.

Благодаря Рико я открыл для себя ночной клуб «Ле Бэн», в то время бывший еще на пике популярности. Там тусила куча народа. Рико – фантастический краснобай, он смог бы продать жвачку беззубому. Он не похож ни на кого другого, и я уверен: случись со мной что, он все для меня сделает.

Родители Реми развелись, и он живет с отчимом, владельцем оптовой компании Moulins Lamy, которая поставляет всякую моло́чку. На социальной лестнице он стоит немного выше, чем мы, а поскольку он еще и чуть постарше, я нечасто шатаюсь с ним и его компанией. Когда я совсем мелкий, у каждого из них по велику. Мой единокровный брат Лионель, который на 7 лет старше меня, уже занимается мотокроссом и потихоньку приучает меня. А с Реми я начинаю общаться скорее после 20 лет, он стал булочником-кондитером и обосновался в Париже на бульваре Гувьон-Сен-Сир, между станциями метро Терн и Шамперре. Со временем он станет одним из моих лучших друзей. В 2003 году, после смерти матери, я пойду именно к нему. Он носит одежду Dior Homme и разъезжает на Porsche. Мы ведем похожий образ жизни. В июне 2009 года мы поссоримся, и снова я заговорю с ним лишь через 6 лет. Тогда я буду переживать тяжелый период из-за шума в ушах и бессонницы. Со временем мы снова станем друзьями, как прежде.

С Родольфом, которого также зовут Гастоном, я познакомился в армии, где всех называют по фамилии. В октябре 1993 года мне исполнилось 18 лет, и я иду в армию раньше призыва. На сборах в Блуа[74] прошу зачислить меня добровольцем по долгосрочному контракту для службы в заморских территориях Франции. Меня признают годным, и я объясняю, что хотел бы уехать как можно скорее. Через пару-тройку недель получаю письмо, в котором меня уведомляют, что придется год подождать. Я снова прошу, чтобы меня призвали служить в другом месте. Итак, 1 апреля 1994 года меня зачисляют в испытательный центр Ланд[75] в Бискароссе, а всех остальных посылают на восточные базы, рядом с Германией. Путь не самый короткий: я еду скоростным поездом Париж – Бордо, затем – на региональном экспрессе Бордо – Ишу. На перроне я не вижу ни одного парня, который был бы похож на будущего солдата, разве что низкорослого пацанчика, которого заприметил еще в вагоне. Он говорит, что тоже едет на первый день службы в Бискаросс. Мы прибываем в Ишу в половине десятого вечера, нас никто не встречает. Темно, начинается дождь, город опустел, вокзал закрывается. Перечитывая присланные нам документы, понимаем, что сбор состоится только утром. Я успокаиваю парня, взламываю дверь вокзала, чтобы мы могли поспать внутри. Там стоят автоматы, и мы покупаем себе на ужин чипсы и лимонад. Спим на составленных стульях с полуночи до 4.30, поскольку первый поезд приходит в 5 утра. Наконец прибывают армейские автобусы и собирают тех, кто к 7 часам приехал из Парижа. Мы как ни в чем не бывало возвращаемся на вокзал, типа только пришли, присоединяемся к новобранцам и садимся в автобусы. Рядом со мной плюхается Ренуа, Гастон. По чистой случайности в казарме мы окажемся в одной общей спальне. Он прибыл прямо с Антильских островов. Служба там, куда мы едем, серьезная, и добровольцев немного.

Те, кому остается 100 дней до дембеля, издеваются над новичками и ведут себя как рэкетиры. Мы с Гастоном не поддаемся. Само собой, нас отправляют в охранную роту, где любят настырных спортсменов. Там мы встречаем Кензу, перекачанную громадину из Центрально-Африканской Республики. Наше подразделение внушает уважение другим, я – единственный белый в роте.

Мы служим с Гастоном вместе год, а потом он уходит в увольнение в город и пропадает. Мы должны были явиться в часть вместе, я звоню ему и объясняю, что он должен снова приехать в Бискаросс, иначе его посадят. Он возвращается – через неделю – и рассказывает офицеру такие небылицы, что его не наказывают, а, напротив, повышают в звании.

Однажды в свое увольнение я еду в Гонесс. В семействе Юго, родственников отца моей тогдашней подружки А., которые живут в Гуссенвиле, справляют праздник. Юго обожают всякие вечеринки, и я присоединяюсь к ним. У одного из друзей А. есть мотоцикл с объемом двигателя в 125 кубов, который он дает мне погонять на этот вечер, что очень кстати, поскольку я страшно хочу развлечься. Я уезжаю без шлема, лечу по кварталам, хочу навестить корешей в Гонессе, но их там нет. В Оржемоне тоже никого. Возвращаюсь обратно в Гуссенвиль мимо Ле-Тийе и вижу белую машину без отличительных знаков, на такой ездит бригада по борьбе с преступностью, и теперь она преследует меня. Потом добавляется полицейский патруль. Они на полную катушку врубают сирену и мерцалку. Начинаются гонки с преследованием, я мчу как ненормальный, но мотоцикл скоро подведет меня – кончается бензин. Я беззаботно съезжаю на тротуар… и все. Преследовавшие меня полицейские машины продолжают двигаться вперед, зачем-то сворачивают между кварталами Гранд-Борн и Ампер, ищут меня там. Через некоторое время на улицах становится так тихо, что я решаю вернуться к своим друзьям Юго, толкая мотоцикл. Парень, одолживший мне его, спрашивает, что случилось. Я рассказываю о гонке с преследованием и советую спрятать мотоцикл. В баке осталось немного бензина, парень дает газу, проезжает 500 метров и попадает в аварию. Полицейские, которые только этого и ждали, хватают его, и бедный идиот все им выкладывает. Машина бригады по борьбе с преступностью, в одной из которых сидит знакомый мне легавый, подъезжает к дому Юго, а те не желают их впускать. Я начинаю драться с копами и, конечно, оказываюсь в наручниках в полицейском участке Гуссенвиля, обвиненный в оставлении места ДТП, отказе подчиниться и перебранке. Алкотест, конечно, ничего не показал, но мне достанется, когда вернусь в Бискаросс. Меня переводят в комиссариат в Гонессе, где задерживают на сутки. Мать приходит навестить – но только чтобы сказать, что так мне и надо.

В роту я возвращаюсь через трое суток, укладываюсь в предусмотренные сроки, но еще не знаю, что полицейские моментально уведомляют армейскую часть о каждом нарушении в увольнительной. Поэтому меня незамедлительно отправляют на неделю в карцер и еще на 2 месяца лишают выхода в город.

Отслужив, я начинаю работать на себя, регистрируюсь как мелкий предприниматель и перевожу грузы на арендованной машине. Жером по кличке Деде занимается тем же и тоже будет работать с CST. Мы без ума от мотокросса и обожаем накручивать километры в наших фургонах Citroën. Когда Деде набрал вес, Карл стал называть его «папаша толстяк». Он был рядом со мной вплоть до последних мгновений Карла. Жером представит меня Арно, работающему с его отцом в диспетчерской таксомоторного парка. Позднее он присоединится к нам в CST. Я знакомлюсь и с Роменом, умеющим быть ушлым. Он последним из нас начнет работать на себя как водитель-экспедитор и тоже будет сотрудничать с CST, когда я перейду уже на полставки к Карлу, в той как раз бригаде, что месье Лагерфельда и обслуживает. У Ромена грузовик побольше, поэтому его нанимают и на перевозки для съемок. Потом он будет управлять складами мебели и имущества Карла, который его очень любил.

Деде работает со мной и моими взрослыми братьями. В разгар Кубка мира по футболу 1998 года мы перевозим мебель с виллы «Ла Вижи» на границе с Монако, которую покидает Карл. Там он подбивает нас поехать в домик, арендованный на год на его имя в клубе «Монте-Карло-Бич», и порезвиться в бассейне. Мы, конечно, сбегаем туда, как только предоставляется возможность. Это место сказочное, здесь Ньютон[76] сделал свои знаменитые фотографии, которые приведут меня в восхищение. Мы вопим и бесимся на вышке бассейна и жутко отличаемся от местной публики. Я слишком громко окликаю Деде, ору, ныряю, бегаю, прыгаю. И так по кругу. Когда Деде приходит очередь нырять, он замирает на 15-метровой вышке, не осмеливаясь броситься в воду. Пожилая итальянка в бассейне говорит мне: «Ha paura»[77]. Я отвечаю ей на смеси испанского и итальянского: «Да, mucho paura!»[78] Нас интригует интерес Деде к «старухам», то есть к женщинам старше его лет на 15.

Оливье на 2 года младше меня, он с Антильских островов. Мы познакомились в 1995 году в спортзале «Акроспорт». Другие собираются в барах, мы – нет. Мы по спорту. Он очень связывает нас. Оливье качается, с ростом 193 он выглядит как нежный и спокойный великан. Когда я начинаю работать и когда у меня появляется тачка, я иногда беру его с собой на стройки или туда, куда еду по заказу, в качестве дополнительного грузчика. Я плачу ему, я же мелкий предприниматель. Мы часто ездим вместе по Франции, по всей Европе. Спим не в отелях, а в машине. Когда Карл обустраивается в Биаррице, Оливье часто бывает там. В июне 1998 года мы вместе поедем к Ире фон Фюрстенберг[79], чтобы доставить ей в Марбелью одну из ее скульптур. Карлу совсем не нравилась эта злобная светская львица. Оливье станет одним из тех моих приятелей, с которыми Карл будет чаще всего встречаться на своих строительных площадках.

В 1995 году, когда мне 20 лет, в спортзал в Гонессе записывается Уильям, он начинает заниматься американским боксом в то же самое время, что и я. Ему 17, и он еще учится. Именно с ним я боксирую чаще всего. Мы бьемся остервенело и по-настоящему, выкладываемся до конца. Когда после тренировки я вновь отправляюсь по своим экспедиторским заказам, беру его с собой, если у него есть свободное время. Несколько раз мы вместе работали. Он присоединяется к нашей банде – к Пету, Саберу и другим… Позднее он станет чемпионом Парижа по английскому боксу среди любителей, затем – частным тренером.

Халид – тренер, я тоже встретил его в 2000-х в спортзале «Акроспорт». Мне 25 лет, и 5 последних я занимаюсь боксом. Халид – бывший чемпион по американскому боксу, и он феноменален. Когда он выходит прогуляться вечерком, то часто ведет себя как спятивший. Тысячу раз мы с братишками пытались попасть в ночной клуб, но нас, конечно, не пускали. Когда мои связи распахнули наконец эти двери, я тут же пригласил всех своих разделить это удовольствие. Однажды вечером в элитном парижском клубе Халид знатно накидался. Я привез его на Rolls-Royce Карла в Бонди[80] и долго мыкался, пытаясь найти его адрес и моля бога о том, чтобы он не проблевался в салоне. Бросить я его не мог, к тому же в машине сидели Лионель и Фредо, тоже изрядно синие. Не хватало только, чтобы в тот день, когда я выпил – чего со мной обычно никогда не случается, – меня сцапали копы.

Тренер Халид очень серьезный. Именно он организовал матч в Нанте с чемпионом мира, который задал мне трепку. Он отправил меня на побоище, внушив мне огромную уверенность в себе. С 2006 года он тренирует меня в клубе Гуссенвиля.

Валери Готье, Валу, всегда была мне старшей сестрой, да и для Вилли с Диего тоже. Адо, сестра Корины, за которой я ухаживал, находила ее очень красивой. Их мать обожала меня. Валу встречалась с известным баскетболистом. Она отлично знакома с музыкальной и спортивной средой и будет работать стюардессой в Air France. Она нас обскакала во многом, но не относится к нам с презрением. В тот момент, когда мои дела плохи, она предлагает снова увидеться. Она в курсе моей жизни с Карлом, но наблюдает издалека. У нее бывают «прозрения», по ночам она общается с «наставниками». Я не очень хорошо разбираюсь в духовных исканиях и довольно быстро перестаю реагировать на ее видения. Я и так уже в руках двух практиков, одна из которых – кинезиолог[81] – рассказывает о моих прежних жизнях.

Красные наручные часы

11 лет назад, 10 сентября 2007 года, я сделал подарок Карлу на день его рождения. Вот уже 2 года мы проводим лето в Раматюэле, и я живу рядом с ним, как в волшебной сказке, выполняя свои профессиональные обязанности. Благодаря ему изменилась моя жизнь, и мне хотелось сделать ему достойный подарок. Он говорил мне об очень тонких часах Cartier, но я не смог бы их потянуть. Я предложил Брэду и Джейку скинуться. Мне казалось это нормальным: они же тоже тут и пользуются всеми щедротами Карла. Но оба пролепетали, что как-нибудь в другой раз. Я распсиховался и высказал все, что о них думаю. Ну и в итоге они согласились. Когда мы подарили Карлу эти часы, он был правда очень рад.

В мае 2018 года Карл заметил другие часы в журналах. Анонсировалось начало выпуска часов бренда Hublot из красной керамики. Итак, я звоню Карине, помощнице Бернара Арно[82] (Hublot принадлежит LVMH), и спрашиваю, нельзя ли сделать скидку. Она мгновенно предлагает, чтобы Бернар Арно лично подарил их Карлу. Он всегда был очень великодушен к Лагерфельду, но я останавливаю ее. Объясняю, что сам хочу подарить их. Часы еще не пошли в производство, но она обещает мне, что самый первый экземпляр будет для Карла. Даже со скидкой часы стоят очень дорого, но я рад потратить на них свои сбережения. Продавец изумлен тем, что я пришел один, он думал, что Карл сам явится за своей прелестью. Вечером, во время ужина на улице Святых Отцов, я кладу футляр на стол. Карл не любит открывать коробки, и я начинаю разворачивать подарок вместо него, но не до конца, оставляя ему возможность закончить. Когда он находит часы, с удивлением спрашивает: «Зачем ты это сделал?» – и, очень довольный, обнимает меня. Он больше никогда не расставался с этими часами и вечно не мог удержаться, чтобы не сказать, что это я ему подарил. В них его и кремировали.

Незадолго до этого случая он подарил мне свои часы Audemars Piguet, которые считал талисманом и носил не снимая. В январе 2018 года я отнес их в ремонт, потому что они начали слегка отставать. Когда в 2019 году Карл ушел, я во что бы то ни стало хотел забрать часы – драгоценное воспоминание о времени, проведенном вместе, – но фирма Audemars Piguet конфисковала их по каким-то неясным причинам и отказывается вернуть.

Каждый вечер я измеряю Карлу давление и докладываю обоим его врачам. Они были доброжелательны со мной и говорили, что Карлу сильно повезло, что у него есть такой человек, как я, способный заботиться о нем.

В ноябре 2018 года все еще думают, что можно найти решение, чтобы противостоять болезни.

5 января 2019 года, когда я уже вернулся из отпуска, на час дня у нас намечено посещение Американского госпиталя. Накануне Карл отправил мне странное смс: «Я рад, что ты здесь. Не могу дождаться, когда ты придешь». Он никогда не писал ничего подобного. Когда я вновь вижу его, он сильно сдал. У него болит спина, он тяжело дышит и ходит с трудом. В госпитале ему делают укол и компьютерную томографию. Врачи опять дают надежду, назначая 2 новых протокола лечения. Я цепляюсь за эту соломинку. С недавнего времени его сообщения стали короче, и он не всегда отвечает. Часто вместо слов он просто шлет фоточки Шупетт.

Компьютерная томография показывает, что у него в легких полно воды, нужно ставить дренаж. Мы оба думаем, что направленная радиолучевая терапия, которую уже применяли для его лечения, может решить проблему со спиной. Вечером, когда я вернулся с острова Святого Варфоломея, устраиваюсь на ночь в комнате, примыкающей к его апартаментам в Американском госпитале. Только бы не упустить момент. Все обязательно наладится.

Через двое суток возвращаемся домой. Ужиная на набережной Вольтера, он говорит мне, что вообще-то с удовольствием съел бы фуа-гра от мамаши Ж. Я звоню ей и, не вдаваясь в объяснения, прошу приготовить блюдо. У него теперь почти не бывает аппетита, так что его желание фуа-гра дорогого стоит.

Приближается январский показ от-кутюр Дома Chanel. Мы ежедневно ездим в центр лучевой терапии, оттуда возвращаемся домой. Сложно видеть, как болезнь овладела всем его телом. Даже если лучевая терапия крайне направленная, от нее все равно страдает кишечник и вся пищеварительная система. Накануне дефиле Карл вплоть до последней минуты работает в Доме Chanel. Он по-прежнему убежден, что поедет в Гран-Пале[83], где дважды, в 10 утра и в полдень, будет демонстрироваться коллекция Chanel, и даже попросил разбудить его пораньше. Утром звонит мне и говорит, что сдается. Тело измучило его, и он не может выйти из дома. Я звоню в Chanel и предупреждаю, что Лагерфельда не будет. Несмотря ни на что, я до последнего мгновения жду его внизу, в доме на набережной Вольтера, в надежде, что он сможет поехать хотя бы на второй показ. Но Карл не спустился. Впервые за все его 30 лет в Chanel. Под стеклянным куполом Гран-Пале, не вдаваясь в детали, в микрофон объявляют, что по окончании дефиле Карл приветствовать публику не выйдет.

Зрители и журналисты в шоке.

На следующий день, вопреки всем ожиданиям, Карл приезжает в Дом Chanel и работает с Виржини. Мы даже проводим фотосессию. По всему Парижу, в прессе, по телефону, интернету – как только возможно – расползаются слухи. В Chanel не паникуют.

Через месяц Карл, следуя многолетнему ритуалу, должен выйти в сопровождении Сильвии Фенди[84] после итальянского дефиле в Милане. В виде исключения на этот раз команда Дома Fendi переместится в Париж, в Студию 7L, чтобы подготовиться к миланскому дефиле, которое должно состояться в феврале. Нужно же как-то приспосабливаться.

Вместе с Бруно Павловски мы приняли решение усилить охрану перед домом Карла, так как уже начинают появляться папарацци. Один из них, с которым у меня завязалось приятельство, предупреждает меня. «Меня там не будет, – сказал он, – но приготовься: они скоро придут». Я помогаю Карлу перемещаться, порой просто закидывая его себе на плечо. Ему очень трудно ходить – боль постоянно пронзает спину. Ни он, ни я не хотим, чтобы кто-то это увидел.

14 февраля 2019 года

Состояние Карла быстро ухудшается, он дышит с трудом и порой звонит ночью по нескольку раз. Я выхожу из своей квартиры на улице Лилля и иду на набережную Вольтера навестить его. Массирую ему спину, помогаю привести себя в порядок. Л. подталкивает меня к этому; мне страшно, но она права. У меня никогда не было близких отношений с родителями, и я не знаю, как делаются такого рода вещи. По причине его и моей стыдливости и того, что я, вообще-то, по природе молчун, мы, признаться, мало разговариваем. И точно не говорим о физиологических трудностях. Иногда болтаем о наших котейках. Карл подарил мне кошку породы саванна, которую я назвал Блю. Та, что была до нее, – Мину, беспородная кошка, – жила у меня с 2007 года и в конечном счете оказалась за столом Карла.

Целыми днями я не отхожу от него. Прогнозы очень плохи, но еще есть капля надежды. Лучевая терапия истощает его, он очень устал, теряет аппетит.

В четверг 14 февраля звоню врачам, так как вижу, что Карлу очень трудно дышать – труднее, чем обычно. Устраиваюсь в госпитале рядом с ним. Перед дверью его апартаментов размещаю постоянную охрану. Карл теперь совсем почти не отвечает на сообщения, но не хочет об этом говорить. Только Бруно Павловски, глава модного бизнеса Дома Chanel, знает, насколько серьезна ситуация. Карл хочет узнать, когда можно будет выйти из больницы. Он надеется, что в ближайшие выходные. Из-за прерывистого дыхания ему тяжело говорить. На 18 февраля арендован самолет до Рима – там Карл должен подготовить дефиле Fendi, которое состоится в Милане уже через несколько дней. Он изъясняется путано, но через ускользающее сознание просит меня отправить сообщение своей итальянской команде. Я протягиваю ему блокнот, бумагу для рисования, карандаш, записываю его указания на iPhone, передаю, перевожу… Сильвия Фенди – одна из последних, с кем он поговорил. Юмора он, кстати, не потерял. Замечаю, что у него похолодели руки. И он произносит фразу, в которой весь Карл и то, насколько его желание упорно работать превалирует над всем остальным: «Скажи им, что я это не специально».

Когда я говорю ему, что сегодня он выглядит лучше, чем вчера, он отвечает: «Хуже, чем завтра». И добавляет: «Мне осточертело безделье».

Один из врачей намекает мне, что не совсем понимает, что происходит. Он хочет положить Карла в реанимацию и исследовать его легкие, заполненные водой. Я чувствую, что анестезиолог напряжен. Карл просит у меня бумагу и что-то пишет.

Я не могу войти в палату реанимации, но хотя бы вижу Карла. Врач смотрит мне прямо в глаза: «Я думаю, он не продержится эту ночь. С ним что-то не так, я не имею права впускать тебя туда, но он постоянно просит, чтобы ты пришел». А потом добавляет: «Иди, иди к нему». Я опустошен. Подхожу к Карлу. Он говорит мне: «Все неправильно, мне слишком больно. Пожалуйста, сделай что-то, чтобы мне стало легче». И это говорит он – Карл, который никогда не жалуется. В палате холодно, он заледенел. Его увозят в другую, где он будет под постоянным наблюдением, потому что снова нужно дренировать его легкие. Франсуаза, которая ухаживает за Шупетт, оставшейся в госпитальных апартаментах Карла, тоже здесь. Мы изо всех сил стараемся скрыть от медицинского персонала, что притащили в больницу кошку.

Восемь вечера. Лоран, один из лучших моих приятелей, который живет в Нейи, звонит мне и предлагает привезти чего-нибудь поесть. Он, конечно, всего не знает. Набираю Бруно Павловски и говорю, что ситуация накаляется. Бруно успокаивает меня. В тот вечер я сплю один на своей кровати, в комнате, примыкающей к апартаментам Карла. Сам он в палате, заставленной медицинским оборудованием. Медсестра сняла с него кольцо, у него сильно отекли пальцы. Я убираю его вместе с остальными вещами. Карл подавленно шепчет: «Все-таки это глупо: иметь три Rolls-Royce и закончить свои дни в никудышном месте вроде этого». Это будут его последние слова мне.

Я прошу Франсуазу оставаться рядом с ним, пока мы с Лораном сходим поесть. Охранник Секо, молодой гигант, постоянно сторожит у двери. Вернувшись в палату, я отпускаю Франсуазу. Карл дремлет, я остаюсь у его кровати до часа ночи, а потом, сжираемый тревогой, иду в его больничные апартаменты, чтобы поспать несколько часов. В 6 утра возвращаюсь к изголовью. Секо за ночь не сдвинулся с места, он докладывает мне, что видел, как в палату входил врач и очень громко разговаривал с Карлом. Я возвращаюсь и здороваюсь с Карлом. Не отвечает. Я касаюсь его руки. Не реагирует. Он дышит, но его глаза закрыты. В 7.30 заходит профессор Хайят. По его лицу все понятно. Я начинаю рыдать. Спрашиваю, что можно сделать. Хайят решает перевезти Карла в его апартаменты. Звоню Бруно, Виржини и Эрику, прошу их срочно прийти. Звоню Л. Прилетают Виржини и Эрик. Не отхожу от Карла. Меня словно варят заживо. Слышу прерывистый всплеск дыхания. Отправляю Виржини и Эрика в соседнюю комнату и, не отходя от Карла, зову медсестру. Она говорит, чтобы я взял Карла за руку.

«Зачем? Зачем, он что, уже умирает?»

«Возьмите его за руку. Это все».

Это все. Карл здесь, передо мной, – и он ушел.

Я выхожу и говорю Виржини и Эрику: «Все кончено».

Джуманджи

Для виллы в Биаррице Карл, разумеется, накупил кучу самых лучших примочек для своей новой плазмы и ее сверхсложной акустики. Но никто не умеет ими пользоваться. В 1998 году на DVD-диске только что вышел фильм «Джуманджи» с Робином Уильямсом. Я предлагаю посмотреть. Все начинается со сцены, где в дом врываются слоны и носороги. Звук такой громкий, что мы ощущаем, как трясутся стены и вибрирует пол, кажется, что животные вот-вот сойдут с экрана. Все подпрыгнули, а Карл так развеселился, что хохотал как ребенок. Мы прилипли к экрану.

Девушки в моей жизни

С очень раннего возраста девушки для меня как наркотик. Мне нравится, когда они восхищаются мной, и нравится самому восхищаться ими.

Обервилье. Мне 7, и я поклоняюсь девочке из соседнего дома. Ей, может, 9. Мы целуемся. И поцелуй кажется мне провалом. Я бы хотел перецеловаться по-нормальному, но девочка просто исчезла. Мне кажется, я всю жизнь ей мщу за это, видя ее в каждой из своих девчонок.

Однажды, во время обеда у друзей моих родителей в Иври, недалеко от дома бабушки, мы с их дочкой играем в доктора, она – моя ровесница, ей 8. Нас застает ее отец и отвешивает каждому по лещу. Моя мать смеется, а отчим гордится мной.

Если не считать моих кузин, которых я почти не вижу, вокруг меня очень мало женщин. Девчонки из моего квартала сидят дома или тусуются с подружками, да и ладно, мы все равно не хотим гулять с ними. Мы найдем девчонок в других кварталах. Когда я встречаю А. и знакомлюсь с ее окружением – ну с теми, кто любит устраивать пикники, – я мгновенно привожу туда всех своих братишек. Пусть тоже пожуют на природе.

В тех конурах, в которых мы жили, нет места даже для того, чтобы с девчонкой пообниматься. Хотя мои родители без комплексов, у них широкие взгляды, у нас дома нет табу. Пока я думаю об этом, девушка, которая сейчас рядом со мной, говорит, что я – ее сказочный принц. Да, говорю, но еще и мистер Хайд[85]. Единственная настоящая женщина в моей жизни – моя мать.

Я всегда пользовался успехом у женщин. Рико, смеясь, говорил, что найду себе барышню даже посреди пустыни. Мне нравится ухаживать за ними, добиваться. Это и вправду похоже на зависимость, меня бьет дрожь от адреналина. Никогда не ходил к проституткам – кроме одного раза, с испанскими приятелями. На спор. Иначе бы не стал.

Я обожаю женщин. Я люблю их всех с самого раннего возраста. По мне, так они все красавицы, у меня нет типажей и эталонов.

С. и Д. были моими первыми подростковыми влюбленностями, когда мне было 15–17 лет, хотя бегать за барышнями я начал уже лет с 12–13.

В то время, когда я ушел из 6-го класса в интернат в Вилье-ле-Бель[86], я уже гуляю с А., но мы не прикасаемся друг к другу. Мой кореш Франк Дуайен, высокий чернокожий парень, живет в Вилье-ле-Бель, а Микаэль Монтодуэн – в другом муниципалитете, в Стене[87]. А. – одна из самых красивых девушек в колледже. Говорят, что ее сестра, которая учится в третьем классе, уже довольно раскрепощенная. Одной из своих подружек, фигуристой блондинке, она постоянно рассказывает истории про каких-то мальчиков. Их громкие разговоры погружают меня в мечтательное состояние, блондинка горяча, как раскаленные угли. Я на 3 года младше ее, но амбициозен и чувствую, что она уже чуть-чуть влюблена в меня. Я знаю, что в итоге засуну свою зизу в ее щелочку (Стоми Багси[88] бы понял меня). Однажды вечером, после уроков, я назначаю блондинке свидание на автобусной остановке. Она намного выше меня, и я действую по наитию. Впервые в жизни я исследую женщину пальцами. Фейерверк эмоций, голова поплыла. Я открываю для себя рай и ад и с тех пор уверен, что на земле нет ничего прекраснее. С тех пор рост или цвет кожи для меня не преграда.

Тогда я рассказываю об этом только своему приятелю Вилли.

С 12 лет я работаю летом в Сен-Сиприене. За небольшую плату мою машины сотрудников конторы моего отчима. Он не дает мне карманных денег, и я должен вкалывать, чтобы получить хоть что-то, хоть и не понимаю почему.

В тот год, когда мне исполнилось 13 лет, я опять в Сен-Сиприене, у друга отчима, фермера и владельца фруктовых садов, который занимается аэронавтикой. Ишачу на сборе абрикосов и персиков. Там же я знакомлюсь с девчонками. Привираю насчет возраста. Друг отчима звонит ему и говорит: «Он очень хорошо работает, но ни одной ночи не спал дома».

Вскоре я знакомлюсь с С. Я узнаю, что значит быть слегка влюбленным, хотя все эти чувства мало волнуют нас, пацанов. В нашей вселенной это лишь сопутствующее явление. Ее окна – над аркадами Ратушной площади в старом Гонессе, эпицентре нашей мальчишеской жизни. Мать С. знает нас: мы все время тут шатаемся. Когда мы собираемся там, с нами никогда нет девчонок, даже если они живут поблизости. Наши отношения с С. длятся полгода, что для той поры – целая вечность. Мне 16–17 лет, и я бросил школу. Когда я начинаю зарабатывать, покупаю себе бордовый блейзер, чтобы выглядеть солиднее.

В те времена я серьезно отношусь к девушкам и храню им верность.

К счастью, мать наставила меня на путь истинный.

К А. я испытываю более глубокие чувства. История с А. – это история переходного периода. Мы с ней выросли бок о бок, но мне кажется, что я, в отличие от нее, иду вперед гигантскими шагами. Мне нравится, что она не похожа на других, я чувствую нечто такое, что еще больше связывает меня с ней. Мне кажется, это женщина моей жизни. Когда мы начинаем встречаться по-настоящему, мне 18, и наши отношения продлятся 9 лет, заняв весь тот период, в который так хочется познать всех остальных. Первое лето, которое мы провели вместе, стало последним, которое я провел с родителями.

Впрочем, мы с А. никогда не жили вместе. Что странно, потому что я ищу в девушках то, чего мне, вероятно, больше всего и не хватает: семью. Именно так происходит с С. Она из семьи эмигрантов, которые принимают меня с распростертыми объятиями. Когда мои отношения с девушкой заканчивались, я скучал по ее семье больше, чем по ней.

У моей матери нет времени заниматься мной, она постоянно на работе, а отчима я воспринимаю просто как формального опекуна. Надежная опора в моей жизни – это Карл. Он расширяет мой кругозор, отвлекая мое внимание от отношений с А. Он открывает мне двери в Париж, в общество, в мир культуры и вещей. Он – мой Святой Грааль. Это одна из причин, по которым я обратился к нему с просьбой о работе. Он и есть та возможность, в которой я нуждаюсь.

В 22 года я коллекционировал – во всех смыслах – самых разных девушек. Только с некоторыми из них у меня, как говорится, случается химия. Иногда я, на свою беду, путаю эту химию с любовью. 2001 год стал для меня решающим: я впервые еду в Нью-Йорк, впервые надеваю пиджак Dior Homme, впервые провожу бой как боксер-профессионал и впервые ужинаю за одним столом с Карлом, когда он приглашает меня. Однажды вечером мы идем ужинать в ресторан «Нобю», что на улице Марбёф, и среди прочих в нашей компании Мик Джагер[89]. Выходя из Mercedes-Benz, я с удивлением узнаю в парковщике Алиуна, парня из моего квартала. Я слегка смущаюсь, оставляя ему ключи от внедорожника. Он оглядывает меня, у меня на запястье подаренные Карлом часы Chanel из коллекции J12. Когда он понимает, что я здесь вместе с Лагерфельдом, то поражен и радуется за меня.

В том же году во время фотосессии, на которой Карл, разумеется, не выпускает из рук фотоаппарат, я встречаю С. Она очаровательна и работает на телевидении. На съемочной площадке Эрик Пфрундер и Карл замечают, что она мне нравится. Карл просит меня проводить ее. У меня не слишком подвешен язык, но мне на это плевать. Мои братишки говорят: «К Себу ходят не за словами, к Себу ходят за трахом». Я чувствую, что мои хулиганские замашки нравятся С. Я объясняю ей, что я для Карла – и швец, и жнец, что таскаю сумки… я этого не скрываю. С. уходит с моим номером в кармане и скоро предложит поужинать. Я ничего не понимаю в парижской жизни и не имею ни малейшего понятия, куда ее повести. Мы идем в ресторан «Маркет» на авеню Матиньон, куда я уже возил Карла, когда он ужинал с Эди Слиманом. Меня так влечет к ней, что я только об этом и думаю. Совершенно точно, это и есть химия. Однажды я занимаюсь с ней любовью всю ночь напролет, я как под кайфом. Она приходит ко мне, в Гонесс, где стоят подаренные мне Карлом огромные фото с обнаженными дамами работы Хельмута Ньютона, которые, бесспорно, стоят больше всей моей двушки. С С. мы проживем 3 месяца, полных странной страсти, а потом она просто исчезнет в одночасье. Это свело меня с ума. Это самый несмешной пирог в лицо.

А потом, с 2002 по 2006 год, была М., очень бледная нежная брюнетка, отличавшаяся холодной красотой, еще студентка. В культурном и социальном плане она была значительно выше моих обычных барышень, истинная парижанка. С ней у нас все по-настоящему. Ее семья тепло принимает меня. Их мир похож на комфортный кокон. Все начинается, когда она ведет меня на выступление Франка Дюбоска[90]. Она сама приглашает меня и предлагает прийти с приятелем, поскольку сама будет с подругой. Карл как раз купил мне новый Range Rover. Я беру с собой Сабера.

Я качок, и М. признается, что на нее произвели впечатление мои мускулистые бедра. В машине по дороге в ресторан М. узнает свою любимую песню, которую исполняет по радио Грегори Айзекс[91],– «Hush darling»[92]. В то время она мне тоже очень нравится.

Вместе мы снимаем мою первую парижскую квартиру и делим арендную плату на двоих. И ее, и мои родители думают, что мы поженимся и нарожаем детей. Ее мать работает управляющей бутика Chanel на улице Камбон.

В 2003 году, когда умирает Мюгетт, А., с которой я по-прежнему очень близок, и М. – обе – помогают мне с похоронами.

В 2006 году мы с Карлом в постоянных разъездах. Все мое внимание и время отданы ему. Я встречаюсь с огромным количеством людей, с девушками и женщинами. И с некоторыми из них не только дружу.

Я был воспитан так, что научился выпутыватьcя из разных ситуаций. Мой отчим без конца повторял мне: «В 12 лет я занимался маслом». В смысле уже работал на рекуперации технических масел – у него не было выбора. Да и детства у него не было, и он не мог позволить, чтобы оно было у меня. Меня растили для испытаний и всяких тяжестей. Удивительно, как с таким подходом в мою жизнь все-таки затесались девушки. Мои родители все время где-то пропадали, и я рано научился оставаться один. Моя мать отнюдь не похожа на образцовую домохозяйку. Ее родители живут в Иври, в очень простолюдинском квартале, населенном общинами иммигрантов, с которыми они поддерживают хорошие отношения. Жермен, моя бабушка по материнской линии, – маленькая и очень властная женщина, которая с незапамятных времен курит Gauloises без фильтра. У нее твердая хватка. У нее с дедушкой была бакалея в этом квартале, на углу. Жермен отлично ладит с Мюгетт. Ласковой бабулей ее не назовешь, но она любящая; я знаю, что она обожает меня. Жермен – работяга, с ней шутки плохи, с ее мужем Джеки – тоже. Он со своими братьями – местные забияки. Они замкнутые, но в то же время открытые. Когда-то мой дед и его братья шатались по барам и били морду каждому, кто попадался под руку. Это у них было вместо спортзала и ночного клуба.

Боятся – значит, уважают. Я усвоил этот урок. Мне 12, и я у бабушки и дедушки со стороны отца, в XII округе, рядом с Лионским вокзалом. Неожиданно заявляются мать с отчимом, чтобы забрать меня. Я, конечно, вижу, что что-то не так, но ничего не понимаю. В машине я узнаю, что моего другого дедушку убили в бакалее в Иври. В то утро Жермен, как и каждый день с 1987 года, открывает бакалею. Ее муж Джеки, который уже здесь и печет хлеб, несомненно, слышит какие-то звуки в лавке. И, вероятно, выходит из кухни в тот самый момент, когда два мужика в балаклавах и с ружьями требуют у бабушки выручку. Она удивлена: вообще-то обычно всем известно, что, если лавка только открылась, наличных в кассе почти нет. Итак, вваливается дед со своим карабином, и оба парня стреляют в него, причем стреловидными пулями, а не крупной дробью. Он умирает на месте, на глазах у Жермен. Полиция неуверенно пришла к выводу, что это был вооруженный налет. Для меня Джеки навсегда остался Лино Вентурой[93].

Довольно скоро бабушка переедет, но так, чтобы остаться неподалеку от улицы Веролло и от кладбища в Иври. Она примется торговать со своей сестрой. Она из тех женщин, которые никогда не опускают руки.

В тот момент, когда я пишу эту книгу, бабушка просит: «Пожалуйста, не говори скверно о своей матери. Она тебя очень любила».

Карл много рассказывал мне о своей матери. И так она поневоле тоже, можно сказать, стала присутствовать в моей жизни. Хоть Карл и любил облекать свои истории в максимально литературную форму, но, по-видимому, его мать была… суровой женщиной. Вот фигуры этих суровых женщин и связывали нас с Карлом. Он постоянно общался с Мюгетт, заказывая услуги CST. (Да, в это трудно поверить, но вначале Карл многое делал сам.) Он даже несколько раз посылал ей цветы в знак благодарности. Он отправлял ей и письма, как многим другим, но они никогда не встречались. Жермен, как признавался Жан-Клод, ее сын и мой дядя, тоже знала о существовании Карла по моим рассказам. Она его очень любила.

С. – первая девушка, которую я пригласил провести отпуск вместе с Карлом. Мы были вместе 2 года. За это время она познакомится с Батистом, Джейком и Брэдом. Она работала в VIP-клубе в Сен-Тропе, потом на Елисейских Полях. Что касается Карла, то его устраивала любая из моих барышень, лишь бы от нее не шарашило негативом. Но между нами с С. было что-то вроде войны, она все время доставала меня. После Раматюэля она жила у меня в Париже. И постоянно провоцировала ссоры. Она работала по ночам, и именно благодаря ей я открыл для себя ночной мир Сен-Тропе и Парижа.

В. появляется в моей жизни в январе 2010 года. Это очень красивая брюнетка с итало-французскими корнями, которая работает в отеле «Кост». Уже несколько месяцев я много тусуюсь. В элитных заведениях в Сен-Тропе и в Париже я как дома. С ребятами из охраны я знаком: вместе боксируем. Мы очень сблизились с Жан-Рошем[94] и Домеником.

Кто-то пьет водку, а я и мои братишки – содовую и воду. Почти никто из нас не употребляют алкоголь. И никаких наркотиков. С тех пор как я работаю у Карла, у меня новая компания – без шкурников и прощелыг, только настоящие товарищи, которых я зову братишками. Среди них Вэнс, работавший в бутике Colett, затем в отеле «Кост». Однажды вечером он приходит с В., высокой девушкой с ясными глазами. Я – в круге барышень и братишек. В. позднее скажет: «Слетелись, как мухи на варенье». В следующую субботу Вэнс устраивает вечеринку. Там я снова увижу В.

У нас с В. завязываются отношения, я представляю ее Карлу в Сен-Тропе. Он находит ее симпатичной, нежной и воспитанной. Я выбираю образованных девушек, потому что сам недоучка. Я комплексую из-за неоконченной школы: ко мне приклеился ярлык непутевого парня. А девушки хоть воспитывают меня. Очень скоро В. переезжает ко мне. Я уже 5 лет живу на улице Жана Нико, в квартире, арендованной Карлом, но выбранной мною самим. Довольно быстро я понял, что В. хочет создать семью и относится к нашей связи весьма серьезно. Она идеально вписалась в компанию моих друзей, моего избранного круга братишек. Через 8 месяцев мы начинаем готовиться к помолвке. 8 декабря 2010 года Жан-Рош устраивает для меня торжество на 200 персон в шикарном ресторане, чтобы отметить это событие. Пришли Карл, мои родственники и друзья. Я все делаю как надо: дарю В. кольцо от Chanel из коллекции Camélia, украшенное бриллиантами, но не особо осознаю́, что происходит, и, главное, не просекаю, что вообще-то через год после помолвки принято играть свадьбу. Через 2 года я понимаю, что не женюсь на В. и она понапрасну теряет время со мной. Я слишком поздно улавливаю, что поддался буржуазной мечте, которая на меня не налезает. В марте 2013 года я решаю сказать ей, что пора все прекратить. Из уважения я не захотел списывать все на свое новое увлечение, чтобы расстаться с ней. В. удивлена.

Позже на дефиле Chanel в Сингапуре я знакомлюсь с Н. Мы мгновенно понравились друг другу. Она манекенщица, датчанка, очень смешливая, забавная, великолепная, она – мечта моих парижских приятелей. Она много работает на Карла, участвует в его дефиле и рекламных кампаниях. В июне фотограф Матье Сезар снимает ее для модной серии в лесу Фонтенбло вместе с волками. На этот раз я выбрал девушку, которая больше всего нравится Карлу, но проблема в том, что она оторва. Однажды вечером, пропустив стаканчик (ну или несколько) в отеле «Плаза», она очень захмелела. А я тогда как раз катаюсь на Lamborghini. Ну она и говорит: «Дай порулить». Даю. Я чуть не обделываюсь от страха, но делаю вид, что мне весело, мы смеемся. Мы катим в клуб, откуда она выходит еще более пьяной. В тот вечер у нас ничего не было. В ней меня больше всего привлекает то, что она манекенщица. Да, все манекенщицы классные, но Н. особенно эффектна. Правда, скоро она уезжает в Данию.

Но в июле возвращается в Париж, чтобы принять участие в показе от-кутюр. Мы снова начинаем встречаться. Когда я сообщаю об этом Карлу, он очарован и просит меня привезти ее в августе в Сен-Тропе. Она ему очень нравится и к тому же разговаривает с ним по-немецки.

Она без конца веселится, разъезжает по всему миру, мои братишки обожают ее. В 2013 году, на Рождество, я арендую вместе с ней дом на острове Святого Варфоломея. Все без ума от Н. – сейчас она одна из самых популярных топ-моделей. Но алкоголь и вечеринки по-прежнему ее большая проблема. К счастью, у нее хороший аппетит, поэтому она остается очень симпатичной. Каждый раз, когда Н. приезжает в Париж, она живет у меня. Но я уже предвосхищаю тот день, когда она мне разонравится и ее карьера пойдет на спад. Не знаю даже, как Карл это переживет.

В кафе бутика Colett, где регулярно обедаю, я постоянно встречаю одну довольно сексуальную холеную блондинку с восхитительной попкой. Это Ж., и я представления не имею, кто она. Один из корешей предупреждает: «Тебе с ней будет очень сложно». Понятно, что я тут же принялся ее обожать. И вот пересекаюсь с ней снова, она не дает мне свой номер, но берет мой, предупреждая, что позвонит. На нашем первом обеде в ресторане «Kинугава» я выкладываю ей все о своей связи с Н. А потом однажды вечером она звонит и приезжает ко мне в роскошный ресторан «Ла Джойя». После вечеринки она просит подвезти, но я в этот вечер без руля. Так что чешем к ней пешком. Она предлагает пропустить еще по стаканчику, но я отказываюсь. Я хотел ее, но как-то без химии, а потому не мог позволить, чтобы ей казалось, что я в ее распоряжении. А сегодня я думаю, что это могло стать историей моей жизни. Наша связь длилась 2 года, и все это время я, дурачок, заставлял себя пытаться допрыгнуть до нее в социальном плане. Я больше не спал по ночам, меня мучил шум в ушах, это сложный и полный тревог период. Может быть, она и была причиной всех проблем? В конце 2014 года мне по-настоящему плохо – по-настоящему хочется выйти в окно, – но я скрываю это от нее. Она не работает и очень нравится Карлу, он улыбается, когда я говорю о ней. В июле 2014 года он принимает ее у себя, каламбурит, она смеется. В Сен-Тропе, где давно живет ее семья, она время от времени приходит поужинать с Карлом, но не слишком часто, потому что, по правде говоря, эти встречи наводят на нее скуку. В 2015 году Жан-Рош неожиданно устраивает праздник для меня. Ж. выступает его сообщницей. Что было потом? Ну, например, на мое сорокалетие она дарит мне чемодан… Странновато, да? Я больше не говорю с ней о том, что меня тревожит. И с Карлом тоже. В декабре 2015 года я привожу Ж. на остров Святого Варфоломея, но она не хочет там оставаться. Мы возвращаемся, и она на 3 недели уезжает путешествовать со своим дядей. Нам становится трудно общаться. Я чувствую, что ей все осточертело, и после ее поездки мы разрываем отношения. Я плáчу, но чувствую, что освободился от невыносимого груза социального неравенства, который вот-вот раздавил бы меня. Карл, болезнь которого уже дала о себе знать, тоже испытывает облегчение: теперь я снова полностью принадлежу ему. Ну и, возможно, потому, что не раз видел, что я с ней несчастен. В сентябре 2016 года Ж. отмечает свое 30-летие, и я приглашен, хотя в феврале мы расстались. К концу вечеринки Ж. становится агрессивной и неприятной, и я ухожу.

В декабре знакомлюсь с Л., с которой переписываюсь в социальных сетях. Это мой второй опыт эпистолярных отношений, и они занимают прям все свободное время. Я без конца болтаю по телефону, и Карл постоянно спрашивает: «С кем ты разговариваешь?» Он видит меня насквозь и понимает, что мне нравится подолгу беседовать с ней. Я ухитряюсь доставить ей из Парижа в Сантьяго-де-Чили, где она временно живет, букет роз, – и при этом мы никогда не виделись.

В одно декабрьское воскресенье, во время тренировки по мотокроссу, я ломаю себе затылок и 2 шейных позвонка. Меня почему-то не парализовало, и уже через 5 дней я выхожу из больницы. Это чудо. Все, конечно, на ушах. Даже Ж. появляется. Л. виртуально проводит со мной время моего домашнего больничного.

Я влюбился в Л., общаясь с ней в мессенджерах и по видео через FaceTime. В начале февраля 2017 года она возвращается из Чили. Мы, напомню, еще ни разу не встречались. Но я еду встречать ее в аэропорт, и у меня такое ощущение, будто я знаю о ней все. Между нами 18 лет разницы – ей 23, и в ней есть что-то безрассудное. Мы уже 3 месяца общаемся по интернету. Когда я вижу ее наяву, она мне очень нравится, 2 недели мы не можем расстаться ни на миг. Это химия, я влюблен. Карл знакомится с ней в первое лето, проведенное им в Сен-Тропе, и мгновенно приходит в восхищение от ее дерзости. У нее теплый взгляд, она обожает заниматься сексом, любит скорость, болиды, тачки и триктрак[95], в который учит меня играть. Она часто приезжает со мной в Лувесьен, в домик у бассейна, в котором я обустроил свою нору на участке, купленном там Карлом. Почти все ее друзья – ее ровесники, так что я мало с ними общаюсь: слишком молодые.

В начале сентября 2017 года на дом, где прошло ее детство, на острове Сен-Мартен, обрушивается ураган Ирма. В это время там ее отец. Л. переживает ужас. Мы с Карлом берем ее на официальное мероприятие в Нью-Йорк, потом в Гамбург на показ Chanel. Карл в не очень хорошем состоянии, но активно лечится. В конце 2018 года он совсем плох. Л. ободряет меня, поддерживает изо всех сил и даже проявляет некоторую зрелость, хотя порой взрывается из-за ерунды. Состояние Карла только ухудшается. Когда он ушел в 2019 году, я чувствую, что больше не вызываю восхищения у Л. Она критикует мое окружение, мои связи, мое происхождение – и это невыносимо. В июне 2019 года в Гран-Пале отдают дань уважения Карлу[96]. Для меня это свидание с его вселенной и повод почтить его память. Батист не появится. Публику предупреждают, что нельзя пользоваться телефоном, но Л. без зазрения совести снимает все подряд. Я же прячусь за экран, на который проецируют фотографии в память о Карле, и рыдаю. Мы с Л. решаем расстаться на время, и летом того же года я кладу конец нашим отношениям.

Но, если честно, я продолжаю любить каждую из своих бывших. Я знаю, что пошел бы за ними хоть на край света, хоть в лапы дьявола – за любой из них. И это моя проблема.

Бесконечная «Монополия»

Диана Крюгер[97] живет на улице Лилля. С Карлом они знакомы очень давно. В начале 2018 года она сообщает ему, что продает свою квартиру. В то время я живу в маленькой квартирке на улице Верней, которую Карл не раздумывая купил, увидев в марте 2010 года объявление в окне. И тут Диана со своими новостями. Мы с Карлом не видим особого смысла в обмене: ее квартира вроде бы такой же площади, как и моя на улице Верней, так что это будет шило на мыло. Тем не менее я иду туда, квартира красивая и гораздо больше: версальский паркет, кухня отделана камнем и залита светом. Интерьером этой квартиры площадью 110 м2 занималась дизайнер Сара Лавуан. Я посылаю Карлу фотографии – он в восторге. Я говорю ему, что это слишком дорого.

Но Карл снова думает недолго и покупает. В июне 2018 года переезжаю туда.

Начиная работать на Карла, я получал чистыми 2300 евро в месяц. Когда стал работать ежедневно и без оглядки на время, эта сумма возросла до 3500 евро. На самом деле я никогда не говорю с Карлом о зарплате, потому что помимо ее получаю очень щедрые вознаграждения. Конверты с деньгами на возмещение расходов, часы, одежду, фотографии, велосипеды, мотоциклы, скутеры, машины для него, но зарегистрированные на меня… Я знаю, что очень избалован. Однако у меня почти ничего нет. Позднее на собственном горьком опыте я пойму: если какие-то вещи зарегистрированы на мое имя, это совсем не значит, что они мне принадлежат… Когда записанные на меня тачки продавались, я вкладывал вырученные деньги в покупку новых. Мои кореши радовались за меня и никогда не завидовали. Карл покупает огромное количество вещей, начиная с модной электроники и заканчивая часами, – и все в утрированных количествах.

В 2006 году в Майами снимается рекламная кампания Chanel, в которой принимают участие Брэд и манекенщица Фрея. Мы видим на улице припаркованный Lamborghini, и Карл намекает, чтобы я арендовал такой же, чтобы возить Брэда. В тот же день я уже сижу за рулем, мы едем по улицам с Брэдом и Фреей. Ночь проводим в стриптиз-клубе. Мы так накатались – втроем-то в двухместной машине, – что кончился бензин. Датчик уровня топлива светится красным.

Когда возвращаемся в Париж, Карл снова заводит разговор о Lamborghini, спрашивая, хотел бы я водить его. Ну разумеется! Я в восторге, я с ума схожу от скоростных машин. Он просит меня навести справки, чтобы найти такую тачку в Париже. Я думаю, что он снова хочет арендовать ее, но нет, он говорит: это для меня. Случайность или судьба, но на авеню Гранд-Арме только что открылся салон Lamborghini. Я осведомляюсь насчет модели Gallardo Spyder темно-серого цвета. Стоит 200 000 евро, возможна рассрочка на 5 месяцев. Я не рассказываю Карлу, это слишком дорого, но он настаивает. Я говорю ему цену, и он соглашается, чтобы я заказал ее, оформив документы на себя. Так в июне 2007 года сбывается моя детская мечта.

В 1999 году Карл продает свой замок в Гран-Шан[98] и дарит мне старый внедорожник Mercedes-Benz Class-G, который я потом отдам отчиму. У меня уже штук 15 телефонов, я раздаю их друзьям, как и скопившуюся одежду. Иной раз я устраиваю дни бесплатного секонд-хенда в своем офисе. Карл находит эту идею настолько потрясающей, что отдает мне запасы и своих шмоток, которые больше не носит. Те, кому подходит его размер, в качестве благодарности присылают ему фотографии себя в этих фэшн-нарядах, сопровождая их письмом. Момо, официант из ресторана в бутике Colett и брат Тарека, работающего продавцом в отделе модных товаров, сумел влезть в смокинг Карла. Другие мои братишки слишком крепко сложены для линейки Dior Homme. Зато я легко одалживаю им отдельные машины, которыми уже никто не пользуется, даю свои ключи от домика в Лувесьене. Мои братишки – моя семья. Даже если за все платит Карл и всего становится в избытке, я продолжаю исповедовать свою религию: делись всем с близкими.

На каждый день рождения Карла я пишу ему короткое сообщение, хотя увижу его буквально через 10 минут. Так у нас повелось. Он нарисовал мою монограмму и изготовил штемпели с ней в компании Armorial. Я всегда дарю что-нибудь Карлу на день рождения исходя из своих возможностей, даже если он утверждает, что ненавидит свои дни рождения. Однажды я купил эстампы, которые понравились ему в книжном, где он однажды отоваривался.

В 2001 году, когда Карл похудел на 50 килограммов, он во всю прыть помчался за новыми шмотками. И почти всегда брал что-нибудь и для меня. Из галереи Gmurzynska в Цюрихе сообщают, что Иоанна и Ян Кульчик, очень богатые поляки, коллекционеры предметов искусства, хотят встретиться с Карлом. Он оказал им такую услугу. И даже накидал советов по интерьеру их нового дома. В знак благодарности он получает новый кабриолет Rolls-Royce Phantom. Я буду тем, кто доставит его от Кульчиков к Карлу.

В декабре 2010 года на острове Святого Варфоломея они организуют на своей яхте «Феникс-2» длиной 92 метра ужин в честь моей помолвки с В. Я могу пригласить всех, кого хочу. Это один из их первых удивительных подарков. Дети Иоанны от первого брака приглашают провести с ними вечер на яхте. У них тут есть весь водный инвентарь, какой только можно представить, я без ума от этих штуковин. Весь день я провожу в воде, катаясь на гидроцикле и на подводном скутере, и просто ору от счастья.

Уже позже, купив один из самых дорогих домов в Лондоне, они попросят Карла создать для их салона настенную фотографию по мотивам сюжета древнегреческого романа «Дафнис и Хлоя». Цену предлагают более чем высокую.

6 марта 2011 года, на свой день рождения, я получаю от Кульчиков подводный скутер. На другой день рождения – меховое покрывало Hermès. На сорокалетие они преподнесли мне оригинальные фотографии с портретом Мохаммеда Али. Их подарки необычны, изысканны, продуманны и всегда сопровождаются личной запиской.

Когда Карл уйдет, я пойму, что квартиры на улице Лилля и Верней не принадлежали мне, я был просто жильцом. Богатство, оставленное мне в наследство, – культурного и социального плана. И еще – самое ценное – люди. Через несколько месяцев после смерти Карла со мной останется лишь кое-кто из былых друзей. Другие бросили меня. Да-да, я просто оказывал услуги, никто ничего мне не должен, и тем более дружбы, но тем не менее у меня открылись глаза на некоторых из них. И увиденное сильно ранило. Пьер Паоло Риги, президент Дома Karl Lagerfeld, которым владеет голландская группа компаний, предложил мне контракт.

После налоговой проверки в 2007 году (будет еще в 2013 и 2017 годах, в связи с тем, что я плохо управлялся со своей бухгалтерией) машины, которые некогда предназначались мне, были перерегистрированы на Карла и получили монакские номера. С 2005 года я управляю всеми его расходами со своего личного счета, а потом отчитываюсь чеками, счетами-фактурами, накладными и книгой расходов.

В 2016 году Карл арендует виллу на территории отеля «Ла Резерв» уже 16 лет. Нам так нравятся эти места, что однажды он говорит, что я должен найти в этом районе дом и для себя. Понятно, что средств на это у меня нет. Сначала я приглядел маленький домик посреди виноградников. Я показываю его Карлу, он находит его милым, но дом требует серьезного ремонта, а дама, которая его продает, почему-то колеблется. Когда мы выходим на договор, она требует больше денег. Мы отменяем сделку. По дороге на пляж я показываю Карлу еще один дом, но он расположен слишком близко к трассе и к тому же стоит дороже. Его продает человек, который окажется одним из управляющих кафе «Сенекье». Там он узнает меня, подойдет и спросит: «Вы всё еще хотите купить мой дом?» Этот управляющий потом получит от Карла прозвище Купля-Продажа, потому что в итоге сорвет сделку с домом, которая могла быть выгодной для меня.

Вскоре мне перезванивают из агентства по недвижимости, нашли новый вариант. Прежде чем заговорить об этом с Карлом, посылаю на разведку друга-архитектора. Он в таком восторге, что готов и сам купить этот дом. Когда показываю видео Карлу, он воодушевляется, звонит Люсьену Фридландеру, своему доверенному, и поручает сделать все, что нужно, чтобы одолжить мне денег. Единственный раз, когда Карл даст мне взаймы. Это чистый, честный, задокументированный и декларированный долг. Чтобы отремонтировать дом, я продаю одну из своих тачек.

В сентябре 2018 года я начинаю обустраиваться в своем доме в Раматюэле. Он в нескольких метрах от виллы № 10 на территории отеля «Ла Резерв», где мы с Карлом провели столько лет, и теперь, после его ухода, я чувствую себя здесь странно и тягостно. Я езжу по тем же дорогам, по которым ездил вместе с ним, но его больше нет рядом. Я ждал участия от Мишеля Ребье, владельца «Ла Резерв»; надеялся, что он помнит, что это я когда-то привез Карла сюда, или набросает хотя бы несколько строк по поводу его смерти – как благодарность за его верность этому месту на протяжении стольких лет. Но нет.

Путешествия

Когда я в первый раз отправляюсь с Карлом в Японию, мы добираемся туда на дальнемагистральном самолете. Впервые в жизни я лечу первым классом. В 2004 году мы участвуем в открытии здания Дома Chanel в роскошном токийском квартале Гинза, которое предваряется дефиле. В конце шоу Карл выходит поприветствовать публику в килте Dior Homme, созданном Эди Слиманом. Также впервые я один опекаю Карла – Жан-Мишель тогда не полетел. Я контролирую все: его перемещения, отель, вещи, встречи, согласования с департаментом прессы и общественных связей Chanel… Это важнейшее событие для бренда и самого Карла. Ришар Коласс, президент японского отделения Chanel, с большой гордостью показывает ему световую рекламу на фасаде здания. Родольф Маркони снимает документальный фильм «Секреты Лагерфельда» и следует за нами повсюду. Карл фотографирует портфолио великих японских дизайнеров. Когда в маленькую импровизированную студию в здании Chanel входит художница Яёи Кусама, Карл чуть ли не сходит с ума. Еще бы, порог переступила легенда современного японского искусства. Маркони в этот момент нет, и эта сцена не попадает в фильм. Заходит также фотограф Нобуёси Араки. Музыкантов из дуэта Yoshida Brothers Карл сфотографирует в театре. Годом раньше Ингрид Сиши добилась от него обещания, что в каждой стране, где он побывает, будет снимать местных селебрити – и отдавать снимки ей в Interview. Мы уже делали фото звезд в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Здесь останавливаемся в отеле группы Mandarin Oriental. Публика шумно приветствует Карла на улице, фанаты безумствуют.

В студии, расположенной в новом здании Chanel, кондиционер отрегулирован неправильно. Там настолько холодно, что Карл решает устроить забастовку и уводит всех на улицу. Это, конечно, в шутку и продолжается недолго, все смеются. Жадно глазею по сторонам. Я зачарован парковкой у здания Chanel, где машина подвозится автоматически – на платформе с дистанционным управлением. Я целый час простоял, не сходя с места, дожидаясь какого-нибудь водителя, чтобы посмотреть, как работает эта система. Все снимаю на фотокамеру. Удивительная поездка – и огромный стресс. К счастью, мне помогает Эрик Пфрундер, который подбадривает и вселяет уверенность.

Я встречаю Ниго, японского рэпера и дизайнера с бриллиантовыми зубами. Он приезжает, сидя за рулем белого Hummer. Все так странно! Мы ужинаем в ресторане, где снималась сцена из «Убить Билла». Их метро похоже на лабораторию. Улицы безукоризненно чистые, я загипнотизирован перекрестком в Гинзе, мне кажется, что вижу там персонажей какого-то фильма. По ночам я тоже шляюсь, как и в Нью-Йорке, – это мой способ познакомиться с городом. Токио так сильно иллюминирован, что непонятно, как людям вообще удается заснуть.

Из Токио мы летим в Нью-Йорк, я слежу за 35 чемоданами Карла. Команда фильма едет с нами. Единственная девушка в группе – Кэтрин Марр. Я в восторге, что место действия наконец меняется: нет больше сил выносить японскую чистоту. Из Нью-Йорка снова в путь – Париж, Монако…

Мы возвращаемся в новом Airbus A380. Четыре места в первом классе занимаем мы с Карлом и Жан-Полем Готье. Я ощущаю себя в сердце мировой моды, заглядываю в кабину пилота, которая кажется мне огромной. Кайфую. А Карл проклинает все, потому что ночь напролет кто-то тренькает сигналами вызова стюардессы. Это будет последний полет Карла на рейсовом самолете.

В апреле 2002 года мы отправляемся в Лос-Анджелес на очередные съемки для журнала Interview. Я впервые здесь, и одно только название аэропорта – Лакс – погружает меня в мечтательное состояние. Я ступаю на землю, где родилась музыка, на которой я вырос, и мне непременно нужно увидеть гетто. Кроме того, это спортивная столица, а для моего поколения еще и место, где, как и в Нью-Йорке, снимались все сериалы и фильмы. Мы останавливаемся в отеле «Беверли-Хиллз». Я даже не ощущаю разницы во времени, мгновенно адаптируюсь, даже не задумываясь. Здесь мы снимаем актеров по всему городу. Каждый раз приезжаем к ним домой, все организовывает Ингрид Сиши. Мы посещаем Арнольда Шварценеггера, я вижу его в образе настоящего Терминатора, для меня он – эталон атлета. Он разговаривает с Карлом по-немецки, приглашает нас пообедать в своей гостиной, он удивительно симпатичен. В его гараже стоит первый гражданский Hummer, его создали специально для Арни, до него эту тачку никто не знал, она была всего лишь невзрачной армейской машиной. Они с Карлом обмениваются мнениями, он спрашивает, не знает ли Шварценеггер, откуда такой же Hummer мог появиться в Биаррице. Потом мы рассматриваем игровую зону пятилетнего сына Арнольда – это целый парк размером чуть ли не с теннисный корт.

Оттуда мы едем к актеру Эштону Кутчеру, который когда-то встречался с Деми Мур. У него красивый дом на холмах, у буксира я вижу 2 гидроцикла, и это сразу же говорит мне о многом. Потом мы снимаем кантри-певицу и актрису Долли Партон у нее дома. Она обожает молодых мальчиков, так что Карл фотографирует меня вместе с ней.

Затем наступает очередь рэперши Мисси Эллиот. Как и договаривались, мы прибываем к ней утром, устанавливаем оборудование, но она еще не проснулась. Перед домом припарковано несколько Cadillac Escalade. Туалеты полностью обшиты леопардовой тканью. Наконец звезда появляется. Одиль Жильбер ворчит: пока она делает прическу, Мисси то и дело откидывает голову, засыпает. Наверное, она легла спать очень недавно… С нами еще прекрасные Стефани Марэ, визажист, и Л’Рен Скотт – стилист, которая сейчас к тому же организует все съемки.

Следующий – Мэрилин Мэнсон. Он желает сниматься только ночью. Его дом напоминает маленький замок. В тот вечер он категорически отказывается позволить Эрику Пфрундеру и мне остаться внутри. Во время съемки Мэнсон предлагает Карлу попробовать разного рода анальные пробки. Тот отказался и остался немножко в шоке, хоть и хохотал, когда рассказывал нам об особом гостеприимстве рок-певца.

Затем нужно сфотографировать певицу и телезвезду Кристину Агилеру. Она ведет себя до того неприятно, что Карл едва не послал ее к черту.

Дома у актрисы и фотомодели Памелы Андерсон, в районе Пасифик-Палисейдс, мое внимание привлек ее спортивный Dodge Viper. Одна из комнат, целиком декорированная в розовых тонах, заставляет ощущать себя в кукольном домике.

Потом Ингрид Сиши говорит, что приготовила для меня сюрприз. Ну сегодня я видел уже многое, так что ума не приложу, что там еще может быть. Мне кажется, что я листаю живой журнал о звездах. Ингрид знакома со всей планетой. Скоро приедет один рэпер, говорит она мне. Фотосессия состоится в нашем отеле.

И вот я вижу, как в «Беверли-Хиллз» прибывает один из моих любимых рэперов – Айс Кьюб собственной персоной, на Cadillac Escalade с колесными дисками в 26 дюймов. Они послужат декорацией для фотографии. Я знаю этикет и протокол и не прошу Карла сфотографировать меня с Кьюбом, хотя мне этого, конечно, до смерти хочется.

Следующая съемка должна пройти во время обеда. И мы просто-напросто приезжаем к… актеру Пирсу Броснану. Он живет на берегу океана, в доме, о котором можно только мечтать, его летняя гостиная устроена на песке и переходит в пляж. Он принимает нас удивительно тепло. Зато Л’Рен Скотт почему-то ведет себя очень нелюбезно. Ингрид и Карл обедают с Пирсом, а нас – остальную команду – по-царски обслуживают в уголке, где мы уютно устроились.

Благодаря Ингрид Сиши мы открываем для себя ресторан японского повара Мацухисы. Барышни там просто сногсшибательные. Я пробую всякие роллы и суши, а еще там мы встречаем актера Марка Уолберга.

В последний день съемка проходит в студии, и я не перестаю удивляться. В прошедшие дни я общался с легендами на «ты». Но на этот раз не выйдет – у нас тут Джек Николсон. Как только он является, Карл встает и говорит: «Don’t move»[99]. Щелчок, фотография, отлично. Как это часто и бывает, мгновенная реакция Карла не подводит. Через несколько минут приходит актер Бенисио дель Торо. Не в силах уже вести себя прилично, я беру одну из камер Карла и очень быстро снимаю на пленку. Фотограф из меня так себе. Карл, одетый во все белое, получается засвеченным. Бенисио нелепо опирается о тележку.

Затем появляется Николь Кидман. Богиня со сногсшибательной фигурой.

Я никогда не забуду и как в 2003 году Хельмут Ньютон фотографировал Карла в доме № 51 по Университетской улице. Они давно не виделись. Я был там и ужасно хотел попросить Ньютона сфотографировать нас вдвоем, но не посмел – и до сих пор жалею.

Одной из самых безрассудных была наша поездка в Китай. Там в декабре 2007-го Дом Fendi организовал дефиле на Великой Китайской стене. Совершенная глупость. Случилось так, что С. присоединилась там ко мне. Карл ужинал с Бернаром Арно и его женой Элен. У супругов, разумеется, собственные телохранители. Карл с четой Арно посещает Запретный город[100], а для нас, охранников, он и вправду оказывается запретным – доступ туда нам закрыт. Это единственный раз, когда я позволил увести от меня Карла.

В Европу мы возвращаемся на частном самолете.

Когда нет поездок, связанных с Домами Chanel, Fendi или брендом Karl Lagerfeld, мы с Карлом уезжаем только вдвоем. В 2005 году мы даже раз в месяц летаем на неделю в Нью-Йорк, где он работает над своей маркой. Мы мотаемся в Рим и обратно по делам Дома Fendi и живем то в Сен-Тропе, то в Париже, то в Монако…

Во время необыкновенного путешествия на Кубу, что организовал Дом Chanel в мае 2016 года, Карл уже болен. Вместо химиотерапии он принимает специальные таблетки и ничем не выдает себя. Для меня Куба – это остров бокса. От старых американских тачек остались одни кузова, под которые впихнули урчащие двигатели из Китая. А еще там полно баров с проститутками. Это первый кусочек Карибского бассейна, который я для себя открою. Ради усиления безопасности мы прихватили с собой Бориса и Тибора. Карл ценит их, и такое усиление позволяет мне немного расслабиться. Дефиле проходит на улице и заканчивается триумфально, я дефилирую вместе с Брэдом и Джейком, с сигарой во рту и в надвинутой на лоб панаме. Улица, зрители, журналисты, аккомпанемент оркестра, манекенщицы – все кругом как в бреду. Поскольку никогда не курю сигар, я не знаю, что дым вдыхать не нужно. В конце шоу я побледнел, вспотел как лошадь и думал, что вот-вот двину кони. В финале все – танцовщицы, публика, идущая вслед за Карлом, который открывает парад, кубинцы, приветствующие со своих балконов, – словно в трансе. В тот вечер, на торжестве после дефиле, Карл будет танцевать с Сесиль Кассель и Ванессой Паради. Он легок и счастлив, ему удалось скрыть ото всех свою болезнь и словно бы ее саму обвести вокруг пальца. Никто из нас не подозревает, что ему остается жить чуть меньше трех лет.

В Гамбурге, во время дефиле Париж – Гамбург в декабре 2017 года, я возвращаюсь туда, где Карл провел свое детство. Я отлично знаю эти места: с середины 90-х часто бывал здесь, когда работал на вилле «Жако» вместе с ребятами из CST. Мы с Карлом рады, что приехали, хоть он и не слишком обольщается насчет немцев в плане их понимания моды. Один из его показов организован здесь впервые. Разумеется, журналисты видят некий знак в его возвращении в родной город. Они смутно подозревают, что у него проблемы со здоровьем. Дефиле проходит в Гамбургской филармонии, обязанной своей необычной архитектурой швейцарскому бюро Herzog & de Meuron. Накануне ночью в отеле, где живет Карл, сработала пожарная сигнализация. Шупетт нанервничалась, Карл издергался, плохо спал. Сейчас он выглядит уставшим. Пора переходить к новому протоколу лечения.

Хемис и мой отчим

Сначала он – просто сосед по коттеджу моей тогдашней подружки А. в деревне Ле-Тийе, зажатой между двумя крупными пригородами на севере Парижа, где жил и я. Они очень близки. У Хемиса уже двое детей, его семья надежная и спокойная, но деревня служит перевалочным пунктом мигрантам и всяким путешественникам, поэтому тут постоянно какая-то дурацкая суета. Еще до того, как я познакомился с А. и ее соседями, мы с приятелями уже заезжали в эту деревню. Тогда у Саида цыгане украли мопед, и он возненавидел Ле-Тийе: сказал, что ноги его здесь больше не будет. И за мопедом пришлось возвращаться вместе с моим батей, который работал водителем на бетонном заводе и был бесстрашным храбрецом.

Мы часто слонялись с Петом и Вилли у дома А., потому что тусоваться с нами ей не разрешали. Время от времени она приглядывала за детьми Хемиса – Грегори и Александром, или Алексо и Гоги. Я тут же подружился с ними. В 1992 году им 5 и 8 лет. Я занимаюсь мотокроссом и тренируюсь у них под окном проезжать на заднем колесе. Местные уже начинают узнавать нас и следить за нашими успехами. Хемис даже купил своим пацанам детский спортивный мотоцикл Yamaha PW. Он – сын тунисских иммигрантов, у него много братьев и сестер, а его жена Нативидад – дочь испанских иммигрантов, которые вернулись в Испанию. Они моложе моих родителей и очень открытые. Мы быстро начинаем нравиться друг другу.

Я иду в армию, к дембелю мне предложили подписать контракт и остаться служить. Я отказался. Когда возвращаюсь, мы еще чаще видимся с Хемисом и Нати. По воскресеньям вожу их детей на мотокросс. Я хочу работать в охране, стать телохранителем. Время от времени подрабатываю охранником в кафе «Ле Буффало», потом в фонде социальной поддержки инвалидов. Я не слишком сильный, но целеустремленный. Пока меня отстранили от тренировок по боксу из-за травмы, на них же и полученной, я – у меня ж есть права на вождение большегрузного автомобиля – помогаю Хемису проворачивать его делишки. Вместе с приятелями я отправляюсь на задание и краду мотоциклы. Воровского умысла в этом нет – скорее мы делаем это, чтобы занять себя чем-то интересным.

В детстве, едва открыв глаза, мы сразу вылетали за дверь и гуляли до вечера, пока отцы не напомнят, что пора вернуться. Отчим часто бил меня руками и тапками, мог пнуть. Он весил 100 килограммов и мог бы убить меня, если бы захотел, но всегда старался не травмировать. У него бывали приступы ярости, и у меня они тоже бывают – крушу все вокруг. Нередко я разбивал себе костяшки и фаланги пальцев, фигача кулаком в стену, в машину, в телевизор – да во все, что под руку попадется. Хемис такой же вспыльчивый. И он тоже наказывает своих детей, но только если они действительно провинились. Они с отчимом чем-то похожи. Только Хемис любит людей, жизнь, своих пацанов. А вот за отчимом такого не водилось. Да и за батей тоже. У меня вообще нет особых представлений или воспоминаний об отцовской любви. Может быть, я немного получал ее от Джеки, дедули по материнской линии, который немного напоминал мне мафиозного крестного отца. Но там тоже и в помине не было никаких нежностей. В семье же Хемиса царит любовь. Он намного моложе моего отчима, и мы сильно сближаемся. Родители А. тоже любят своих дочерей больше жизни.

Отчим не оставил мне выбора, и я научился выкручиваться из разных сложных ситуаций. Чтобы разбудить меня, он ужасно громко барабанил в дверь или выливал мне на голову ведро воды. Так он вдалбливал мне, что успеха добиться можно, но только через страдание, дисциплину и колоссальные усилия. С 16 лет я начал работать по-настоящему. Получаю первую зарплату, и Мюгетт сразу требует, чтобы я платил за квартиру, потому что живу у них. Я выпал в осадок, никогда о такой дичи не слыхивал. В конторе отчима работают разные люди, в том числе отсидевшие парни. Они преданы моей матери и станут солдатами отчима, который направит их по верному пути. Однажды меня в очередной раз выгнали с уроков. Один из водителей CST отвозит к матери в офис. Она запустила мне в голову клавиатурой – и это считай что повезло: некоторых моих братишек за такое отходили бы по самое не балуйся. Когда живешь в пригороде, нет никаких возможностей. Париж для тебя – Запретный город. Моим родителям, а до них бабушкам и дедушкам было обещано, что они будут жить лучше. Но этого не случилось. Вкалывать как проклятый нужно не для успеха, а просто чтобы коньки не отбросить. О том, как выжить, тут думают постоянно, даже дома перед сном.

В 1995 году мне исполняется 20, и я покупаю первую тачку – Citroën C15. На ней я и работал водителем-экспедитором, когда зарегистрировался как мелкий предприниматель. Иногда веду дела с Хемисом, он – мастер махинаций и многому учит меня. У матери уже обнаружили рак, она лечится, но продолжает пахать. Я встречаю Карла Лагерфельда, у которого время от времени работаю вместе с ребятами из CST. Я боксирую, каждое воскресенье занимаюсь мотокроссом, тренировками или бегом. Часто мы с А. заходим к Хемису. Я постоянно присматриваю за его детьми. Он знает, что может рассчитывать на меня, и видит во мне своего младшего брата, которого забрала автомобильная авария в Женвилье[101]. Я знакомлюсь с его матерью, сестрами и отцом-диабетиком. В этой североафриканской семье принято делиться друг с другом, весело принимать гостей и все делать сообща. Я и сам ощущаю себя магрибинцем в душе. Когда бываю у них, наполняюсь теплом, которого никогда не ощущал в своей семье. Некоторые из их племянников и племянниц даже ревнуют.

В 1996 году мы проводим каникулы вместе с А., Саидом, Анжель, Рико и его подружкой. Внезапно отчим позволил нам затусить в его квартире в Сен-Сиприене.

Хемис же проводит отпуск в съемной хатке в Торредембарре, южнее Барселоны. Он возвращается и сообщает, что подыскал себе дом. Там-то мы и будем теперь встречаться после долгой разлуки. А. часто будет приезжать туда на каникулы вместе с Нати. Дом притулился у федеральной трассы провинции Таррагона, дальше – железная дорога, за ней – море. Я буду ездить туда каждое лето до самой смерти. В первый год мы арендуем дом по соседству с Хемисом. Затем, в 1998 году, я гощу у них один, а Сабер и Пет обоснуются в кемпинге. Через агента по сбыту товаров, имеющему связи в мэрии Сен-Дени[102], Хемис заполучил контракт на продажу сэндвичей и напитков у стадиона «Стад-де-Франс». Я подключился. Теперь сплю часа по 3 в сутки, разрываясь между работой охранником, боксом, мотокроссом, грузоперевозками, торговлей в Сен-Дени, заменами в службе охраны Гонесса и шабашками на стройплощадках Карла, когда тот вызывает CST. Дрыхну прямо в своем Citroën, на кушетке в кузове, и изредка дома. Я работаю за шестерых. Вечерами во время матчей Кубка мира мы продаем сэндвичи и напитки у «Стад-де-Франс». Пиво в бутылках, которое мы урвали по 10 центов, перепродаем по 3 евро. Я говорил, что Хемис – мастер махинаций?

В 1999 году начинаю работать у Карла на полную ставку, рассказываю ему о своей жизни с Хемисом, и он советует поехать к нему в отпуск. В том же году я должен пригнать машину в Биарриц, пока Карл летит туда на частном самолете. Я беру с собой Гоги, сына Хемиса, ему уже 15 и у него школьные каникулы. Гоги офигенский. Когда мы обедаем с ним на кухне, заглядывает Карл. Гоги очень взволнован, Карл обеспокоенно справляется, все ли из необходимого у нас есть, и предлагает нам вернуться на самолете, который скоро летит в Ле-Бурже. Мальчишка в восхищении.

Карл знает о моей страсти к гидроциклам. Наш первый мы с Хемисом купили вскладчину, ну я рассказывал. Теперь Карл помогает мне приобрести новый.

Хемис узнает о моей жизни с Карлом, он рад, восхищен. Наше доверие только крепнет, я продолжаю время от времени помогать ему с сэндвичами, пока его пацаны не подрастают и не готовы нас заменить. Последний раз мы с Хемисом работали вместе во время концерта рок-певца Джонни Холлидея на Марсовом поле, где он воткнул ларек с напитками, сэндвичами и кебабом.

Потом Хемис открыл строительную фирму и прекратил торговать на улице. Он постоянно идет вперед. Я езжу к нему в отпуск в середине июля, перед тем как Карл отправляется в Биарриц, и забрасываю ему его пацанов на лето. По пути я ежегодно ненадолго останавливаюсь у матери в Берри.

Этот ритуал продолжается много лет.

В 2005 году мы с Карлом не едем в Биарриц. Его новой летней резиденцией теперь стал Раматюэль.

Тем летом я на 3 первые недели августа арендовал домик в Испании, напротив Хемиса. Переехав границу, останавливаюсь в Бегуре[103], в доме, который арендует Эрик Пфрундер. Затем, после отпуска, присоединяюсь к Карлу в Париже, и мы отправляемся в Сен-Тропе.

Хемис почему-то уверен, что я – хороший человек. Карл тоже показывает, насколько я важен в его жизни. И на это особое место никто из его окружения не покушается. Даже Брэд и Джейк, хотя они были озабочены лишь личной выгодой в отношениях с Лагерфельдом… Многие другие – тот же Батист – этим грешат. Когда я вижу, как кто-то, не вызывающий у меня большого уважения, кружит над Карлом, начинаю беситься. Это всегда ужасно влияет на него: он становится желчным, говорит гадости, токсично себя ведет. И я взрываюсь.

Беда, 14 февраля 2012 года

Как обычно по выходным, я заехал навестить Хемиса. Во вторник, в День святого Валентина. В тот день мы в доме № 8 по улице Святых Отцов обедаем втроем – Карл, я и ненаглядный Батистик. В три часа дня я вижу, что до меня уже какое-то время пытается дозвониться младший сын Хемиса, Александр. Я выхожу на кухню, чтобы ответить ему. Александр говорит: «Творится какое-то безумие, ты не можешь понять, ты не можешь понять». Я вообще не улавливаю. «Умер мой отец. Приезжай скорее, ты должен скорее приехать». Хемис?.. Я оседаю на пол и кричу, как раненый зверь. Карл и Батист бегут ко мне на кухню. Хемис погиб. Карл потрясен, он никогда не видел меня в таком состоянии. Он отлично знает, что значит для меня Хемис. Я умер вместе с ним. Звоню В., для которой Хемис тоже как член семьи. Мы мчимся с ней в Пьерфит[104]. Там ее сестра перестраивает коттедж, и Хемис руководил строительством. Сегодня сносили здание. Бригада ломала лестницу, и Хемис оказался под ней, когда она обрушилась. Его тело только что увезли. Я не захотел увидеть то, что от него осталось. Просто не смог.

Кое-кто из моих новых знакомых, например Жан-Рош, пришли на похороны.

В марте 2018 года отчим разбивается на вертолете вместе со своим сыном Кристофом, направляясь в Перпиньян. Кристиан был прекрасным летчиком и учил Кристофа летному делу. За несколько дней до трагедии он оставил мне сообщение, называл «своим любимым сыном». Это его традиция на мой день рождения. С возрастом он, обычно всегда холодный и жесткий, завел привычку говорить мне такие слова. После смерти матери мы не виделись 6 лет (в последний раз встречались на его 70-летие в 2012 году), но регулярно общались по телефону. Однажды я случайно наткнулся на него в Сен-Тропе, где был вместе с Карлом. Узнал не сразу. К нам просто подрулил двухместный велосипед на трех колесах. Человек на нем остановился, приподнял шлем, оказался моим отчимом и спросил: «Как дела, мой любимый сын?» Мы с Карлом от удивления, мягко скажем, онемели. Рядом с отчимом сидела женщина. Я представил его Карлу как человека, который воспитал меня и управлял CST. Карл сказал: «Ваш сын – необыкновенный человек». Ситуация казалась мне сюром. Карл добавил, что ему приятно познакомиться, хотя он и представлял его совсем по-другому. «Одно можно сказать наверняка: вы хорошо воспитали вашего сына», – добавил он. Отчим ответил: «С ним не всегда было легко».

Кристиан был чемпионом Франции по точному пилотированию на вертолете. С 1981 года он страстно увлекается воздухоплаванием и даже купил землю, чтобы построить там взлетно-посадочную полосу. Он летал с Николя Юло[105], пилотировал маленькие одномоторные самолеты, сверхлегкие летательные аппараты… и когда я увидел его здесь на трехколесном велосипеде, в нем не было ничего от блистательного летчика.

В марте 2018 года я в марокканской глуши, на тренировках по боксу, кроссфиту[106] и бегу по пустыне, организованных моим братишкой Брисом. Сеть тут почти не ловит.

Я вижу несколько «вам звонили» от Эрика, моего сводного брата, но это не вызывает у меня беспокойства. В итоге до меня дозванивается мой дядя Жан-Клод и сообщает о несчастном случае с вертолетом. Это сбивает меня с ног, я рыдаю. Брис, находящийся рядом со мной, крайне удивлен. Этому парню его крутость не позволяет проявлять эмоции.

Вертолет упал камнем на землю, и от удара загорелся резервуар с керосином. На похоронах я вновь встречаюсь со своими братьями и с Терезой, первой женой Кристиана. Его кремировали вместе с сыном Кристофом.

Он был женат на женщине, которую полюбил еще в юности, и был отцом четверых детей. В тот день я окончательно понимаю, насколько я чужой здесь. Вспоминаю, как дважды воровал деньги из портмоне отчима, где лежали пачки купюр по 500 франков. Никогда не забуду глаза приятеля, которому показал деньги. Мы не знали, как их по-тихому разменять. Поэтому я просто на все купил у парня из нашего квартала дробовик, а в ближайшем оружейном – пневматический пистолет. Мне было 12. Желая покрасоваться, я пошел в школу, прихватив с собой обе пушки. По пути натыкаюсь на одного парня, который мне не нравится. Он что-то наезжает, и я – сам не понял как – стреляю в него. Но не ранил, даже не задел. Придя в школу, прячу дробовик. На первом же уроке заваливаются директор с полицейским. Родители того мальчишки накатали на меня заяву. Они роются в моем рюкзаке, но там только пневмат. Разумеется, меня тут же отчисляют из школы. В качестве наказания весь следующий год мне запрещено шататься по улице. Я работаю у отчима, и, если их с матерью нет на месте, за мной всегда присматривает кто-то из взрослых.

Жестокость и выучка

В армии меня посетила смелая мысль о том, что я могу избежать ублюдочной жизни. Ну или хотя бы попробовать. Я закален физически и психологически. За время службы я сталкивался с такими типами, которые совсем или почти не умели читать и писать, но благодаря умным наставникам смогли измениться.

По мне, привязанность – опасная штука. Стоит мне только почувствовать себя счастливым – например, в отношениях с девушкой, – как я тут же все рушу.

Адреналин – вот главное. Когда я был рядом с Карлом, адреналина хватало, я постоянно был на взводе и в стрессе – во время поездок, мероприятий… Я ощущаю приток адреналина и когда занимаюсь спортом, ухаживаю за барышнями и мчусь на большой скорости.

Были моменты, когда я экстремально рисковал. Это было связано с мотокроссом, виндсерфингом, водными лыжами, боксом. Чем лучше я что-то умею, тем чаще переступаю пределы дозволенного. Кайф превыше всего. После того как в декабре 2016 года я сломал позвонки, Карл взял с меня обещание, что я перестану рисковать. Я был испуган. И пообещал.

В детстве, когда мне лет 8, зимой в Гонессе мы гоняем вместе с Вилли и Тьерри на старом рынке между прилавками, сооруженными из столов и козел, накрытых листами железа. Я уже чувствую себя повелителем велосипеда. Мы разъезжаем между столов, прыгаем с трамплина и взлетаем в воздух. Я даже собираюсь перепрыгнуть на велике с кровли одного прилавка на другую. Соскальзываю, бьюсь черепом о крышу и падаю головой вниз с высоты 2 или 3 метров. Друзья волокут меня в центр социальной поддержки, он рядом, мы просим о помощи, и испуганная женщина выгоняет нас.

Когда мы приходим домой к Тьерри, его мать советует, чтобы Мюгетт отвезла меня в больницу. Мне кажется, будто все вокруг покрыто густым туманом. Моя мать, к которой меня отвела матушка Тьерри, спрашивает, что я опять натворил – она к этому привычная. В тот момент, когда она собирается обработать мою рану на голове, у меня из носа и ушей начинает течь кровь и я теряю сознание. В это же время приезжает один из шоферов CST, который что-то доставил. Мюгетт просит его срочно отвезти нас в больницу. Я очнулся только через 8 или 10 дней. У меня был перелом черепа и височной кости.

Много лет спустя, занимаясь серфингом в Биаррице, я в одиночестве катался на доске, и меня унесло течением. Я думал, что умру, я чуть не утонул. Но кто-то вернул меня на берег. Я очнулся распростертым на пляже.

Несмотря на ужасные трагедии с моими близкими – Хемиса раздавило под обвалом, отчим разбился и сгорел в вертолете, деда на глазах у бабушки расстреляли в упор те твари, – я понимаю, что родился под чертовски счастливой звездой. Позднее, когда появится Хадсон, сын Брэда и крестник Карла, я посоветую новоиспеченному папаше быть внимательным и не слишком баловать малыша. Он ответит, что это неправильно. Что, наоборот, будет баловать как можно больше…

В 2002 году Карл чуть было не попал на бой по американскому боксу, который проходил на моем районе – в Гуссенвиле – и где я выступал в классе А. Это был мой второй профессиональный бой. В 90-е все начали угорать по тайскому боксу. Первый бой у меня был в 2001 году, на празднике бокса в Нанте. Праздник бокса – это демонстрация боксеров, начиная с желторотиков и заканчивая самыми заслуженными. Я, Карл и Мюгетт уверены, что я буду просто показательно биться 7 раз по 2 минуты. Но вот я приезжаю в Нант, гляжу на афишу и узнаю, что буду принимать участие в бое чести, в категории полутяжелого веса, до 81 килограмма, в последнем поединке праздника. За это я получу 200 евро. В первом раунде я ракетой налетаю на противника. Тренер кричит, чтобы я успокоился. Вместо показательного боя в 7 раундов по 2 минуты я вижу перед собой человека, который хочет меня убить. Я вышибаю дух из этого чувака, ломаю ему ребра. Он отвечает на каждый мой удар. Бой заканчивается на кулаках, без нокаута. Адреналин во мне клокочет, мы идем ужинать, потом в ночной клуб.

В 2002 году я собираюсь биться с одним парнем из сборной Франции. Он чемпион мира по американскому боксу в полутяжелом весе и старше года на 3–4. Я ужасно горд иметь такого противника. Карен Пфрундер, жена Эрика, приходит на матч вместе с детьми. Карл тоже должен был, но он работает. И к счастью – потому что тогда я потерпел унизительное поражение. Бой остановили на втором раунде, потому что я коснулся земли коленом. Организатор по традиции, не подумав, выводит на ринг девушек, чтобы те расхаживали с табличками. Но это Гуссенвиль, детка, здесь такого не терпят. На ринг со всех сторон летят пустые пивные банки.

С 16 лет и вплоть до 2016 года я регулярно участвую в региональном чемпионате Иль-де-Франс по мотокроссу. Мне жизненно необходим адреналин, который я выкачиваю из спорта.

Часто я отвечаю жестокостью на то, что считаю жестокостью. Но правда и в том, что я могу принять за агрессию то, что ею не является. Мне нередко случалось неправильно понимать происходящее… Мне было больно, когда Карл в 2009 году сказал ту фразу про мое отличие от своих мальчиков. «Джейк, Брэд и Батист – это не то же самое, что ты…» Я думал, он так хотел слегка поставить меня на место. А теперь – задним числом – я понимаю, что Карл, наоборот, подчеркнул этим, как много я значу для него, насколько ценен и незаменим и что мои отношения с ним – в отличие от других – построены вообще из иных материалов, имеют абсолютно иную природу. Но тогда мне казалось, что он отвесил мне пощечину.

Похороны, сразу после 19 февраля 2019 года

В 10 часов официально объявили об уходе Карла Лагерфельда. По радио о его кончине сообщили еще до того, как я подписал свидетельство о смерти. До этого утечек не было.

Люсьен Фридландер и Л. приехали в Американский госпиталь. Приехал и Ромен, знавший, что я в отчаянии.

До сих пор Карл постоянно говорил мне: «Если что-то случится, я не хочу никакой церемонии». Он хотел умереть так, как умирают животные. Они будто просто исчезают – и их больше никто не видит. «Когда я уйду, ты кремируешь меня, возьмешь прах и вместе с принцессой Монако Каролиной поедешь и развеешь его над морем с ее яхты». В последние годы, в последние месяцы и даже в самую последнюю неделю – я так и вижу, как он сидит на диване в своих больничных апартаментах, – он спрашивал меня, может ли доверять Люсьену Фридландеру. А есть альтернатива? – уточнял я. Тогда Карл смущенно говорил «м-да», как бы признавая свою ошибку. Другого доверенного у него и вправду не было. Налоговая трижды проверяла меня в тот период, когда Фридландер вел мою бухгалтерию. Я всегда был совершенно откровенен с ним. Он будет душеприказчиком Карла – покуда его не заменят. До работы на Лагерфельда у меня никогда не было никаких проблем с фискалами. Все схемы ухода от налогов, выстроенные в 80-е, сегодня устарели и перестали работать. В итоге к ведению своих дел я подключил Эмманюэля Дина, адвоката и профессора права, звезду налогообложения. В декабре 2018 года на меня как снег на голову сваливается уведомление о недостаче налога в размере около 300 000 евро. Консультанты Карла уверяли меня, что все уладят, и согласились со всеми требованиями налоговой. В сущности, выбора-то и не стояло: недостача была связана с накопившимися ошибками в бухгалтерии. Меня заверили, что Карл все оплатит, но он не успел.

В начале мая 2019 года Эмманюэль выхлопотал встречу с налоговиками. Перед нами две женщины и мужчина. Абсолютно бесстрастные лица. Мы обсуждаем существо дела. Я все подробно объясняю: что получаю зарплату, но еще у меня на счету куча денег на расходы, но это не мои деньги, то есть это совсем другое дело. Я рассказываю, как и когда мои финансовые помощники косячили.

Все трое смотрят на меня и заявляют: «Месье, да, вас одурачили. Но проблема в том, что с точки зрения закона за выбор своих доверенных и за все финансовые отчеты, предоставленные от вашего имени, несете ответственность вы. И, следовательно, обязаны заплатить налог в установленном размере». Несомненно, я виновен – в том, что слишком доверял людям, которые в то время окружали Карла. Карл отсоветовал мне нанимать собственного налогового консультанта. Однажды Лагерфельд хотел подарить новую машину горничной из Раматюэля. Она выбрала Volkswagen Golf, стоивший, вероятно, около 30 000 евро. Но когда бухгалтер с удивлением увидел счет от посредника MS Motors в Каннах на сумму 180 000 евро, я ответил, что это не в моей компетенции. Я и вправду не был в курсе. А все дело в том, что Карл, не говоря никому ни слова, купил Ferrari. По мне, так никакой проблемы в этом нет, хоть его скрытность мне и была всегда непонятна. Вся бухгалтерия была страшно раздражена Батистом, который без конца звонил им и что-то клянчил.

Вечером 19 февраля все мои приятели приходят поддержать меня. Они собираются у меня, на улице Лилля. Фредо, Лоран, Анж, Орели, Валери, Брис, Мас, Л. Карл ушел ранним утром, и моя семья собралась в полном составе, чтобы окружить меня поддержкой. Звонит Батист и говорит, что он в Париже, один, и хочет увидеться. Заезжай, говорю. В конце Карл больше не отвечал на его эсэмэски, скрывал от него свою болезнь, свое пребывание в больнице, да и все остальное… Батист никогда не бывал в моей квартире. В тот вечер друзья спросят: «Зачем Батист пришел с этой инспекцией и так пристально разглядывал твои вещи?» Я до сих пор задаюсь вопросом, не приходил ли он в тот мрачный день лишь для того, чтобы оценить объем и ценность имущества, которым я владею. Но тогда я был в такой печали, что ни на что не обращал внимания. Батист спрашивает меня, почему от него все скрывали, и я объясняю.

Я просыпаюсь на следующий день – и не понимаю, что делать. Впервые за 20 лет Карла нет рядом. Впервые без ритуала. Без моего ежедневного смс в 9 утра, которым я сообщал ему, что готов. «Как дела, дорогой Карл?» И без его ответа.

Девятью днями раньше, 10 февраля, в 2.20 ночи, я, вернувшись к себе домой, отправил ему смс: «Я на боковую, дорогой Карл. Надеюсь, что вы крепко спите. Обнимаю». В 7.30 он пишет: «Ты мог бы приехать? Мне нужна помощь. Только поскорее. Мое тело совершенно разваливается, даже не могу взять бутылку с водой». Месяц назад, 8 января, как раз перед моим возвращением с острова Сен-Мартен от Ришара Виранка, Карл написал: «Счастливого пути. Я рад, что ты возвращаешься. Я уже скучаю по тебе. Крепко обнимаю. И Шупетт тебя тоже обнимает».

Перед тем как я в последний раз отправился в госпиталь, в 0.44, он пишет: «Ты получил мое сообщение? Когда ты вернешься?»

В тот скорбный день, 19 февраля, я должен договориться о кремации с бюро похоронных услуг. Я не знаю, как это делается, я даже после смерти матери этим не занимался. Я повторяю всем, что Карл не хотел никакой торжественной церемонии, но не могу продавить это. Когда мы встретимся с ним на небе, я получу от него леща и он скажет мне: «Я думал, ты более непреклонен».

Бруно Павловски, очень расстроенный и искренне опечаленный, как и все из ближнего круга Карла, думает, что надо бы все-таки организовать что-нибудь для сотрудников Дома Chanel, которые хотят проститься с Лагерфельдом. Кремация состоится в пятницу 22 февраля в мемориальном комплексе на холме Валерьен[107].

Итак, 19 февраля Карла не стало. В условиях самой строгой секретности нужно забрать его тело из Американского госпиталя и перевезти в траурный зал. Потом кремация. Уже 4 года мы посещаем эту больницу. Персонал всегда хранил молчание, не разглашая сведений о Карле, но, конечно, в тот день все уже в курсе. Профессора Хайят, Аббу и Ведрин – свидетели его последних мгновений – печальны и разбиты. Они говорят, что я до конца делал то, что должен был. Все так или иначе сочувствуют мне и выражают признательность. Я тронут. Сопровождаю тело. За увозящим его фургоном следую на своем внедорожнике вместе с Л. Когда приезжаем на место, я выставляю одного из своих парней для охраны.

Все последующие дни чувствую себя потерянным. Нужно выбрать последний наряд для Карла, в котором он будет лежать в гробу вплоть до кремации. На набережной Вольтера мы вместе с Франсуазой, нянькой Шупетт, и моим дядей Жан-Клодом решаем, каким Карл предстанет в последний час. Я хочу, чтобы он был одет в свой на тот момент самый обожаемый пиджак YSL, созданный Эди Слиманом, и в одну из белых рубашек, по собственным его эскизам пошитых исключительно для него фирмой Hilditch & Key. Выбираю одно из его любимых украшений, с портретом Шупетт на аквамарине, и еще одно, от Эрика Пфрундера. И, разумеется, митенки. Надеваю на него последнее колье, подаренное Сирилом Бисмутом, основателем бренда Aaron Jah Stone. Оно из черного жемчуга и украшено медальоном с буквой К, нарисованной граффити-художником Сирилом Конго. В точности объясняю служащим похоронного бюро, как нужно одеть Карла. Выношу решение о том, что больше никто не должен в одиночку находиться в его квартире. Шупетт остается у Франсуазы.

В пятницу 22 февраля мы встречаемся после полудня, чтобы закрыть гроб. С нами принцесса Монако Каролина вместе с дочерью Шарлоттой, одна из немногих присутствующих подруг Карла. Но я вижу и тех, кому, на мой взгляд, нечего здесь делать. Я ничем здесь не распоряжаюсь и не знаю, как они попали сюда. Если Орели, работающая в Доме Chanel, здесь, то только ради меня.

Горничная из Раматюэля приехала вместе с сыном. Я говорю ей, что ему здесь делать нечего. Он остается на улице. Что касается остальных, я считаюсь с их желанием проститься с усопшим, но все же…

Батиста нигде не видно, как и Брэда с его сыном Хадсоном, крестником и любимцем Карла, нет и Джейка… У меня не было времени подумать об этом. Из моей команды здесь только самые близкие – Жан-Клод, Франсуаза, Фредо, Ромен и Борис, он ослаб из-за того, что болен раком, но все-таки появился. Кроме Л. и Орели, пришел Анж, друг и ярмарочный торговец, которого Карл очень хорошо знал и любил. Разумеется, присутствует Эрик Пфрундер. Лежащий в гробу Карл кажется похудевшим и нашедшим покой. Прежде чем закрыть гроб, я – как если бы собирал его на свидание – кладу туда те часы Hublot из красной керамики, которые всегда были при Карле, и сумочку Chanel из черной рыбьей кожи, с которой он никогда не расставался, хоть и не знал точно, что в ней лежит. Я также хотел положить и его мобильный телефон, чтобы все секреты Карла ушли вместе с ним, но меня попросили не делать этого: электроника во время кремации может взорваться.

Из траурного зала мы должны проследовать к месту кремации. Я сел в катафалк вместе с Виржини Виар. У крематория куча народа. Внезапно появляются Батист и Брэд с двумя сыновьями. Вижу и Карин Ройтфельд. Я думаю только об одном: скорее бы закончился этот кошмар. К счастью, Орели и Л. очень внимательны. Во время церемонии я сижу неподалеку от братьев Вертхаймеров[108]. Анна Винтур произносит речь, Мария-Луиза де Клермон-Тоннер[109] тоже. Семейство Арно также здесь. Карл всегда считал их своими хорошими друзьями. Сильвия Фенди, с 6 лет знакомая с Карлом, очень взволнована.

После церемонии мы едем в Дом Chanel, чтобы помянуть Карла с сотрудниками. В машину протискивается Батист. Нас сопровождает полиция, а я все время думаю, почему сегодня. На улице Камбон оттесняют зевак и папарацци. Здесь собрались люди из ателье и студии и коллеги Карла.

Люсьен Фридландер просит, чтобы мы подготовили для него документы, чековые книжки, кредитные карты. 26 февраля я вышел на пробежку по набережным на левом берегу Сены. Звонит Карин Ройтфельд, спрашивает, что нового. Когда я отключаюсь, то осознаю, что у меня уже тонны непрочитанных сообщений, отметок в Instagram![110], которые только накапливаются, – я не в состоянии отвечать и реагировать, и сейчас они затягивают меня. Я так поглощен экраном телефона, что с размаху врезаюсь в стену. Это технический нокаут, я падаю на землю.

На следующий день Сильвия Фенди просит меня приехать на дефиле Дома Fendi в Милане. Я общаюсь с Сильвией и ее семьей с тех пор, как Карл попросил фирму CST перевезти вещи в свою квартиру в Риме, которой он в те времена владел. В Милан, в Дом Fendi, меня сопровождает Каролин Лебар[111]. Впервые я не еду в «Фо Сизонс» на Виа Джезу, где мы с Карлом останавливались все последние 20 лет. Беру номер в миланском отеле по соседству. Так странно, все сотрудники «Фо Сизонс» шлют мне сообщения с соболезнованиями.

В Доме Fendi Карл до конца своих дней продолжал дорабатывать детали коллекции вместе с Сильвией и стилистом Шарлоттой Стокдейл. Говорить ему уже было тяжело, поэтому он использовал меня как посредника. Проходит первое шоу без Карла. Он работал на этот итальянский бренд с 1966 года. Я одет в костюм-тройку по собственному эскизу, сделанному мной для марки Karl Lagerfeld. К галстуку приколота брошь в виде маленькой винтажной пантеры Cartier, которая намекает на нашу общую с Карлом любовь к кошачьим. Это один из его подарков. Талисман. Во время последних примерок в Доме Fendi команда продолжала работать, не меняя абсолютно ничего, словно Карл все еще был с ними. Манекенщицы, с которыми я общаюсь – Хадид, Джиджи и Белла, – приветливы со мной. Утром перед дефиле завтракаю с Эммануэль Альт, главным редактором парижского издания журнала Vogue. Карл ее очень любил. В прошлом году мы ужинали вместе с Эди Слиманом в ресторане «Нобю», в отеле «Ле Рояль Монсо». Впервые мы были тут с Карлом 11 ноября 2016 года, я еще тогда пригласил на ужин Ж.

Первое дефиле осиротевшего без Карла Дома Fendi. Стою за кулисами рядом с Сильвией. Она предлагает вместе создать мужскую спортивную коллекцию. Сильвия говорит о работе, старается сохранять спокойствие, но в тот момент, когда должна уже выйти на подиум и приветствовать публику – одна, без Карла, который был рядом все эти годы, – она больше не в силах сдерживать слезы. Здесь, за кулисами, все чувствуют опустошение. Но нужно двигаться вперед.

Больше я никогда не был ни на набережной Вольтера, ни на улице Святых Отцов.

Идут дни, недели, а я по-прежнему растерян. Пытаюсь собраться. В выходной, 1 марта, мы с Л. уезжаем в Куршавель, чтобы попробовать отвлечься. 3 марта возвращаемся в Париж. Так странно. Обычно в это время года я никуда не ездил – эти выходные предшествовали показу прет-а-порте Дома Chanel. Через несколько дней, 5 марта 2019 года, накануне моего дня рождения, пройдет первое посмертное дефиле Карла в Доме Chanel. Виржини и все сотрудники готовились к шоу с большим волнением. На следующий день я должен был лететь к Ришару Виранку на остров Сен-Мартен. 6 марта, в свой день рождения, я узнаю́, что по какому-то дурацкому совпадению в этот самый день в Монако будет оглашено завещание Карла. Содержание мне неизвестно. В тот же вечер я решил устроить небольшой дружеский ужин в пиццерии моего знакомого Марко на улице Шерш-Миди, в окружении восьми друзей, в совершенно интимной обстановке. Почему я выбрал это место? Потому что в феврале прошлого года, вернувшись с одного из многочисленных сеансов лучевой терапии в клинике Хартмана в Нейи, Карл убедил всех, что мы идем к дантисту, и тайком подбил меня купить пиццу, чтобы навернуть ее в машине. «Как в свое время в МакДрайв»[112], – сказал он. Я попросил Марко заранее нарезать пиццу на квадратики, чтобы Карлу было проще, и попросил забронировать нам парковочное место. Мы начали есть обжигающую пиццу руками. Она была такой горячей, что Карл предложил довезти ее до дома и доесть на набережной Вольтера. В то время у него почти нет аппетита, и я выбиваюсь из сил, чтобы найти для него что-то такое вкусное, что зажгло бы его. Мне нравится соблазнять его тем, что доставит ему удовольствие. Однажды вечером, тоже после сеанса лучевой терапии, у него «появилось настроение на что-нибудь омерзительное» – так он сказал. Я предложил пойти в «Макдоналдс», и он сознался, что и вправду с радостью съел бы огромный чизбургер с картошкой фри.

За год или за два до этого я удивил его – припер мини-хот-доги, которые тогда готовили в «Маке». Ему очень понравилось. И время от времени он стал делиться со мной мечтами о такой «запрещенке».

И вот в тот вечер, в феврале 2019 года, мной владеет лишь одно желание – скорее доставить Карла к фастфуду, пока он не перехотел. Мы мчим в «Мак» на улицу Риволи. Я паркую внушительный черный Rolls-Royce Phantom 8, похожий на океанский лайнер, во втором ряду на улице де л’Эшоде и, включив аварийку, оставляю Карла в салоне, а сам бегу за заказом, наблюдая из окон за машиной. Кое-какие прохожие замечают Rolls-Royce, но все идет нормально. Я возвращаюсь в машину, и Карл жадно уплетает оба наших чизбургера. Он прикончил их еще до того, как мы доехали до набережной Вольтера. Я безумно счастлив.

Париж

Поступив на службу к Карлу, я открываю для себя Париж. Мальчишкой я иногда приезжал сюда из Гонесса на велике. Когда работал водителем-экспедитором, узнал географию Парижа назубок. Топография, развязка и движение, автомобили, дорожные знаки – все это для меня как открытая книга. Но именно с Карлом у меня распахнулись глаза на красоту столицы. С первых дней он полюбил сидеть на переднем сиденье, рядом со мной. Карл обожает внедорожники – они внушают ему чувство безопасности. Ему нравится сидеть повыше, а «не на уровне сточной канавы», и он никогда не пристегивает ремень. При малейшем резком торможении я придерживаю его правой рукой. Когда это случилось впервые, он удивленно спросил, как я успел среагировать. Я сказал, что научился этому у дяди Жан-Клода, который повсюду таскал меня с собой.

Карл рассказывал обо всех памятниках, которые встречались по пути. Благодаря ему я узнал о городе очень много. Так просто. Если он в машине не спит, то любит поболтать и постоянно что-нибудь показывает и делится своим мнением. Мы с Карлом похожи, и каждый из нас извлекает из этого свою пользу. Когда у меня появились деньжата, я купил сразу не один, а три велика, чтобы не кататься в одиночестве. Карл знает, что я – парень из пригорода. О моих ограниченных способностях он тоже осведомлен и понимает, что у меня скудный лексикон, но ни одно его слово, обращенное ко мне, никогда не звучит снисходительно.

Моя проблема в том, что я в край неусидчивый. А с Карлом я впитываю все как губка и всегда сосредоточен, максимум внимания. Я понимаю, что, находясь в круге его людей, могу многому научиться, расширить кругозор, начать что-то из себя представлять. Я очень этого хочу, и, кажется, лучшая стратегия тут – развиваться, помогая людям. С самого начала моей работы в CST я задаю так много вопросов о мебели, стилях, эпохах, что мой дядя чаще советует мне заткнуться, чем что-то рассказывает.

В Версальском дворце я впервые побывал с Карлом. Нам повезло: дворец был полностью в нашем распоряжении благодаря Рено Доннедье де Вабру[113], в чьем ведении находилось это место. В тот день там были Франсуаза Дюма (близкая подруга Карла и организатор самых крупных торжеств – начиная с чествования Бернара Арно и заканчивая свадьбами княжеской семьи Монако) и ее коллега, и перед нами открылись все двери. Карл выпендривается, подробно излагая нам историю Франции. Он знает, кажется, все и сдабривает свой рассказ цитатами из романов XVIII века. Я шатаюсь повсюду, как пятилетка. В Зеркальной галерее Лагерфельд, выходец из Германии, читает нам лекцию о Версале…

Когда, примерно в 2002–2003 годах, он покупает квартиру на набережной Вольтера, ремонт затягивается надолго. Там Карл фотографирует обнаженного Брэда на фоне строительного мусора. Обо мне же Карл, смеясь, всегда будет говорить так: «Как бы там ни было, Себ штанов не снимет». Это правда. Я не из тех, кто будет раздеваться на публике или для дела. Квартиру на набережной Вольтера Карл декорирует в стилистике фильма Стэнли Кубрика «2001 год: Космическая Одиссея». Светильники продуманы так, чтобы создать равномерное освещение без теней, пол сделан из вощеного серого бетона. Система кондиционирования настолько сложна, что оборудование занимает весь второй подвал. Стены усилили вплоть до фундамента, чтобы можно было снести максимальное количество перегородок и получить огромную лофт-площадь: из 7 комнат, расположенных на 350 квадратах, остается только одна. Квартира напоминает космический корабль.

Лично мне милее дом № 51 по Университетской улице, где Карл жил в здании XVIII века в интерьере холодных серовато-коричневых тонов, созданном Кристианом Лиэгром и Инго Маурером[114]. Мраморную ванну весом 900 килограммов погружали через окно, и под нее пришлось усилить арматуру ванной комнаты, хотя Карл был лишь арендатором. Парковаться у дома № 51 по Университетской улице тоже было намного удобнее.

Но Карлу нравилось, что из окон квартиры на набережной Вольтера виден Лувр, хотя правда в том, что вообще-то он не мог подходить к окну, чтобы не привлекать внимания и не раскрывать место своего жительства.

После квартиры на набережной Вольтера Карл – как обычно, долго не раздумывая – купил дом на углу улицы Святых Отцов и улицы Верней. Он любит недвижимость, и ему нравится ею владеть. Для него это финансовое вложение и возможность заняться интерьером. Этот дом он углядел в своем любимом журнале Demeures et Châteaux[115]. Нам организовали просмотр. Агент по недвижимости несговорчив… но Карлу дом очень нравится, и его не пугает состояние помещений. Он мгновенно воображает себя там. Квартира на набережной Вольтера, Студия 7L в доме № 7 по улице Лилля и этот новый дом на углу образуют «Карлмудский треугольник». Стройкой в Биаррице занимается Жоэль Плео из фирмы Кристиана Лиэгра. Позднее, задумав пристроить новый флигель, Карл хотел пригласить японского архитектора Тадао Андо, но мэрия уперлась. Потом он позвал Жака де Кормона – этот архитектор обладал способностью утолить все его самые безумные желания. Именно он преобразил квартиру на набережной Вольтера, Студию 7L, дома на улице Святых Отцов и в Лувесьене – и даже домик у бассейна, который стал моим жилищем. Вместе с сыном хозяина компании Archeconcept, в которой работает де Кормон, я отделал свою квартиру на улице Верней. Сам бы я, пацанчик из рабочего квартала, абсолютно не разбиравшийся во всем этом, наворотил бы дел. Общаясь с Жан-Мишелем, Хемисом или Эриком Пфрундером, я узнаю о том, как они строили свою жизнь, чтобы добиться того, что имеют. Их истории и они сами оказали большое влияние на мое становление. Думаю, что Карл выбрал меня не просто так. Он чувствовал, что я гибкий и открытый, что он сможет воспитать меня так, чтобы из полена, которым я был, я превратился бы в настоящего мальчика. Но не у всех было такое мировоззрение. Тот же де Кормон смотрел по-разному на архитектуру, интерьер, декор и материалы для хозяина и для мелкой сошки вроде меня. Есть и разница – и на ней даже настаивают шеф-повара – между продуктами, которые покупают для месье Лагерфельда, и теми, что подают другим. Я показал ему эту теневую сторону порядков, принятых в его окружении, и часто обращал внимание на ситуации, в которых служащих так или иначе задвигали, считая, что им подойдет и более простое. Благодаря мне Карл пересмотрел свое отношение к иерархии – по крайней мере, среди своих людей. По его просьбе мы теперь ужинаем вместе, за одним столом. Мне было поручено контролировать покупки и поставщиков продуктов, чтобы убедиться, что ко всем служащим относятся одинаково.

Однажды в 2010 году Карл находит в том же журнале Demeurs et Châteaux новое объявление, которое вызывает у него интерес. Потом еще одно. Он просит Люсьена Фридландера связаться с агентами, потом принимаю эстафету я и устраиваю встречу. На этот раз Карл ищет дом за пределами Парижа. Стоит ему закончить один проект, сразу возникает потребность перейти к новому. Вилла находится где-то в Марн-ла-Кокетте[116]. Суббота. Обычно по субботам Карл любит заниматься шопингом. На этот раз речь идет о покупке недвижимости. Это красивое здание XVIII века, но до него сложно добираться, и, кроме того, сад поднимается к лесу, заслоняя вид на окрестности. Карлу это совсем не нравится. Агент себе на уме и говорит, что есть другой дом – в Лувесьене, но месье вряд ли его оценит. Разумеется, Карл мгновенно хочет ехать.

В Лувесьене мы видим охотничий домик XIX века, стоящий посреди большого парка. Некогда здесь жил какой-то поэт, а теперь им владеют русские. В глубине парка – бассейн длиной более 30 метров, а возле него – полуразвалившийся домишко в стиле модерн, 80 квадратов. Я еще не знаю, что он станет моим, я обустроюсь там в октябре 2013 года и буду чувствовать себя невыносимо счастливым.

Ландшафтный дизайнер, кузен дизайнера Паскаля Бро – друга и коллеги Карла, с которым они долгие годы работали в Chanel, – под моим наблюдением приводит в порядок сад. Работы в главном доме продолжаются 2 года.

Время от времени Карл заезжает в Лувесьен, чтобы заняться фотографией или отдохнуть, но никогда не ночует. Он создал там интерьер в стиле начала XX века. Ему нравится сама идея разного декора в своих локациях, это вдохновляет его на творчество, погружая в разные эпохи.

Карл любит Париж за его театральность и историчность, и доказательство том – его коллекция фотографий памятников. Когда мы возвращаемся из клиники Хартмана в Нейи после лучевой терапии, он настаивает, чтобы я обязательно поехал по Гранд-Арме, которая сначала поднимается к площади Звезды, а потом спускается к Елисейским Полям. Эти виды делают его счастливым, ему нравится перспектива, что открывается до самой площади Согласия. Я вез его и думал: как далеки и как близки одновременно те времена, когда я, сидя за рулем своего фургончика, развозил для CST медицинское оборудование по улицам Парижа.

Отдел финансовых преступлений

Однажды в 2013 году, в 8 утра, кто-то настойчиво звонит в дверь моей квартиры в доме № 6 по улице Верней. Должно быть, накануне я вернулся поздно, поэтому просыпаюсь не сразу. Обычно я не реагирую на незваных гостей. Но тут в видеодомофон я вижу множество голов, спрашиваю, что надо, и одна из них объявляет: «Мы из отдела финансовых преступлений». С ними судебный пристав и полиция. «Если не откроете, мы выбьем дверь», – уточняет голова. Звучит серьезно.

Я тут же звоню в офис Фридландера, и мне говорят, что там то же самое и что мне нужно впустить пришедших. Это скоординированный набег по всем адресам «Карлсмудского треугольника»: на улицу Верней, в квартиру Карла в доме № 15 по улице Святых Отцов, где также располагается мой офис, в дом № 8, в Студию 7L на улице Лилля, в дом № 13 по той же улице (это квартирка, отданная в пользование Джейку, Батисту, Эрику Райту), потом на набережную Вольтера, в Лувесьен, в офис Фридландера и в его дом на проспекте Президента Вильсона. В каждую точку пришло по 4–5 голов – так что можно прикинуть, что в тот день в операции было задействовано с полсотни человек. Причина, вне всякого сомнения, – налоговое резидентство Карла. У меня головы ведут себя достаточно доброжелательно. «Что это?» – «Моя квартира, я арендую ее». – «Она принадлежит Лагерфельду?» До сих пор я не раз вляпывался в неприятности, еще чаще – избегал их, но никогда не случалось, чтобы легавые приходили ко мне домой. Через некоторое время накал стихает. В моем офисе в доме № 15 по улице Святых Отцов они не находят документов, которые ищут.

В доме же № 8 по той же улице им открывает Маржори, которая там служит. Она, умирая от страха, несет какую-то дичь и не может заткнуться. Когда один из полицейских спрашивает, где сейф, она учтиво выкладывает, что в доме два сейфа, мол, вам какой нужен – старый сейф, замурованный в стене, или тот, что открывается отпечатком пальца телохранителя месье? Ну моего то есть. Мне звонит дядя, потому что теперь всем резко понадобилось, разумеется, чтобы я пришел и открыл сейф. Я сообщаю, что вообще-то копы могут справиться и без меня. И они справляются. Внутри с одной стороны лежат вещи Карла, а слева – всякое мое добро. Ребята из отдела финансовых преступлений все описывают, но при этом ничего не уносят.

В это время звонит Мурад, сторож из Лувесьена, и говорит, что там происходит то же самое. У него тоже спрашивают, есть ли в доме сейф, и он – в отличие от некоторых – отвечает, что не в курсе. Полицейские быстро поняли, что в доме никто не живет. Они даже не пойдут в глубину парка и не найдут мой домишко у бассейна. Так что припаркованные около него Lamborghini и Hummer остаются незамеченными. Rolls-Royce Phantom убран от любопытных глаз на стоянку на набережной Вольтера. Его тоже не увидят.

Зато из офиса Фридландера они вынесли многое.

Карла они застали на набережной Вольтера. Когда приезжаю туда, мой дядя уже на месте. Здесь царит организованный хаос: большие столы Мартина Зекели[117], попавшие сюда из галереи Крео, завалены кипами бумаг, стопками книг, эскизами, альбомами для рисования, карандашами, журналами… Ну, удачи. Легче найти иголку в стоге сена.

Когда вы в этой квартире, вас не покидает ощущение, что хозяин собирается уезжать или только приехал. Обводя глазами свой рабочий кавардак, Карл предлагает полицейским самим искать то, что им нужно. Он не до конца понимает, что происходит. Не нарушают ли они, часом, закон? Не организована ли эта операция для того, чтобы запугать его? Наверняка он задавался этими вопросами. Но это не помешало ему предложить головам кофе. По соседству все уже в курсе.

Я снова встречаюсь с Карлом в обед в доме № 8 по улице Святых Отцов. Он нервничает, слова слетают с его губ без остановки, как пулеметная очередь. Фридландер подтверждает, что это ненормально, что не имели права… Карл думает, что заказчиком является Каюзак[118]. Незадолго до этого Карл давал интервью в Студии 7L и нелестно отзывался о президенте Франсуа Олланде. Но когда статья вышла в свет, фраза почему-то выглядела так: «Олланд – большой мудак».

Кажется, они хотят стянуть моего Солнечного Короля с небес на землю[119].

Глаза Карла Лагерфельда

На службе у Карла мне быстро становятся хорошо знакомы те места в Париже, где он часто бывает: галерея Марсилака, галерея Анн-Софи Дюваль, галерея Валуа, галерея Жака де Во, галерея Крео. У антикваров, которые нас буквально окружают, он без конца отыскивает какие-то вещи и кое-что одалживает для съемок. Галеристы знают, что в 90 % случаев он в конечном счете решится на покупку. В оставшихся 10 % ему подарят то, что приглянулось. Очень часто он ездит к ювелиру Лидии Куртей и в бутик Colett. Он знаком со всем семейством флориста Лашома. В отделении Dior Homme он часто покупает вещи от Эди Слимана, потом от Криса Ван Аша[120], пришедшего на смену Слиману. Когда Эди назначают креативным директором Дома Yves Saint Laurent, Карл мчится туда и покупает кучу вещей. Эди даже придумал для него особую – вышивную – этикетку, потому что Карл на дух не выносит обычных этикеток YSL. Он давным-давно затаил злобу на Ива Сен-Лорана, который, пока был жив, долгое время сталкивал его лбами с Пьером Берже[121]. Когда галерея «Ла Юн» была еще просто книжным магазином и располагалась по другому адресу, Карл совершал набеги и туда. А когда сам открыл книжный 7L, то переманил оттуда Эрве и Катрин. Он заказывал море книг в «Галиньяни», часто одни и те же в 2–3 экземплярах – для домов в Монако, Биаррице, потом в Раматюэле и Париже. Отец Даниэль Сабатье, управляющей «Галиньяни», победил Мухаммеда Али на Олимпийских играх в Риме, которые прошли после Второй мировой. Как только у них появлялись книги о боксе, Даниэль дарила их мне. Я очень ценил это место, благодаря ему я приучал к чтению всех детей в своей семье братишек. Я понял, что люди воспитываются на книгах. Лучшим примером этого служил Карл.

В «Галиньяни» я все чаще спрашивал, что мне нужно прочесть. Они направляли меня, и я узнал Камю, Гоголя, Хемингуэя… Братишки меня не поймут, но я увлекся «Гарри Поттером». С большим удовольствием прочитал «Последние дни наших отцов» Жоэля Диккера, биографии Майка Тайсона, Мухаммеда Али и даже Месрина, на которого был похож мой отчим. Я жадно пил эти книги.

Я читал и узнавал что-то новое не чтобы покрасоваться или походить на своего в высшем круге. Я делал это конкретно для Карла и своих близких. Рядом с ним у меня началась новая жизнь, появилась возможность доказать, что ничего не предрешено. Я, может, и не мастер складно говорить, но тем, кто открывает передо мной двери, я отвечаю всей своей любовью. Наши отношения с Карлом были таковы, что нужды в разговорах и вправду часто не было. Мы редко обменивались мнениями, но между нами царило полное согласие.

Мало-помалу я стану его глазами. Увидев какие-то вещи, предметы, мебель, я фотографирую их, чтобы показать ему. Он трудится по многу часов, и, пока он занят, я отправляюсь на охоту. Я – посредник между внешним миром и его мозгом, занятым работой в Доме Chanel или в другом месте. Когда я хочу узнать настоящую цену вещи, я посылаю неизвестного парня, которому не назовут ту же сумму, что Лагерфельду. Тысячу раз мне приходилось убеждаться в этом. Все галеристы с левого берега Сены потирали руки, видя, как он подъезжает. Часто мы прогуливались по кварталу пешком. Некоторые из тех, кто знал наше расписание, перехватывали нас и что-то пытались всучить. Если ты при деньгах, все так и норовят обвести тебя вокруг пальца. Иногда в какой-нибудь галерее Карл говорит мне, что будет торговаться сам, и уходит с менеджером. В действительности же ему не хочется, чтобы я видел, что он вообще не торгуется.

С самого открытия бутика Colett на улице Сент-Оноре я нахожу там то, что мне на самом деле нравится, – продавцов из разных слоев общества, гаджеты со всего света, постоянно наэлектризованную атмосферу, музыку… С 2000 года я почти ежедневно обедаю там. Сотрудники Colett ко мне относились очень благосклонно не только потому, что я был помощником лучшего клиента бутика, а потому, что я сделал это место своим вторым офисом. Именно там Карл впервые купил ювелирные украшения Chrome Hearts, а после подсел на это место. Там было много вещей, которые вдохновляли его. Он сходил с ума от современных технологий. По мне, так это просто замечательно – я ж и сам падок на всякое хайтек-новье. Себастьян, продававший в Colett ювелирные изделия, часы и всякие технические штуковины, отлично понял, с кем имеет дело. Карл стал его выигрышным лотерейным билетом. В конце концов Себастьян заполучил номер его мобильного телефона. Часто они созванивались напрямую, и это было очень удобно, особенно если Карл хотел купить какой-то подарок Батисту. На самом деле он всегда брал цацки в 2–3 экземплярах – чтоб и Брэду досталось, и еще кому-нибудь. Но Карл слишком поздно заметил, что платил за это втридорога и оставил в Colett астрономические суммы. Себ в какой-то момент оттуда уволился.

Для женщин, которых любил, – для Анны Винтур, Виржини Виар, Ингрид Сиши, Сэнди Брант и Каролины, принцессы Монако, – Карл покупал ювелирные украшения у Лидии Куртей, бутик которой находился там же, на Сент-Оноре, в нескольких метрах от Colett. Мы с моим дядюшкой посмеивались: сделав всего пару шагов по мостовой, Карл мог спустить целое состояние – на подарки близким.

Сид

В 2019 году, через несколько месяцев после ухода Карла, в спортзал недалеко от станции Порт-д’Отей, где я тренируюсь, приходит Сид. Он бывший менеджер Батиста. В зале в это время занимается один из моих лучших друзей – Рашид, которого мы зовем Крабом.

Вначале Сид мне не слишком приглянулся, но мы уважаем друг друга. Он уже 5 лет как не работает с Батистом.

«Мы с тобой никогда не говорили по душам, но я хотел сказать…» И он объясняет, что, будучи менеджером Батиста, постоянно наблюдал, как тот злился на меня из-за того, что Карл делал для меня или дарил мне. Мальчишка звонил Лагерфельду и без конца устраивал сцены (это задним числом подтвердило многие мои подозрения на его счет). Краб стоит рядом и слушает. Полчаса неожиданной назидательной исповеди. Словно привет из другой жизни.

Сегодня я думаю: не скажи Сид этого, я, пожалуй, позабыл бы многое из того, что касалось Батиста. И сохранил бы в памяти только приятные моменты. А они были – несмотря ни на что.

Эрик Пфрундер – задорный плут

Я познакомился с Эриком в самом-самом начале, когда еще даже не был водителем-экспедитором, и сразу же завоевал его симпатию. Именно Эрик в знак благодарности часто одаривал ребят из CST, которые работали со мной, всякими мелочами, духами там… Он обожает шутить и очаровывать. Алжирская сторона его природы постоянно берет верх над швейцарской. Если ты доверяешь ему, то можешь полностью расслабиться – до того непринужденна его манера общения. Он проводит вместе с Карлом его первый отпуск в Биаррице, привозит туда жену и троих детей – Кэндис, Тесс и Джаспера. Я вожусь с ними так, словно они мои. Как только начинаю работать на Карла, Эрик инструктирует меня. Он работает с Лагерфельдом с тех пор, как тот в 1983 году пришел в Chanel. Пфрундер назубок знает и Дом, и местные порядки, и самого месье, и именно он, кстати, в 1987 году подтолкнет Карла к занятиям фотографией и разработке рекламных кампаний. Карл доверял ему без оглядки. Эрик, несмотря на лежавшую на нем ответственность, был всегда по-мальчишески задорным и легким. Между нами завязывается настоящая дружба. Мы много разъезжаем, я рассказываю ему о моих девушках, о том, как скорблю по Хемису, по матери, о своих сомнениях, о развлечениях… У него как у имидж-директора Дома Chanel масса обязанностей, но он – как и я – проводит много времени с Карлом. И потому является свидетелем всех его изменений, в том числе образов и стиля. Но сам Эрик куда менее флюидный: носит джинсы, белую рубашку и всегда загорелый. Он эдакий плутоватый денди, который в итоге, как и все мы, оденется в пиджак Dior Homme от Эди Слимана. Он учит меня достойной жизни и всегда умеет сгладить острые углы.

19 февраля, в день, когда Карл ушел, я звоню Эрику и прошу приехать в Американский госпиталь. Вместе с Виржини Виар он входит в круг самых близких Карла.

Мои братишки из новой жизни с Карлом Лагерфельдом

Анж из семьи ярмарочных торговцев. Долгое время он владел ларьком у входа в сад Тюильри, со стороны площади Согласия. Продавал там вафли и блины. Когда в Тюильри ярмарка, с лотками выходит все его семейство. Анж – роскошный торговец, у него есть вкус, и он добился успеха. Мы то и дело пересекались в кафе бутика Colett и в ресторане «Ле Пэн Котидьен» на площади Марше-Сент-Оноре и в конце концов почувствовали симпатию друг к другу. В 2006 году мы часто тусовались, как и положено двум холостякам. Карл знал, что это один из моих братишек. Благодаря Анжу он смог подняться на колесо обозрения, которое было полностью предоставлено в его распоряжение, и сделать фотографии Парижа с самой высокой точки и снять сверху ярмарку в саду Тюильри. Карл его очень любил, и иногда Анж ужинал вместе с нами.

Однажды в конце 2004 года мы направляемся в роскошное место на Елисейских Полях. Здесь, в VIP-зале шикарного клуба, у Карла съемки. Я там впервые – и очарован. Говорю Жан-Рошу, что очень хотел бы еще когда-нибудь посетить это место. Я думаю о своих братишках – им бы понравилось тут. 10 дней спустя мы заявляемся туда с Уильямом и Сабером. Эти верзилы состоят из одних мускулов, и никого из нас нельзя принять за парижского пижона. Я уже несколько лет работаю у Карла, но по моей морде все еще видно, что я – четкий пацанчик из Гонесса. Поэтому тогда я мог заходить только в те парижские клубы, что принадлежат Юберу Букобзе, – не зря же мой кореш Эрик работает на него. Итак, мы проходим фейс-контроль на Елисейских Полях, и нас сразу же отодвигают. Я был готов к этому. На этот случай у меня в кармане визитка Жан-Роша. Звоню ему. А он как-то будто бы не сильно рад. Даю трубку охраннику. В итоге он вроде как готов пропустить – но только меня, без братишек. Я настолько взбешен, что выбрасываю визитку Жан-Роша. Мне без братишек не надо.

Летом 2005 года ни один из гостей, пребывающих в доме Карла в Раматюэле, не желает идти со мной тусоваться. Что делать, иду один. На улице в Сен-Тропе я случайно встречаю одного кореша, Селима. Он живет у друзей с группой танцоров. У них есть разрешение на вход в VIP-клуб в Сен-Тропе. Я бы с удовольствием с ними сходил, но что-то мне не хочется после истории в Париже снова обращаться за проходкой к Жан-Рошу.

Через год, в 2006 году, мы основательно размещаемся на вилле № 16. Она арендована на год, и это настоящий переезд: мебель, книги… Мне помогают парни из CST и приятели из Гонесса. Я звоню ребятам из тех танцоров, что были с Селимом, зову потусить. С Жан-Рошем мы уже давно помирились. Так что в клубе нас принимают с распростертыми объятиями. На столике, забронированном для нас Жан-Рошем, – газировка, алкоголь… И все за его счет. Местечко здесь в дальнейшем всегда будет нам обеспечено. Мы бесимся, как мальчишки, развлекаемся, танцуем, несем и делаем всякую чушь. В тот вечер один чувак угощает шампанским всех – то есть примерно 400 человек. Как только начинаются первые пьяные стычки, мои друзья-мусульмане в мгновение ока исчезают – им нельзя попадаться на алкогольных историях. Недавно нам сюда доставили на пару месяцев кабриолет, Mercedes-Benz SL 55 AMG, на нем-то в 6 утра мы и возвращаемся вшестером или всемером. Мы все пьянющие, а восход восхитителен – ну как в сказке.

В 2007 году в Сен-Тропе, когда Карл ужинает у супругов Арно, которые живут в собственном доме в квартале вилл Ле Парк, вся компания хочет пойти развлечься. Антуан, его отец Бернар и мачеха Элен, а также их сын, юный Александр, хотят поехать в ночной клуб «Кав дю Руа». Там полно народа, и через четверть часа они решают уйти. Карл и Бернар Арно спрашивают меня, куда можно пойти в Сен-Тропе. Я, разумеется, рассказываю им о VIP-клубе Жан-Роша. Элен Арно предлагает заехать туда. Александр тоже «за». Я звоню Жан-Рошу на иголках, ведь Карл идет туда впервые и вдобавок с Бернаром Арно, его семейством, друзьями и телохранителями. Я страшно напряжен. Жан-Рош не может поверить в то, что я говорю. Когда мы приезжаем, я больше не бешусь как мальчишка. Теперь все по-взрослому. Вечер проходит прекрасно, мы проводим там час. Персонал и охрана клуба теперь смотрят на меня другими глазами: до сих пор они принимали меня просто за мажоришку из пригорода, но сейчас они увидели кусочек моей реальной жизни.

Так у нас с Жан-Рошем зародилась суровая мужская дружба – на всю жизнь.

Массира

Он – мой близнец, только малийская версия. Он же вечно отбрехивается, что малиец из него такой себе. Я встречаю его в Сен-Тропе, где он проводит каникулы. В обычное время он трудится в социальном центре департамента Ивелин, в приюте для бездомных, политических эмигрантов и бывших заключенных, которые заново адаптируются к нормальной жизни. Он – воспитатель, а еще рэпер, выступающий под псевдонимом H Double L. Этот полуночник знает все рестораны, но не пьет и не курит.

Массира с ума сходит от серфинга, водных и горных лыж. Он постоянно всем делится – таково его отношение к миру, его философия. Он не задается никакими вопросами, но при этом совсем не простофиля. С 2006 года мы с Карлом каждый май приезжаем в Раматюэль. В тот вечер я, закончив свой трудовой день, смываюсь на Каннский фестиваль и встречаю там Массиру. Мы пустимся с ним во все тяжкие.

Джон Маманн

Зима 2009/10 года, на острове Сен-Мартен шторм. 31 декабря я прилетаю к Жан-Рошу на остров Святого Варфоломея, где проводит отпуск Джон Маманн, певец и композитор, мы знакомы уже 10 лет и сейчас живем в одном номере у Кароль, хозяйки отеля «Ти Сен-Варт». Жан-Рош объединился с ней, чтобы открыть на острове свой VIP-клуб. Там постоянно развлекаются типы, которые будут выбрасывать деньги пачками, лишь бы шампанское лилось рекой. Сегодня Бейонсе дает сразу 2 концерта, их организовал один из сыновей Каддафи, мы пошли с Джоном затусить, и в перерыве я случайно сталкиваюсь с Линдси Лохан, которая тоже отдыхает здесь. Я познакомился с ней 4 года назад благодаря Ингрид Сиши и Карлу, который обожает ее. В клубе ей не дает покоя какой-то перец, она отыскивает меня и просит избавить от неприятной компании. Мне кажется, она кокетничает, но она моя подруга, а значит, я встаю, чтобы пообщаться с перцем, но перца как ветром сдуло. В 4 утра компания Линдси хочет перебраться на яхту, где она живет, она зовет и нас и мамой божится, что будет страшно весело. Я немного опасаюсь застрять где-нибудь, мы с Джоном колеблемся, но вот нас уже везут на надувной лодке. Я думал, она будет полной, но нас на ней всего пятеро, включая Линдси и того морячка, который рулит. Приближаемся к яхте настолько огромной, что мы с Джоном ахаем и запрокидываем головы. Но, увы, проплываем мимо – нам на ту, что значительно меньше, которую не сразу видно за большой. Приплываем – а там тишина. И где же наше обещанное веселье, Линдси? Поднимаемся на верхнюю палубу и понимаем, что план был тупым. Через полчаса хотим уйти – но опять увы: весь экипаж спит. И еды тоже нет. Мы растянулись в салоне на кушетках. Ну вот, не зря боялся застрять где-нибудь – как сердце чуяло. Уже светает, и я не выдерживаю, заставляю охранника на яхте разбудить матроса, который отвозит нас на берег. Справляться со стрессом мы идем в бар «Забвение», и название к нашему настроению подходит как нельзя лучше.

Эти 10 дней на острове Святого Варфоломея, в которые мы не расставались с Джоном, соединили нас на всю жизнь. С его родителями я с удовольствием провел не один шаббат, и они стали мне намного ближе моих собственных.

Мурад, Халид, Халлаль – танцовщики и работают на Жерара Пресгурвика[122]. Совершенно неожиданно летом 2005 года мы сталкиваемся в Сен-Тропе. Я знакомлю пацанов с другими своими корешами. Мурад, Халид и Халлаль входят в состав группы «Фэнтэстик Армада», объединяющей высококлассных спортсменов и танцовщиков. Мы дурачимся, они зовут меня потанцевать – и я ведусь и демонстрирую всем свою антиграциозность. Они знают, что я работаю на Карла, но им на это, вообще-то, наплевать. Позднее, когда Карл посетит VIP-клуб, он пригласит пацанов за свой стол. Они даже заставят танцевать Аманду Харлек. Мы дружим и на многое смотрим одинаково.

Через несколько лет Мурад – не без моей помощи – начнет работать на Карла, помогая мне во время отпуска в Сен-Тропе. И в конечном счете Карл доверит ему охрану дома в Лувесьене. Он знал, что Мурад – порядочный человек.

Вэнс, Тарек, Янник, а также братья Момо и Энсон работают в бутике Colett. Вэнс, Янник и Момо – официанты в ресторане, а Тарек и Энсон – продавцы в двух разных отделах. Именно Вэнс представил меня В. Я вижусь с ними ежедневно. Мы тусуемся 3–4 раза в неделю и обязательно встречаемся в субботу, когда Карл идет в Colett за покупками. Так что он с пацанами очень хорошо знаком и знает, что я дружу с ними. Они, кстати, никогда не пытались взять с Карла лишнего. Когда Карл захотел отдать свою одежду в фонд помощи бедным, там отказались брать настолько брендовые шмотки – это могло создать им проблемы в будущем. Поэтому Карл просто отдает все мне, зная, что я точно найду применение. Я приодел тогда всех братишек, и мои приятели из Colett тоже с радостью воспользовались вещами из гардероба Лагерфельда.

Жан-Рошу меня представил Марко Марцили, владелец красивого ресторана «Анима» и бывший ассистент электронного дуэта «Дафт Панк». От него веет позитивом и некоторой утонченностью, он, как и я, спортсмен – только занимается джиу-джитсу. Марко настоящий соблазнитель. Он выходил в свет с очень красивой американской актрисой Х. как раз в те времена, когда она играла в одном из самых успешных фильмов Клинта Иствуда. Мне нравятся такие случайные знакомства, я их коллекционирую. Вместе с Фаридом, гигантом-тунисцем и приятелем Жан-Роша, мы образуем кутежную троицу. Им нравятся моя специфическая работа, необычная жизнь и парижское жилье.

Орели начинает работать в спортивном отделе Дома Chanel, вместе с Паскалем Бродом, в 2001 году. Именно в офисе спортивного отдела я чаще всего ожидаю Карла. Орели родилась в буржуазной семье, но в ней есть что-то хулиганское. На самом деле, если бы я был девчонкой, я бы был Орели. Мы говорим на одном языке. В то время она встречается с парнишей из Валь-де-Марна[123], с парикмахером, который вкалывает на Одиль Жильбер. Она начинает часто посещать съемки, мы постоянно видимся, и со временем Орели станет для меня той, кому я буду доверять проблемы своей любовной жизни, здоровья, душевного состояния. Карл любит ее и знает, что она очень хорошая подруга. Мне нравятся ее бесстрашие и черты девчонки-сорванца. Ее муж станет моим другом и адвокатом.

Рашид – особый случай. Он на 9 лет старше меня и много занимается спортом. Я встречаю его в спортзале, где обычно ни с кем не разговариваю. Каждое утро мы треним. У него было очень тяжелое детство, которое он провел в Ивелине. Рашид сидел в тюрьме, но он настоящий добряк, чуть-чуть даже старомодный. Я часто беру его с собой в Colett, и он проводит со мной неделю в Раматюэле. Даже Карл считает его хорошим человеком. Благодаря ему я знакомлюсь с Фаридом по прозвищу Фафа, который родом из моего департамента. Оказывается, у нас куча общих знакомых. Фафа очень скромный, мягкий, на мышце. Все мои кореша относятся ко мне так же, как и я к ним, это основа нашей прочной связи.

С Брисом мы ровесники. Он родился в опасном городке Корбей-Эссон[124] и выучился на инженера, но позднее бросит все ради того, чтобы стать чемпионом Франции, Европы и мира по английскому боксу. Я не бываю в шикарных парижских спортзалах с бассейном, сауной, хаммамом, в которых много девушек. Впервые все это благолепие я вижу в спортзале у станции метро Порт-д’Отей. Именно там я в 2004 году и встречаю Бриса. Наблюдаю за его тренировкой. Он сообщает, что дает уроки английского бокса. Я киваю, выхожу на ринг и предупреждаю, что я – машина. Да. А он – Терминатор. Брис потрясающе сильный, быстрый и выносливый. Я становлюсь фактически постоянным его партнером по тренировкам и многому учусь у него. Мы оба бесстрашные, независимые и всю жизнь храним в себе ярость, взращенную жизнью в пригороде. Хотя в последнее время я стал спокойнее – благодаря новой жизни. Брис заставляет меня развиваться как спортсмена, учит быть жестче, рассудительнее, преодолевать самого себя. Мы даже разработали коврик для фитнеса, который продаем небольшими партиями. Разумеется, Карла с Брисом я тоже познакомлю.

Однажды у нас съемки в павильоне «Ле Студио де л’Оливье» в Кламаре[125]. В машине Карл говорил со мной о проекте «Иконокласт»[126] для бренда Louis Vuitton, в котором его зовет поучаствовать Дельфина Арно. В кастинге для этого группового шоу принимают участие Рей Кавакубо[127], Марк Ньюсон[128], Синди Шерман[129] и другие. Карл крайне возбужден. По совпадению в его офисе, предоставленном студией, висит боксерская груша. Внезапно он спрашивает, что я думаю насчет того, чтобы сделать боксерскую грушу из холста с логотипом Louis Vuitton, к ней – перчатки, а еще – чемоданы для них. Показывает мне эскизы, спрашивает мое мнение. Он вспоминает, что я рассказывал ему о коврике для фитнеса, который мы разрабатываем вместе с Брисом, и говорит, что было бы замечательно выпустить этот коврик в Доме Vuitton. Чтооо? Не верю своим ушам. Это сон? Это невероятно! Дельфине Арно эта идея придется по душе. Этот проект будет исполнен для дома Louis Vuitton через компанию Smart Idea Agency, которую основали мы с Брисом. Презентовано все будет в Нью-Йорке вместе с творениями других приглашенных дизайнеров и художников на вечеринке в честь запуска рекламной кампании. Кроме того, ограниченной серией наш спортнабор будет продаваться в бутиках Louis Vuitton. Карл спрашивает, сколько Дом Louis Vuitton предложил нам с Брисом, и настоял на том, чтобы компании Smart Idea Agency заплатили намного больше. Так и было.

Папс – продавец в бутике компании Colett и фотограф. Он вырос в парижском гетто, в квартале Данюб, в XIX и XX округах. Когда мы приезжаем в Colett, Карл со всеми здоровается. Представляя ему Папса, я поясняю, что тот делает ночные фотографии, снимает людей, улицу в стиле, чем-то похожем на стиль Гордона Паркса[130] и Дуано[131]. Когда Карл знакомится с работами Папса, то сравнивает его с Франсуа-Мари Банье[132] – и как бы без прикола, он правда так думает. В издательстве Undeez выйдет в свет альбом фотографий Папса, который будет потом продаваться в Colett. Карл хотел вписаться в издание этой книги, но у него просто не хватило времени на этот проект.