Живешь и просто знаешь: у тебя есть сердце, говорил он, но лишь после разрыва это сердце ощущаешь.

И если бы он мог разрезать себе грудь, вынуть сердце и положить к ее ногам, уверен, он бы так и сделал.

Уверен, он бы так и сделал, однако он не делал ничего и ничего не говорил, а только думал, как подобрать слова, как высказать несказанную боль отвергнутой любви, и философски изрекал: что поделаешь, жизнь.

А что такое, если на минуточку задуматься, что, собственно, такое жизнь? – изрекал он. Редкие проблески счастья на фоне неизбывного горя. Ходишь как миленький на работу, здороваешься с коллегами, смеешься их шуткам и изо всех сил притворяешься счастливым, хотя на самом деле носишь маску, может, не все время, но почти что, может, так не у всех, но почти что, и эта маска становится второй кожей, вторым лицом, веселым, радостным, поверх другого, исковерканного горем.

Но тоска – еще не самое страшное, хуже всего было не знать, тоскует ли и Тина тоже – разделенная мука не так тяжела. Васко не мог утешаться тем знанием, какое было у меня: я знал, что Тина постоянно думает о нем, – она призналась мне сама, взяв слово, что я ничего не скажу Васко.

И я ничего не сказал.

Ну, почти ничего.

Только сказал: ты напиши ей. Напиши ей письмо.

Это письмо достал из ящика Эдгар, когда они вернулись после лета, вместе с кучей счетов, анкет, квитанций, рекламных проспектов и прочего хлама, который, как говаривала Тина, лишает жизнь драматизма и превращает в бумажную эпопею. Стало быть, среди этого хлама было письмо для нее, и Тина сразу же узнала почерк на конверте, старательный, почти что детский, вот этот самый, сказал я и указал на тетрадку со стихами.

С тех пор как, сыграв в “Двух с половиной днях в Штутгарте”, Тина получила премию Мольера за лучший женский дебют, она довольно часто, раза два-три в месяц, получала письма от зрителей, которые видели ее на сцене; “твои поклонники”, с искренней гордостью произносил Эдгар, он и правда гордился, что разделяет ложе с известной актрисой; вот и теперь – это наверно от поклонника, Тина кивнула – да, наверно, одной рукой проворно сунула письмо в свою сумку, а другую прижала к груди, чтобы унять запрыгавшее сердце. Вскрыла конверт она позже, уединившись наконец в ванной комнате, и медленно прочитала письмо, строчку за строчкой, до постскриптума, в котором Васко умолял ее хоть как-нибудь дать ему знать, что она получила послание. Тина с минуту постояла с письмом в руках, а потом…

Потом она его поцеловала, договорил за меня следователь, как будто прочитал у меня в голове или как будто он сидел за занавеской и видел сам, как Тина мажет губы помадой, прикладывает письмо к зеркалу и целует, целует много раз, кладет в конверт, потом, лизнув, запечатывает и прячет в то единственное место, куда наверняка не сунется Эдгар, – в коробку с гигиеническими прокладками. (Следователь нашел сложенное пополам письмо между страниц в тетради Васко.)

На следующий день Тина отослала письмо отправителю, а еще через день разблокировала номер Васко в телефоне. Вечер они с Эдгаром провели дома, в гостиной: она лежала на диване, держа в одной руке бокал с вином, а в другой – телефон, с наушниками в ушах, он отжимался на ковре. Она послала сообщение Васко: отправила письмо тебе обратно, потом добавила: ты меня бесишь, мне больно, целую, целую тебя. Значит, встретимся? – ответил Васко. А Тина написала: немыслимо иначе, до встречи с тобой была не жизнь. Васко: давай сейчас. Тина ему: сегодня вечером никак. Васко: дай хотя бы услышать твой голос. Где ты? Я позвоню? Тина ему: я дома, но не одна, говорить не могу. Васко: плевать, звоню, – что он и сделал.

И пустился в пламенный монолог; на тысячу ладов он повторял Тине то, что написал в письме, сказал, что это лето было худшим в его жизни, что она, Тина, снилась ему каждую ночь, что ему снилось, будто он распят на ее теле, как на кресте, а этот крест носил каждый прожитый день без нее, и это все невыносимо, – вот что он говорил, а Тина – она лежала на диване с наушниками в ушах, метрах в двух или трех от Эдгара, выполнявшего стойку на локтях и пальцах ног, и сказать ничего не могла; внешне она была стоически спокойна, внутри же у нее все кипело, она слушала Васко, который повторял, что жизнь без нее для него нестерпима, жить и не видеть ее он не может; он слышал только дыхание Тины, но различал в нем потаенное смятение, не в голосе – она молчала, а в модуляциях дыхания; тогда-то он впервые ей сказал, что любит, повторил три раза: люблю тебя, люблю, люблю, – и дал отбой.



10

В послеполуночном кафе полупустомНа утлых столиках едва мерцали свечиКогда явилась ты дверь распахнув рывкомНавстречу роковой и неизбежной встречеПо стенам факелы маячили в огнеИ в куртке бежевой, в сережках самых стильныхВ полупустом кафе в ту ночь предстала мнеТы парижанкою в сапожках семимильныхВзглянула на меня насмешливо в упорНебрежно чмокнула, сказала: que calor![20]И твой рукав затлел свечой воспламененныйСлучилось то чему случиться сужденоТак предсказала ты но помнится одно:На ткани бежевой багрянец воспаленный.

Ну наконец!

Что наконец?

Сонет, ответил я. Добрый старый сонет без всяких выкрутасов.

Сонет можно сравнить с супружеской любовью, в обоих случаях достоинства проистекают из обязательных ограничений. В сонете это определенное количество стихов, деление их на два катрена и два терцета, одинаковое количество слогов в стихах, чередование мужских и женских рифм и т. д. В супружеской любви – тягостная необходимость постоянно быть рядом, неизбежная рутина со всеми вытекающими, непрошеное засилье банальности и т. д. Прекрасное, даже возвышенное рождается вопреки всему этому, и наоборот: прелесть, впрочем, легкодоступная верлибра и адюльтера связана с тем, что все ограничения отринуты и возникает упоительное чувство полной, абсолютной свободы, от которой кружится голова; вопрос таков: чего стоит свобода, лишенная стесняющих ее правил? У вас есть три часа на развитие темы.

Но следователь даже не улыбнулся – видимо, в школе не силен был в сочинениях.

А вы заметили, подал голос секретарь, что тут почти нет знаков препинания?

Конечно, сказал я. Так же как в написанном восьмисложником стихотворении, которое начинается “Нам только ночь была приютом”, образ, к слову сказать, заимствован у Арагона, ну да ладно. Это он хочет идти в ногу со временем, да и действительно идет, хотя и с опозданием на век: Аполлинер в “Алкоголях” еще в 1912 году обходился без запятых.

Зачем? – полюбопытствовал секретарь.

Что зачем?

Обходиться без запятых?

Ну а зачем их ставить-то, Вюибер? – Следователя прорвало. – Ритм и деление на строки прекрасно заменяют знаки препинания. Так говорил Аполлинер. – Он встал, подошел к окну. – Послушайте, Вюибер, – и давай шпарить “Мост Мирабо”.

Наизусть.

С начала до конца.

С закрытыми глазами.

И со слезами на глазах.

А потом он спросил, любим ли мы Аполлинера. Он – да. Любит – мало сказать. Он помолчал и прибавил: а знаете, когда он умер?

И рассказал, как 9 ноября 1918 года по улицам Парижа ходили толпы с криками “Смерть Гильому! Смерть Гильому!” (так французы на свой лад звали кайзера Вильгельма II), а Аполлинер в своей квартирке на бульваре Сен-Жермен, слыша их и не зная, кому выносит приговор народ: отрекшемуся кайзеру или ему, предпочел второй вариант и выполнил волю народа – позволил испанскому гриппу прикончить себя. Забавно, правда?

Ну-с, следователь хлопнул в ладоши. Продолжим. Вернемся к этому сонету. Что вы еще о нем знаете? Говорите. Скажите мне все.

Я бы и рад сказать все, но в этих стихах не было ничего такого: никаких иносказаний, ничего загадочного, никакого скрытого смысла, который я мог бы раскрыть, поэтому стал рассуждать не о сути, а о форме. Продолжил свой анализ сонета Васко. Что в нем явно новаторское, так это “в упор – calor” в первом терцете, рифма из слов двух разных языков. Заметьте, сказал я, это можно поставить автору как в плюс, так и в минус – истолковать как формальный изыск и неоспоримую оригинальность поэта-полиглота или, наоборот, как признак скудного словарного запаса и поиски недостающей рифмы в иностранном языке.

Ваш друг говорит по-испански? – спросил следователь.

Claro[21], ответил я.

А Тина?

Тина может сказать только Tequila. Ну и еще hijo de puta[22], прибавил я, она вообще ругалась главным образом на иностранных языках. Hijo de puta, motherfucker, vaffanculo, а самое ее любимое: holy motherfucking shit. Уж я-то ее знаю, и можете поверить, когда у нее загорелся от пламени свечи рукав, она точно сказала не que calor, а скорее всего: о, holy motherfucking shit, я, кажется, горю! – но этого Васко в стихи не вставил.

Хотя вообще вставлял, что хотел. Например, написал, что куртка Тины была бежевой, а на самом деле она была, да и сейчас остается, серой, темно-темно серой, почти что черной, точнее сказать – антрацитовой. Но если бы он написал “и в куртке антрацитовой, в сережках самых стильных”, получилось бы пятнадцать слогов, а не двенадцать, как нужно в александрийском стихе, и сонет бы сломался. И пусть себе эта куртка сколько угодно будет в жизни антрацитовой, по-настоящему она бежевая, раз так написано в стихах, потому что поэзия выше жизни. Откуда, например, известно, что стол в “Зеленом кабаре” Рембо был и правда зеленым? Все знают, что в то время столы были дубовые, а древесина дуба, как все знают, не зеленая, а каштановая, светло-каштановая. Но раз Рембо увидел стол зеленым, мы тоже так его и видим.

Стол в гостиной Эдгара и Тины был не зеленым и не каштановым, а красным. Ярко-красный пластмассовый прямоугольный стол. Я точно знаю, потому что сам его видел в тот вечер, когда Тина пригласила меня на ужин и я познакомился с Эдгаром. Пришел я чуть раньше времени. Эдгар еще не вернулся с работы, вот-вот будет, пообещала Тина, сама она возилась на кухне, доделывала фрикасе из курицы, фламбированное коньяком. Посиди, сказала, в гостиной, там в шкафу есть шотландский виски двенадцатилетней выдержки, плесни себе и поделись впечатлением. Я повесил куртку на вешалку в коридоре рядом с курткой Тины, той самой, бежево-антрацитовой, и пошел в гостиную – ничего похожего на модный минимализм, все стены от пола до потолка заняты книжными полками, сотни, тысячи книг расставлены без видимой логики: не по жанрам, не по издательствам, не по алфавиту, а по личному рейтингу Тины, по ее, как она говорила, шкале пристрастий. Слева наверху – то, что она ценила превыше всего, то есть романы, которые продиктованы властной потребностью, написаны под знаком memento mori, словно они должны доконать своего автора, словно смерть должна забрать его, едва он поставит точку, – написаны так, как следует писать романы: подразумевая, что все твои произведения станут посмертными. Тина ждала от писателя, чтобы он сочинял свои книги, как завещание, творил перед лицом смерти и глядя ей в лицо. Такие занимали верхние полки, а все остальные, чьи достоинства шли, в соответствии со вкусом Тины, по убывающей, располагались ниже и слева направо, так что в правом конце самой нижней полки стояли те, которые она считала посредственными или даже дурными: сборники слабеньких, хромых стихов, косящих под верлибры, слезливые рассказы “из жизни” с фальшивыми страстями, page-turners[23] на потребу массовому читателю, перекроенные в прозу сценарии фильмов с Netflix, романы, в которых оттесненный на второй план язык не самоцель, а лишь одно из средств, ни хуже ни лучше других, рассказать какую-нибудь историю; шаблонное детективное чтиво, всякие feel-good books[24], от которых хочется немедленно броситься в Сену, разные пустяки, ерундистика – словом, по выражению Тины, фигня, – среди этой фигни, в правом конце самой нижней полки, на задворках Тининой библиотеки я как-то раз нашел свой первый роман, подаренный ей “с самыми теплыми дружескими чувствами”. Я не удержался и указал на это Тине, но она не растерялась: объяснила, что это полка, отведенная для книг ее друзей. Ну тогда ладно, сказал я и, так и быть, поверил, что она была подругой Эрнеста Хемингуэя, чей увесистый академический томик стоял по соседству с моей книжкой. На моем месте Эрнест хлопнул бы стаканчик виски, так же поступил и я.

Пришел Эдгар в своем дутике и в компании с министерским коллегой Адриеном. В тридцать два года этот Адриен уже был обладателем приличной лысины, адамова яблока такой величины, будто он проглотил йо-йо, и поста программиста в управлении Министерства финансов. Он сразу мне не понравился – тем, что слишком манерный, высокомерный, презрительно кривит губу, а может, тем, как после каждой фразы держит значительную паузу, и не поймешь: то ли глубокие метафизические размышления его одолевают, то ли желудочные колики.

Четыре года назад он опубликовал исторический роман. Плохо, когда вас не публикуют, но хуже, гораздо хуже другое: когда вас опубликовали, вы все прошли – послали рукопись в издательство, с замиранием сердца ждали отзыв, наконец получили и были вне себя от радости; впервые держали в руках книгу с вашим именем крупными буквами на обложке и вашей рожей на рекламном пояске, обеспечили внимание прессы – убили два дня своей жизни на то, чтобы надписать полторы сотни книг полутора сотням журналистов, каждому находя особые слова, надеялись на взрыв восторга и дожидались дня Д, когда книга появится на прилавках книжных магазинов и все вас узнают и признают, читатели оценят по заслугам ваши труды, – и вот день Д настал, но ни тогда, ни в следующие дни ничего не происходит – книги нигде нет, магазины не стали ее заказывать, а если заказали, то не выложили на прилавок, а засунули куда-то на дальние полки или вообще не распаковывали коробки, проходит месяц, другой, и вот весь тираж книги, в которую вы вложили душу, идет под нож. Тогда вы думаете, что ваша книга никчемная, незачем было ее сочинять и что вы сами никчемная личность, способная лишь на то, чтоб накатать опус, не вызвавший никакой реакции в прессе, не было даже крохотной заметки в каком-нибудь местном листке, на худой конец – записи в блоге, а разошлось всего сорок два экземпляра.

Эту цифру – сорок два экземпляра – Адриен узнал, получив от издателя сведения об авторском отчислении с продаж – листок А4, где были указаны названия издательства и романа, дата выхода в свет, количество заказанных, проданных и возвращенных экземпляров. Он все прочитал, увидел цифру 42, вспомнил, что двадцать экземпляров купили его родители, чтобы положить под елочку на Рождество всем дядям, теткам и кузенам, а еще десять купил он сам в подарок коллегам по министерству (большинство книгу не прочитали, но его прозвали сначала писателем, потом по созвучию пёсиком, и с тех пор только так и зовут), и сделал несложный подсчет: 42–20–10 = 12. Его роман купили двенадцать человек. Одно время его подмывало их всех отыскать, поблагодарить отдельно каждого, а потом окончательно отказаться от литературной карьеры.

Однако он не отказался и засел за новую книгу. Плохо, когда ваш первый роман прошел незамеченным, но хуже другое: написать новый, употребив на это все выходные и каникулы за три года, отправить рукопись тому же издателю, который успел вас забыть, не помнит даже ваше имя и называет вас Орельеном, потом дожидаться два месяца и получить свой труд обратно. А все для чего? Чтобы услышать “мне жаль, дорогой Орельен, но роман ваш не особенно удачный, и публиковать его мы не будем”, затем отправить рукопись в другое издательство, затем в третье, в четвертое – и всюду наталкиваться на отказы.

Адриен не понимал, в чем дело. Впрочем, отказал же когда-то Галлимар Марселю Прусту… А до этого были Аполлинер, Верлен, Рембо – мысль о том, что многие ныне прославленные гении остались непризнанными при жизни, сильно его утешала. Вполне возможно, он и сам творит для потомства, возможно, пьянящий запах славы вдохнет он не в этой, а в потусторонней жизни. И все же он упорно продолжал искать издателя. И приставал ко мне – не мог бы я за него походатайствовать? Как-никак, удалось же мне выпустить несколько книжек (точнее, две, и с относительным, хотя и возрастающим успехом: вторую даже перевели на албанский, чем поначалу я гордился, пока не понял, что от этого лишь увеличилось число моих потенциальных не-читателей: прежде меня не читали шестьдесят семь миллионов человек, теперь их стало семьдесят три миллиона, зато я удостоился приглашения на книжную ярмарку в Приштину, откуда привез награду за второе место – конную статуэтку Георгия Кастриоти Сканденбега (1405–1468, национального героя, вождя антиосманского восстания). А раз я выпустил несколько книжек, то, значит, должен знать такого-то и такого-то; “в общем, я вам принес”, сказал Адриен, вытаскивая пухлую рукопись из своего дипломата; и тут остановилась музыка.

Случилось это, когда мы трое пили аперитив в гостиной, а Тина хлопотала на кухне. Свой телефон, соединенный “джеком” со звуковой колонкой, она неосмотрительно оставила на красном столе, и Ален Башунг громко пел “Я ночью лгу”. Но вдруг голос Башунга оборвался, и на всю комнату раздалась стандартная мелодия, по умолчанию стоящая во всех айфонах, – это Тинин айфон и звонил, а колонка усиливала звонок, превращая его в современный набат; на экране же белым по черному вспыхнуло имя Васко. Ой-ой-ой, подумал я. Они с Тиной встречались тогда все чаще, и не только в кафе и подъездах чужих домов, но в самых разных местах. Прошло время обжиманий в коридоре. И бурных, но коротких часов тайных свиданий уже было мало. Теперь им нужны были целые ночи, чтобы и засыпать, и просыпаться новым ясным утром в объятиях друг друга. Пришло время гостиниц.

Ответил Эдгар. Алло, что вы хотите? Ох, знал бы ты, приятель… он хочет твою жену, они договорились завтра провести вместе ночь. Но у Васко хватило ума несколько раз повторить алло, алло, как будто не было связи, и отключиться. В этот момент вошла Тина с блюдом фламбированного фрикасе. Тебе звонили, сказал Эдгар, не подозревая ничего дурного, какой-то Васко, но связь прервалась. Тина же, вместо того чтобы смутиться, побледнеть, что-то залепетать, расколоться, пуститься в объяснения, разрыдаться, не моргнув глазом сказала – ну да, Мишель Васко, тот тип из НБФ, он все к ней пристает, чтобы устроить публичное чтение, нет, но какая наглость звонить в такое время, она ему перезвонит завтра утром и прямо скажет, что об этом думает, ладно, кому фрикасе? (Не зря ей дали премию Мольера.)

Мне было искренне жаль Эдгара. Его наивность и доверчивость как будто поощряли неверную жену. Вся ситуация в тот вечер была унизительной для него, не знавшего ничего, неловкой для меня, знавшего все, и неприятной для Тины, которая, не подавая виду, терпела муки совести, – хотя, как знать, может, я ошибаюсь, может, совесть ее не терзала и она уже предвкушала завтрашний день. По четвергам каждое утро, одеваясь, она мечтала, как вечером раздевать ее будет Васко: запустит руку ей под свитер, снимет бюстгальтер и станет целовать ее шею и грудь, потом расстегнет джинсы и будет нежно, кончиками пальцев ласкать ее, потом уложит ее вниз животом на кровать, она чуть приподнимется, зарывшись головой в подушку… ну и дальше, понятно… и они будут вместе всю ночь.

Тина врала, будто уезжает в Лилль на репетиции пьесы, которую ставят в тамошнем театре. Каждый четверг она садилась в поезд 20.22 на Лилль с пересадкой в какой-нибудь парижской гостинице, ночевать дома у Васко она отказывалась наотрез. Он жил на Монмартре, на улице Соль, рядом с розовым домом, описывать его жилище незачем – следователь проводил там обыск и все отлично знал. Видел темноватый первый этаж, люстру и мраморный камин, кресло с торшером для чтения, малюсенькую ванную, другую ванную, побольше, на втором этаже, рядом со спальней, где стоит кровать из канадской березы, письменный стол и книжный шкаф. Я толком и не знал, как Васко удалось отхватить целый дом площадью в семьдесят квадратных метров по цене какой-нибудь каморки для прислуги; он иногда сдавал его иностранным туристам, которые за триста евро в сутки получали кусочек мечты – Монмартр Пабло Пикассо, точь-в-точь как на открытках (на Airbnb Васко так и писал: Cosy house in the Paris of Pablo[25]).

После того как Васко признался Тине в любви, он ждал такого же признания от нее. Однажды, когда они сидели на ступенях церкви, примыкающей к Пантеону, и пили из горлышка, передавая друг другу бутылку, она сказала, цитируя Коко Шанель: я пью только в двух случаях – если я влюблена или если не влюблена.

Но была ли она влюблена? Мог ли Васко рассчитывать на взаимность? Признается ли она в любви, которую он втайне у нее вымаливал? В тот раз он спросил: так ты влюблена или нет? Тина ничего не ответила. Выпила, что оставалось в бутылке, и потащила Васко в пустынный темный закоулок, весьма удобный для гнусных преступлений и торопливых совокуплений, прижалась спиной к стене, лихорадочно расстегнула джинсы, всунула руку Васко себе между ног и потребовала, чтобы он взял ее прямо так, стоя, – с вызывающим видом сказала: возьми меня; и что же, с одной стороны, имели место конкретные обстоятельства: на улице средь бела дня прохожие могли увидеть, возмутиться, донести, любовников могли привлечь – в УК нашлась бы подходящая статья о прилюдных действиях сексуального характера, – и суд приговорил бы их к какому-нибудь штрафу, а попадись свирепый судья, то и к тюремному сроку, – с одной стороны, обстоятельства взывали к благоразумию и подсказывали, что ничего такого делать не следует, но с другой стороны, было желание Тины, алчное, бешеное, необузданное, перед которым трудно устоять; и желание Тины подчинило себе обстоятельства.

С ума сошла, сказал Васко.

От тебя, ответила Тина.

А потом:

А ты – от меня.

Молчи.

Делай со мной, что хочу.

11

Однажды в четверг утром Тина позвонила будущей свекрови – обсудить приготовления к свадьбе. Обе с самого начала терпеть друг друга не могли. Мать Эдгара осуждала Тину за легкомыслие, экстравагантность, за все, что она называла “капризами актерки”, а Тина считала свекровь упертой святошей, которой доставляло злобное удовольствие донимать ее колкими замечаниями. Высокая, тощая, в жизни не проработавшая ни дня, она обзывала французов лентяями, считала, что они слишком рано уходят на пенсию, и с такой гордостью рассказывала, как выходила у себя в Маноске на демонстрации против права на брак для однополых пар, будто защищала в ту зиму свободу на баррикадах. Стерва, отзывалась о ней Тина.

Поговорили о меню, о выборе вин и пирожных, потом Тина перевела разговор на детей, сказала, что за последнее время близнецы сильно выросли, у них появилось много новых слов, например, они наперебой зовут “бабулю”. Бабушка растрогалась и в тот же вечер пригласила их всей семьей в Воклюз. Эдгара перспектива провести двое суток с матерью не очень вдохновляла, но, поскольку Тина настаивала, они изучили расписание и цены, Эдгар оплатил билеты – ах, черт, они невозвратные, и деньги назад не вернут, а как же мое субботнее чтение в Санлисе! Ведь каждую субботу вечером у нее музыкальные чтения на пару с оперной певицей – ну, ты же знаешь! – в аббатстве Сен-Венсан, да нет, Эдгар не знал, ну как же, вспомни, там даже пианистка будет, да нет, Эдгар не помнил, она ему не говорила, что должна читать Ролана Барта, “Фрагменты речи влюбленного”, в Санлисе, он бы запомнил, разве можно забыть о таком грандиозном событии: чтение с пианисткой и оперной певицей. Ладно, что делать, он сам поедет с близнецами, без нее.

– Все верно. – Они пожали друг другу руки.

– Твой друг? – Калеб не выглядел бы более удивленным, если бы я заявила, что могу слетать на луну. – А ты уже простила ему, что он знал и ничего не сказал про то, что София заблокировала твою магию? Он бы позволил Конгрегации отправить тебя к Регулюсу. Эта ведьма София собиралась продать тебя ему.

Я, должно быть, ослышалась.

– И ты еще будешь его за это упрекать, лицемер? – напустилась на него я. – На твоем месте я бы не особенно разевала рот. В конце концов это ты преподнес нас Регулюсу на блюдечке.

– Просто не хочу, чтобы ты так легко помирилась с ним, а на меня обижалась за эту мелочь до конца жизни. – Калеб бесхитростно ухмыльнулся, а я закатила глаза, хотя артерия у меня на шее начала пульсировать слишком быстро. Впрочем, тут причина заключалась не столько в глупом комментарии Калеба, сколько в равнодушной мине Аарванда.

– Леди Кайя не пришла вместе с тобой? – выпалила я и моментально захотела взять свои слова обратно.

– Нет, – отрезал он, сразу снова повернувшись к Эшу. – Не обращай внимания на моего брата. Нам нужна любая помощь.

Эш кивнул.

– Мы готовы драться вместе с вами, но хотелось бы больше узнать о самарии. Я предпочел бы не рисковать понапрасну жизнями людей. Мы привезли все, что просила Маэль. Что такого особенного в этом противоядии? Мы бы прибыли даже раньше, но потребовалось время, чтобы найти все в достаточном количестве.

Я внутренне содрогнулась, когда взгляд Аарванда, как обжигающее пламя, переключился на меня.

– Очень хорошо, – в отчаянии проговорила я и предприняла попытку утащить его отсюда. Пусть Маэль сама расхлебывает кашу, которую заварила. – Давай найдем ее и отнесем все к нам домой. – Схватив Эша под руку, я вместе с ним так же стремительно растворилась в толпе, как пару дней назад Аарванд улетел со двора шато. Уже очень скоро он меня выловит и начнет допрос.

– Аарванд Коралисский не в курсе, что Маэль опять пытается создать противоядие, – поспешно пояснила я удивленному Эшу, понизив голос. – И никто не в курсе, на что оно на самом деле способно. Маэль планировала рассказать о нем Эйдену и Аарванду, только когда у нее получится добиться, чтобы оно работало.

– И у нее получилось, ну, кроме недостающих элементов? – заинтересованно спросил он.

– Да, она так думает. – Я будто бы до сих пор ощущала затылком опаляющий взгляд Аарванда, но не оборачивалась. – Ей нужны еще твои ингредиенты, но если это так, то у нас появился реальный шанс в этой битве.

– Эти новости гораздо лучше, чем я надеялся. – Эш закинул руку мне на плечи и поцеловал в висок. Я прижалась к нему. Жар в затылке стал еще горячее.

Глава 8



Маэль мы отыскали у Аделаизы на кухне, где она как раз складывала в корзину новые бинты. Когда я вошла с Эшем, она бросилась ему на шею и засыпала вопросами, так что он даже не успел поздороваться с Аделаизой.

– Такой долгий поход. – Повариха покачала головой и окинула его взглядом с головы до ног. – Спать будешь в своей старой комнате. Жак уже ее подготовил.

Эш улыбнулся:

– Я останусь снаружи, в лагере со своими людьми. Но большое спасибо.

Она не стала его переубеждать, а вместо этого поставила на стол тарелку с горячим супом.

– Поешь, – велела она. – А потом я испеку тебе блинчики с медом.

– А мне один можно? – спросила Маэль. – Или это снова один из твоих номеров, мол, мужчин надо баловать?

Аделаиза вытащила из шкафа муку и яйца.

Я забрала у Эша перепачканное пальто, а Маэль схватила его за левую руку. Ладонь наискосок пересекал кровавый порез.

– У тебя что, ноги заплетаются?

– А ты когда-нибудь проходила много километров пешком? – ответил он вопросом на вопрос и ухмыльнулся.

– Дай мальчику отдышаться, – потребовала Аделаиза. – И ты можешь сама приготовить себе блинчики. В конце концов, ты же не хочешь, чтобы о тебе кто-нибудь заботился.

– Я такого не говорила, – запротестовала Маэль. – Я очень-очень хочу, чтобы обо мне кто-нибудь заботился.

Аделаиза приподняла бровь:

– Не на моей кухне.

Маэль лишь посмеялась над этой колкостью, и мы наконец сели.

– Ты принес все ингредиенты? – как обычно, бросилась она с места в карьер.

– Принес и сболтнул перед Аарвандом, что ты делаешь противоядие. Поговори с ним и с Эйденом. Пора. Расскажи им, что оно на самом деле может.

– А что оно может?

Я вскрикнула, когда позади меня внезапно раздался голос Аарванда. Никто из нас не услышал, как он вошел.

– Ты специально подкрадывался? Разве это не ниже твоего достоинства? – спросила я, оправившись от испуга.

– Я абсолютно нормально воспользовался дверью. – Князь нахмурился. – Но ты, видимо, была слишком увлечена, чтобы меня заметить. – Его взгляд скользнул к Эшу. – Итак, что может противоядие помимо того, что оно нейтрализует последствия неочищенного самария… а главное, почему вы делаете из этого такую тайну? – Его глаза-лазеры нацелились на Маэль.

Не ответив, она поднялась и подошла к двери. Выглянула в коридор и заперла ее на замок.

– Об этом никто не должен знать, – объявила она. – Ни твои брат и сестра, ни твои офицеры, ни Кайя. Поэтому никаких постельных разговорчиков.

Аарванд кратко кивнул и, к моему сожалению, не стал поправлять ее, что у него нет постельных разговорчиков.

– Эйден знает?

– Да, – подтвердила она, удивив меня. – Ему я рассказала вчера ночью.

Так, значит, вчера она ходила к нему, и пересказывание данной новости заняло всю ночь. Интересно. Она ему по буквам рецепт расписывала? Я склонила голову набок, и у нее слегка зарделись щеки.

– Хорошо. Итак, я слушаю. – Взгляд Аарванда был таким же непреклонным, как и его поза. Он стоял со скрещенными на груди руками, а Маэль снова села.

– Противоядие, которое создали мы с Конахом, полностью нейтрализует действие самария, и даже если после этого опять его принять, наркотик больше не будет работать, – судорожно описала она ему свое открытие.

– И почему же ты это от меня скрывала? Не думаешь, что это жизненно важные сведения для нашей битвы? – Столкнувшись с этим впечатляющим откровением, он оставался пугающе спокойным. – Ты все это время знала? – На последних словах Аарванд заметно повысил голос и пригвоздил меня взглядом.

– На моей кухне не орут, – одернула его Аделаиза. – Сядь за стол и потрудись разговаривать вежливо.

Я подавила усмешку по поводу выговора старой поварихи и собственные угрызения совести. В данном случае я верна Маэль, а не ему.

– Регулюсу ничего нельзя было об этом знать, – вместо меня ответила Маэль. – Шпионы есть всегда и повсюду, и кроме того, я сомневалась, что мне удастся воспроизвести его без Конаха.

Несмотря на понятное объяснение, он, похоже, ничуть не смягчился.

– Ради своих людей я готов пойти на риск.

– Да ради бога, но тут речь о моей жизни, а не о твоей. Как, по-твоему, поступит Регулюс, если выяснит это?

– Назначит награду за твою голову и прикажет тебя убить.

– Спасибо за информацию. Примерно так я и думала.

– Я немедленно переправлю тебя в мой дворец в Коралисе. Там под постоянным наблюдением ты сделаешь столько противоядия, сколько потребуется, – заявил он.

У нас с Маэль открылись рты.

– Что-что? – Она нашлась немного раньше, чем я. – Собираешься посадить меня под замок?

Эш слушал весь разговор и при этом преспокойно ел свой суп. Теперь же он отложил ложку и прочистил горло.

– Ты не согласен? – огрызнулся на него Аарванд. – Это противоядие чрезвычайно важно. Для твоих людей там, на улице, оно может стать вопросом жизни и смерти.

– Мне это прекрасно известно. Но я знаком с Маэль уже больше двух лет и за это время понял, что она сделает все, по-настоящему все, ради блага доверенных ей людей, вот только ей нельзя приказывать. – Он пожал плечами. – Попробуй попросить. Это творит чудеса.

– Спасибо, Эш. Хоть один мужчина в здравом уме. – Маэль послала ему воздушный поцелуй. – Давай перенесем все к нам домой. Я хочу начать сразу же. – У нее щеки вспыхнули от волнения.

В дверь кухни постучали, и кто-то подергал ручку. Аарванд отпер ее резким движением, выдающим его напряжение и гнев, и впустил Эйдена.

– Это конспиративная встреча, о которой я не должен знать, или продукты на исходе и вы прячете их от твоего прожорливого брата?

Аарванд вновь запер дверь у него за спиной.

– Мы как раз обсуждаем вопрос, где Маэль будет готовить противоядие.

– Ты ему рассказала? – изумленно воскликнул Эйден. Он остался стоять рядом с Аарвандом. – Если мы сможем использовать ее средство, то это все изменит, – произнес он, обращаясь к князю.

– К сожалению, его надо применять только орально, – остудила его энтузиазм Маэль. – Это означает, что его необходимо выпить. Даже если мы заготовим его в достаточном количестве, я не знаю, как дать его людям Регулюса.

– Нужно проникнуть в лагерь Регулюса и подмешать его в питьевую воду, – сказал Аарванд, словно это самый простой план на свете. – Вероятно, так оно доберется не до всех, но до многих. И оно действительно отменяет действие и чистого, и загрязненного самария? – недоверчиво переспросил он. – Ты точно уверена?

– На девяносто процентов. Сын Конаха был отравлен неочищенным самарием. Отталкивающие магию свойства самария не имеют отношения к загрязненности, и все же у него больше не развилось иммунитета к нашим чарам. Поэтому да, я почти уверена.

Аарванд сунул руки в карманы. У него на лице облегчение то и дело сменялось удивлением, и он, судя по всему, даже забыл про свою злость из-за того, что мы ему ничего не рассказывали.

– Если у нас получится скормить его им, они больше не смогут сопротивляться вашему волшебству, – затем очень медленно произнес он. – Начнется настоящая резня, если вы атакуете людей Регулюса.

– Мы хотим лишь сломить власть Регулюса, – ответил Эйден. – Нас не интересует истребление всего твоего народа.

У Аарванда заходили желваки.

– Многие преданы Регулюсу и без колебаний последуют ради него на смерть, однако много и таких, кого он принудительно отправил на поле боя и против воли сделал зависимыми. Они уже слишком много потеряли. Свои личности и частично семью и друзей. – Теперь он вновь посмотрел на Маэль. – Подумай над моим предложением. У меня во дворце ты будешь в полной безопасности. – Прежде чем кто-то из нас успел что-либо сказать, он развернулся, открыл дверь и вышел.

– Поразительно, – нарушил тишину Эш. – Не знаю, встречался ли за всю историю военачальник, который бы беспокоился о солдатах противника. Вы ему доверяете или нам следует опасаться, что он еще раз передумает?

– Мне так не кажется, – заступилась я за Аарванда. – Он чувствует ответственность перед всем своим народом, – попыталась я объяснить Эшу то, в чем сама была уверена. Больше всего мне хотелось пойти вслед за Аарвандом, но это он держал меня на расстоянии. Невзирая на просьбу Маэль, князь явно обсудит эту проблему с леди Кайей. Сглотнув ком в горле, я набросилась на блинчики, которые Аделаиза поставила у меня перед носом.

– Он скоро успокоится, – тихо сказала мне повариха. – И поймет, почему ты ему ничего не рассказала.

Иногда она казалась мне немного жутковатой. Я избегала вопросительного взгляда Эша, прекрасно понимая, что позже он будет расспрашивать меня о несуществующих отношениях с князем демонов.

– Итак, как ты планируешь поступить? – Эйден сел за стол около Маэль и тоже моментально получил блинчик. – Здесь ты в безопасности, но нам понадобится целая куча этого вещества, причем на Керисе. Нужно тщательно взвесить его предложение.

– Первую партию я сделаю у нас дома, – ответила сестра. Она придвинула его тарелку к себе и забрала вилку у него из рук. – Все основные ингредиенты я смешала, и они готовы к следующему этапу. Теперь надо добавить те, что привез Эш. Магия нашего дома ускорит процесс их созревания. Но в незавершенном состоянии, в котором противоядие находится сейчас, его нельзя транспортировать. Максимум через неделю средство нужно протестировать. После этого я не против сделать следующую партию в Коралисе. Как-никак, места во дворце у Аарванда достаточно.

– Это твое окончательное решение? – спросил Эйден и стащил кусочек блина, пока она не слопала его полностью.

– Да. – Маэль вытерла мед в уголке его рта.

– Ладно, тогда я поговорю с Аарвандом, – к моему удивлению, необычно спокойным тоном произнес он. Наверное, это все мед.

– Регулюс горы свернет, чтобы помешать нам воспользоваться противоядием, если узнает о нем. Но тебе это и так известно.

– Тогда в качестве исключения тебе придется разрешить нам тебя защищать.

– Конечно, – улыбнулась ему она. – Правда, по сути, защищать вы будете не меня, а лекарство, а вот тебе придется все-таки взять меня и мою «фигню» на Керис.

– Я приношу тебе свои глубочайшие извинения. Я не должен был так говорить. – Он нежно поцеловал ее в губы передо мной, Эшем и Аделаизой и вышел из кухни.

– Отпраздновали великое примирение вчера ночью? – полюбопытствовала я.

– Так бы я это не назвала, но мы установили новую веху в наших отношениях.

– Кое в чем уступить никогда не плохо, – снова изрекла одну из своих мудростей Аделаиза. – Часто один шаг назад быстрее приводит нас к цели.

Я взялась за свой блинчик. Устроит ли мне допрос Аарванд? Останемся ли мы с ним вообще снова наедине? Все-таки причин для этого больше нет. Мысль об этом расстроила меня сильнее, чем предполагалось.

* * *

Вечер мы провели в лагере Конгрегации. Рыцари Ложи зарезали нескольких свиней и поймали парочку оленей. Сейчас они поджаривались на огромных кострах. Воздух наполнился запахом мяса, потрескиванием горящего огня и смехом множества людей вокруг. Аарванд и другие демоны ушли в Коралис. Я сидела, завернувшись в плед, перед одним из костров и смотрела на пламя. Кто-то сзади коснулся моего плеча.

– Можно нам сесть с тобой? – спросила Нэа. Около нее стояли Тарон и Тирза.

– А твои братья в курсе, что ты здесь? – Я и сама могла ответить на свой вопрос.

Нэа виновато помотала головой.

– Почему мы обязаны уходить всегда, когда начинается веселье? – У соседнего костра играла музыка и танцевали люди.

Я вздохнула:

– Без понятия. Видимо, твои братья решили, что будет вежливо уйти. – Я похлопала по бревну, на котором сидела. – Садитесь. Есть хотите?

Нэа просияла. Для нас четверых бревно оказалось чересчур коротким, поэтому Тарон сел рядом с Эшем.

– Тарон и Тирза близнецы, – объяснила ему я. – Они лучшие друзья Нэа, а Нэа – младшая сестра Калеба и Аарванда. И князь будет очень зол, когда обнаружит, что она не лежит в своей постели у него во дворце. Чем ты подкупила охранников, чтобы они пропустили вас через Источник?

– Один из стражников, у которых смена сегодня ночью, втюрился в Тирзу. Она построила ему глазки, и он нас пропустил.

Я ухмыльнулась.

– Кроме того, не думаю, что Аарванд вообще заметит наше отсутствие, он ведь договорился встретиться с Кайей. Привел ее на ужин. У них свидание.

Меня это ни капельки не интересовало. Он волен делать и позволять себе все, что ему захочется. В конце концов, я сама поступала так же. Тирза и Тарон напряженно смотрели на меня.

– Что? – спросила я. – Не говорите, что пришли сюда, только чтобы поставить меня в известность. Могли бы не терять времени.

– На самом деле мы пришли повеселиться. – Тирза вскочила и схватила за руку Нэа. Прежде чем я успела их остановить, они побежали к парням и девушкам у другого костра и влились в их компанию. Рыжая голова Нэа и синеволосая Тирзы в ритме танца мелькали в темноте. У них заняло всего несколько минут найти молоденьких ведьмаков, которые научили их правильным движениям. Парни не могли не заметить, что обе девчонки были демоницами, однако их это, кажется, не волновало. Нэа еще днем много с кем познакомилась. Эме везде водила ее с собой. Хотела, чтобы каждый в лагере точно знал, кто она такая.

– В кого ты превращаешься? – дружелюбно спросил у Тарона Эш. Он махнул одному из колдунов, который жарил свинину, чтобы тот принес порцию Тарону.

– Я келпи. – Тарон, поблагодарив, взял тарелку. – Честно говоря, мы сейчас должны быть в Тинтагеле, у нас выпускной год. Но с учетом обстоятельств Аарванд не мог отправить нас обратно. Поэтому теперь мы сражаемся в его армии. Впрочем, по большей части я присматриваю за Нэа и Тирзой. – Его белые, заплетенные в дреды волосы спускались по плечам, и, хотя он ел и общался с Эшем, точно так же не спускал с девочек глаз, как и я. Аарванд нас убьет, если с Нэа что-нибудь случится. Однако нам не о чем было беспокоиться. Им обеим не угрожала никакая опасность, а молодые колдуны наперегонки приносили демоницам вино или еду. Так как Эш и Тарон увлеклись разговором, я встала и прошлась по лагерю. Эйден и Маэль сидели у другого костра вместе с несколькими магами и колдунами. Эме найти нигде не удалось. Лоран и Констанс уже ушли, и неожиданно я почувствовала себя одиноко, несмотря на множество народа. Я посмотрела в сторону леса, но там царствовала непроницаемая мгла. Пока среди деревьев я не различила какое-то движение. Между стволами стоял темный силуэт. Сначала я вздрогнула, а потом узнала, кто это.

– Что ты здесь делаешь? – удивленно спросила я Аарванда, когда он подошел ко мне. Сердце заколотилось быстрее. Он выглядел разгневанным и наверняка сейчас начнет задавать мне вопросы.

– А ты как думаешь? Пришел забрать домой этого ребенка, которого нельзя даже на три секунды выпустить из виду. – Тогда разозлился он, вероятно, не на меня, а из-за того, что сорвалось свидание.

Я удержала его за руку:

– Оставь ее. Она уже не ребенок и просто веселится. Мы за ней приглядываем. Здесь ей ничего не грозит.

Он уставился на мои пальцы, а я почувствовала, как кожу начало покалывать. Аарванд был одет в одну лишь тонкую черную рубашку, и его мышцы напряглись. Я быстро отдернула руку.

– Извини.

– Тут собралось больше тысячи одаренных, которые специально пришли, чтобы вести войну против моего народа. Хватит и одного из них, которому вздумается испытать свою силу.

– Спасибо за веру в твоих союзников.

Он запустил руку в волосы.

– Ты знаешь, что я имею в виду, Вианна. Это не обязательно должно произойти намеренно. Просто шутка, а Нэа может серьезно пострадать.

– Но пострадать она может всегда. Каждый день. Нэа – обученный воин. Она сражается намного лучше, чем я. Дай ей еще чуть-чуть насладиться праздником. – Мне показалось, что он немного расслабился. – Разве ты не был на свидании? – аккуратно поинтересовалась я.

Нахмурив лоб, он опустил глаза на меня.

– Где я был?

– Нэа рассказала, что ты устроил Кайе ужин. – Я поежилась от смущения под его пристальным взглядом. – Хорошо прошло?

– Хорошо.

– Отлично. Не могу дождаться, когда отправлюсь в Коралис. В последний раз я слишком мало увидела. – Мой голос звучал неестественно высоко. – Надеюсь, Нэа проведет мне маленькую экскурсию.

– Это был просто ужин, Вианна, совершенно безобидный, – произнес Аарванд спокойным тоном. – Мы даже не оставались одни, с нами находились ее офицеры. Собственно, обычный рабочий ужин.

– О’кей.

– Моя сестра снова пыталась посеять раздор? – Говоря эти слова, князь ни мгновение не сводил с меня глаз. Его темная фигура буквально сливалась с лесом у него за спиной.

– Не хочешь пойти со мной к костру? – спросила я, чтобы ему не отвечать.

– И посидеть с тобой и Эшем?

– Вам было бы полезно познакомиться поближе, ты так не считаешь?

Он кивнул и дал мне знак идти вперед.

– Твои друзья – мои друзья, – пробормотал он наконец.

Мы возвращались к кострам, и от меня не укрылось, что празднующие ведьмы и колдуны отшатывались от него. Да и он в своем темном костюме выглядел более чем устрашающе. Черные волосы рассыпались по плечам, глаза сверкали.

– Мог бы смотреть чуточку дружелюбней, – тихо проговорила я. – Это твои союзники, уже забыл? Они вроде как не должны разбегаться от тебя с воплями, да?

Уголки его губ дрогнули.

– Ты никогда особенно меня не боялась.

– Я тебе просто этого не показывала.

Он положил мне руку на спину.

– Ты меня не боялась, – сказал он с уверенностью, которая звучала почти как желание.

Мы добрались до костра, возле которого до сих пор увлеченно болтали Эш и Тарон.

Когда последний заметил своего князя, лицо у него слегка побледнело.

– С Нэа и Тирзой все хорошо, – тем не менее твердым голосом произнес Тарон и указал на обеих девчонок, которые уже сидели с несколькими одаренными у другого костра. Кувшин с явно недетским напитком ходил по кругу. – Я за ними присматривал.

– Я вижу. – Аарванд поглядел сначала на своего юного подопечного, затем на Эша. – Поговорим об этом позже.

– Садись уже, – скомандовала ему я. – Поешь чего-нибудь и расслабься.

К моему удивлению, он без возражений так и сделал, а потом задумчиво посмотрел на огонь. Я передала ему стаканчик с подогретым пряным вином.

– Почему ты не рассказала мне о действии противоядия? – задал он вопрос через какое-то время. – Я думал… я надеялся, ты начнешь мне доверять.

– С тобой это никак не связано. Я пообещала Маэль ничего не говорить, пока она не разрешит. Это был ее секрет, и она хотела сама принять решение, когда будет готова. Конах погиб, и она винит в этом себя.

Аарванд кивнул:

– Он был хорошим человеком.

– Да. Не знаю, какая судьба хуже: его или Юри. Он годами прозябает в демонической форме в темнице у Регулюса.

– Мы отомстим за всех, кто несправедливо пострадал от рук верховного короля.

– Месть не должна быть нашей единственной движущей силой, – осторожно произнесла я.

Аарванд повернул голову в мою сторону и сверкнул своими почти золотыми глазами.

– Это не единственное, что мной движет, если ты вдруг так считаешь.

– Ты уверен?

Аарванд сделал глоток вина, не торопясь с ответом.

– Я долго был в ярости на Регулюса. Это правда. После смерти родителей я оказался недостаточно подготовлен к стоящей передо мной задаче. Ни к тому, чтобы унаследовать титул князя и управлять своей страной, ни к тому, чтобы прятать свою магию. Я понимаю, отец всегда думал, что у него еще есть время. Он позволил мне пробыть в Тинтагеле с друзьями намного дольше, чем был там сам. В ночь его смерти я тоже там находился. Мы сбежали из крепости и завалились в таверну. Пока мои родители боролись за жизнь, я развлекался с вином и парочкой сирен из деревни. – Он смущенно кашлянул. – Только через несколько часов советник отца смог найти меня и рассказать, что произошло.

– Ты был молод и делал именно то, чего желал для тебя отец.

– Наверное. Мама всегда намекала, каким буйным он сам был в юности. – Аарванд грустно улыбнулся.

Я толкнула его плечом:

– Вот видишь. Яблоко от яблоньки недалеко падает. – Мой взгляд упал на парочку ведьм, которые сидели перед одной из палаток и не сводили глаз с князя. – Не только в твоем мире есть сирены. Будь внимательнее.

Он даже не поднял головы.

– С тех пор я больше не позволял себе вольностей.

– Печально. Готова поспорить, твой папа был бы немного разочарован.

Аарванд весело и в то же время неверяще рассмеялся, а я обрадовалась, что сумела его немного приободрить.

– Я покажу тебе Коралис. – Он повернул голову так, что его губы коснулись моего уха. – Не дам сделать это никому другому. Даже своей сестре.

– А у нас будет на это время? – Мое участившееся сердцебиение наверняка сообщило ему, на какой ответ я надеялась.

– Раньше мы полагали, что сразу отправимся в Анапур с войсками Конгрегации и вызовем Регулюса на бой. Теперь же нам нужно сначала раздать противоядие. Любой другой вариант в нынешних обстоятельствах был бы неразумным. Поэтому да, у нас будет на это время.

– Главная проблема – напоить людей Регулюса лекарством, дальше, по словам Маэль, оно действует довольно быстро, – попыталась я вернуться на безопасную территорию.

– Об этом я уже думал.

– И нашел какое-то решение? – Я потянулась за его стаканчиком, и наши пальцы на миг соприкоснулись, когда он передал его мне. Теплое вино прогоняло холод из тела.

А когда я возвращала ему стакан, Аарванд обнял меня одной рукой и притянул к себе.

– Ты замерзла, – сказал он, не ответив на вопрос.

Я прижалась к нему.

– Мы просто обязаны это сделать. – Мой взгляд бродил по непринужденно празднующим мужчинам и женщинам. Кто из них выживет после этой войны? Мучил ли их страх или они его подавляли?

– Мы просто сделаем все, что будет необходимо. – Теперь его губы дотрагивались до моего виска. – Больше нет пути назад, Вианна. Ни для кого из нас.

Да, его больше нет. Я еще сильнее прильнула к нему, и он сжал меня крепче. Кончиками пальцев Аарванд рисовал узоры на моем боку, и если бы мы были одни, то я бы, наверное, забралась к нему на колени. При одной мысли об этом меня охватил жар. Я устала противиться этому влечению.

– Иди спать. Уже поздно, – прошептал он. – Прямо сейчас. – Его голос буквально вибрировал.

– Мне хочется посидеть еще. – Следующей фразой я явно раскрыла слишком многое: – С тобой.

– Ты с утра на ногах и определенно вымоталась. Дальше дни будут еще утомительнее. – Он отпустил меня и отстранился. – Проводить тебя до твоей комнаты? – напряженно спросил он.

– Не надо, – смущенно и в то же время пристыженно ответила я. – Сама найду дорогу. – О чем я только думала? Видимо, это вино. Он перевез Кайю из Цамореля. Она ждет его во дворце. Он пришел просто забрать сестру, а не чтобы со мной…

– Тогда увидимся завтра. – Аарванд наклонился ко мне. Провел губами по щеке. – Спокойной ночи.

Я не открывала глаза, пока чувствовала его прикосновение на коже. Большего мне от него не получить.

– Тебе тоже.

Потом встала, кивнула Эшу и Тарону и направилась к воротам. Прежде чем зайти, снова обернулась и увидела, как Аарванд велел Нэа и Тирзе идти за ним. Какая-то ведьма что-то ему сказала, и он улыбнулся мило, но отстраненно. А когда почувствовал мой взгляд, еще раз оглянулся, однако по выражению его лица уже нельзя было что-то понять.

* * *

В течение следующих нескольких дней мы с Эме помогали Маэль доделывать противоядие. Как и обещал Эйден, наш дом защищали, как будто это крепость, полная золота. В небе постоянно кружили драконы. По улицам скакали келпи. Между деревьями терпеливо ждали ведьмы, а из ручья периодически выныривала голова шелки.

Маэль это не мешало. Мы принесли из подвала все котелки, которые только нашли. Они кипели на плитах на кухне дома и в магазине. Призрачные руки помешивали зелья, когда мы слишком уставали или одна из нас просто засыпала стоя. Наши предки-ведьмы принимали свою высшую форму. Духи крайне редко материализовались так, чтобы им хватало сил удерживать предметы. Спали мы по очереди, а по вечерам больше не уезжали в шато, поскольку Маэль отказывалась даже на секунду выпускать из виду отвар, который под конец процесса требовалось высушивать до порошка. Тем не менее вчера одна партия сгорела и стала непригодной, а мы целую вечность выветривали из дома тошнотворную вонь. Что меня поражало, так это что Маэль сохраняла абсолютное спокойствие. Сама я едва не взрывалась от напряжения.

Сейчас я села за стол на кухне и уронила голову на руки, как вдруг в дверь постучали. Вот только я слишком устала, чтобы шевелиться. Уже почти пять дней без перерыва находилась на ногах.

– Хм, – пробурчал призрачный голос. – Гости.

– Они скоро сами уйдут, просто продолжай мешать, – утомленно распорядилась я. Мы раздали четкие инструкции и не хотели, чтобы нас беспокоили. Меня это устраивало. На приветственной вечеринке я наплевала на все свои благие намерения. К счастью, у Аарванда очень быстро остыла ко мне страсть.

Эме спустилась вниз по лестнице и открыла дверь. Вскоре после этого на кухне уже стояли Эйден, Аарванд, Эш и Калеб. Мило терся о ноги мужчин.

Выпрямившись, я потерла глаза, а потом ноющую спину. Эш подошел ко мне, сел рядом, взял меня за руку, а затем пристально всмотрелся в глаза. За годы в Гластонбери он так часто меня обследовал, что это до сих пор казалось мне естественным.

– Ты полностью истощена, – упрекнул он.

– Ничего такого, чего не вылечишь парой часов сна. – Я скорчила рожицу. – Тебе не нужно больше за меня переживать.

– Похоже, давно вошло в привычку, – усмехнулся он. – А Маэль, оказывается, настоящая рабовладелица.

– Ничего подобного, – заявила она, протискиваясь в дверной проем мимо парней. – Почему вы здесь? – Она пихнула двух наших двоюродных прабабушек, которые при виде такого количества мужчин забыли, что должны мешать отвар, а теперь обиженно втянулись в стену. Пролетая мимо, одна из них ущипнула Калеба за руку и одобрительно ухмыльнулась.

Аарванд покачал головой:

– Это была твоя бабушка?

– Нет. Бабуля умеет себя вести, когда материализуется. – Чего не происходило уже давно. Я повысила голос: – Чего не скажешь обо всех духах в этом доме. – С верхнего этажа в ответ раздалось подвывание и хихиканье.

– Просто игнорируйте их, – сказала Маэль. – Тогда они скоро успокоятся.

Кивнув, Аарванд обвел помещение внимательным взглядом. Максимум, что он увидит, – это кухня. Ну и ладно. В гостиной тоже было бы безопасно, если пойдут все. С другой стороны, он же больше не испытывал потребности оставаться со мной наедине.

Эйден прервал мои размышления:

– Передвижение войск Регулюса вызывает беспокойство. Альтаир официально примкнул к нему, и в данный момент войска Маскуна тоже маршируют к границе с Коралисом, – внезапно сбросил бомбу он.

Эме первой переварила новость.

– А что говорит по этому поводу Вега? Ведь так ее отец повернулся и против нее.