– Как я вас понимаю! – сказала Дельфина, поглаживая руку Мадлен.

— Ты был там?

— Да.

После долгой паузы старуха продолжала:

— Бог мой, почему ты никогда об этом не говорил?!

– Муж оставил у нас на чердаке целую кучу картонных коробок. Но я не могла туда лазить. Когда он умер, Жозефина поднялась и заглянула в них.

– Жозефина – это ваша дочь? – спросила Дельфина.

— А что я должен был тебе рассказывать? После «хрустальной ночи» в Лондоне решили, что могут спасти какое-то количество еврейских детей. Было понятно, что евреям не жить в Германии. Было понятно, что евреям вообще не жить. И тогда какой-то лорд — я до сих пор не знаю его имени — принял решение, точнее, провел решение о том, что некоторых еврейских детей нужно забрать из Германии, привезти в Великобританию и отдать там на усыновление. И так несколько тысяч еврейских детей из Германии, Австрии, Чехии были вывезены из рейха в Лондон и отданы там в семьи. И я был одним из них. Самое страшное, что я всю жизнь, по крайней мере до тех пор, пока не закончилась война, считал, что мама меня отдала потому, что я был капризным. Я вел себя плохо, часто кричал — и она отдала меня в чужую семью. Я долгие годы ненавидел ее, моего брата, мою сестру. Я ненавидел их всех. И только через много лет я узнал, что по программе этого транспорта из семьи могли забрать только одного ребенка. В моей семье выбрали меня — я был младшим. Я всю жизнь ненавидел их… Они, Вилли, сгорели в Освенциме… «За милость твою и любовь, за милость твою и любовь…» Вот так, Вилли…

– Да.

Густав молча плакал, Вилли сидел словно окаменевший.

– И она нашла там что-то интересное?

— Теперь я понимаю, откуда ты так хорошо знаешь английский язык.

— Да, — ответил уже спокойно Густав, — меня усыновили замечательные люди. Они дали мне все, что дают родному ребенку.

– Да нет. Она мне сказала, что в них главным образом бухгалтерские книги и прочие документы нашей пиццерии. Но надо бы поискать получше, она ведь только заглянула туда наскоро, да и ушла. Может, он оставил какое-то объяснение или еще одну книгу.

— А как ты оказался в Швейцарии?

— Совсем другая история. Учился в Европе, в Цюрихе. А дальше ты знаешь, как это обычно происходит. Однажды к тебе приходит средних лет мужчина или женщина, напоминает тебе, что ты подданный ее величества, и предлагает послужить на благо британской короны. Так же было у меня. Из Гершома я стал Густавом. Хотя, честно говоря, не знаю, почему ты задаешь эти вопросы? В моем личном деле все это наверняка есть.

– Верно! Хорошо бы все это просмотреть, – подтвердил Фредерик и удалился, якобы в туалет. На самом деле он решил оставить Дельфину наедине с Мадлен, так как догадывался, что сейчас девушка заговорит с ней об издании романа. Он побродил по дому, заглянул в спальню. И заметил там пару мужских носков, наверняка принадлежавших Анри. Фредерик подумал: «Интересно, будет ли какая-нибудь женщина хранить мои носки после того, как я умру?» С минуту он разглядывал их, и в его воображении родился образ Пика. Он походил на Бартлби, героя Мелвилла[17]. Этот скромный переписчик упорно избегал активного участия в жизни и без конца твердил о том, что предпочитает ничего не делать. Он стал символом неприятия реальной действительности. Фредерику всегда нравилась эта личность, отринувшая социальные контакты, – она-то и вдохновила его на создание «Ванны». Вот и о Пике можно было сказать то же самое. В его поведении угадывался отказ от мира людей, словно его влекло к царству тьмы, к бегству от эпохи, где каждый жадно стремится к свету.

Вилли прошелся по комнате.

Часть четвертая

— Да, есть, — подтвердил он, — но я никогда не вникал и не задумывался.

1

Густав, который к этому времени уже совсем успокоился, сел напротив Вилли и положил руки на стол.

— В общем, ты понимаешь, что некоторые истории я воспринимаю очень лично, особенно все то, что касается уничтожения евреев. Поэтому не удивляйся моей реакции. Впрочем, волноваться ты тоже не должен. Это никак не влияет на мою работу.

По коридорам издательского дома уже пронесся слушок о неведомом шедевре. Дельфина сразу поняла, что сейчас нужно говорить о найденной книге как можно меньше, – таким образом вокруг нее удастся создать атмосферу тайны, которая быстро обрастет совсем уж невероятными подробностями. Дельфину расспрашивали, о чем этот роман, но она отвечала коротко: автор – умерший писатель-бретонец. Некоторые фразы обладают свойством прерывать нежелательный разговор.

— Я не волнуюсь, знаю тебя давно. Просто удивлен. Мне, наверное, тяжело понять кого-то, кто считает своими родителями чужих людей, а потом оказывается, что его родные совсем не были плохими и любили его.

2

— Вилли, этот парень — русский, который еврей. Ты должен знать и понимать: я выполню многое, но не все. Есть вещи, через которые я переступить не смогу.

Вилли улыбнулся:

— Не переживай. Мы все прояснили, ненужное тебе поручать не будут. А теперь давай-ка сделаем пару глотков чего покрепче.

Фредерик делал вид, что ревнует: «Ты теперь занята одним только Пиком. А моя постель тебя больше не интересует?» Дельфина утешала его – когда словами, когда телом. Она одевалась так, как он желал, – чтобы он раздевал ее так, как желала она. Их взаимное влечение не нуждалось в искусственных ухищрениях, чтобы сохранять свой накал, и физическая любовь по-прежнему являла собой самую сладостную из бесед. С первой их встречи время бежало все быстрее, в этом ускорении минуты мелькали так, что некогда было вздохнуть, а усталость казалась недостижимым горизонтом. Случались и другие мгновения – когда нужно было облекать чувства в какие-то слова. Ревность Фредерика к Анри Пику часто проявлялась в нелепых капризах. Дельфину раздражали эти ребяческие выходки ее друга. Видимо, от чересчур усердного писательства человек впадает в детство. Когда Фредерик изображал непонятого гения, у нее прямо руки чесались встряхнуть его как следует. На самом же деле Дельфине были даже приятны эти страхи. Она чувствовала, что нужна этому человеку, а его слабости… это ведь не врожденные пороки, а скорее легкие, вполне извинительные недостатки! Фредерик только притворялся хрупким и беспомощным; за его метаниями скрывалась немалая сила. И для того, чтобы писать, он нуждался в обоих этих противоречивых качествах. Он чувствовал себя потерянным и угнетенным, но его сердце питалось вполне реальным честолюбием. И еще одна интересная деталь: Фредерик ненавидел назначенные встречи. Ничто так не угнетало его, как необходимость повидаться с кем-то по делу, ведь для этого нужно идти в кафе, вступать в диалог. Он находил идиотским сам этот способ общения, когда человеческие существа сходятся в условленном месте, дабы за час или два обговорить какие-то проблемы. Он предпочитал беседовать с городом, иными словами – ходить. Отработав первую половину дня за письменным столом, он бродил по улицам, стараясь объять взглядом все окружающее, особенно женщин. Когда ему попадался какой-нибудь книжный магазин, его охватывала острая горечь. Он входил, осматривал это про́клятое место, наводящее уныние на любого, кто пишет и публикует романы, и сознательно растравлял себя, ища глазами «Ванну». Разумеется, его книги давно уже нигде не было, но ведь могло так случиться, что хозяин магазина забыл вернуть ее издателю или предпочел оставить на полке? Фредерик просто искал доказательство ее существования, терзаясь сомнениями: вправду ли она была опубликована? И чтобы убедиться в этом, ему понадобилась жестокая пощечина реальности. Однажды он повстречал на улице свою бывшую подружку Агату. Они расстались пять лет назад – целая вечность! Увидев ее вновь, он мысленно вернулся в ту пору, когда был совсем другим человеком. Агата знала Фредерика незавершенного – нечто вроде черновика. С тех пор она стала еще красивее, как будто рядом с ним ей невозможно было расцвести в полную силу. Их разрыв не стал драмой – скорее, он совершился «по обоюдному желанию»; эта холодная формулировка означает негласный договор между партнерами, подразумевающий в конечном счете констатацию взаимного охлаждения. Они неплохо ладили между собой, но, расставшись, больше никогда уже не встречались. Перестали звонить друг другу, обмениваться новостями. Им не о чем было говорить. Они любили, потом перестали любить, вот и все. А теперь им неизбежно предстояло затронуть настоящее. «Ну, что ты поделываешь?» – спросила Агата. Фредерику очень хотелось ответить: «Ничего», но все-таки он не удержался и небрежно сказал, что работает над вторым романом. Агата встрепенулась: «Вот как? Значит, у тебя уже вышла одна книга?» Казалось, она была рада услышать, что он осуществил свою мечту; ей и в голову не приходило, как больно его ранили эти слова. Если уж эта женщина, которую он так любил, с которой прожил почти три года и даже теперь отчетливо помнил запах ее подмышек, не знала о выходе «Ванны», значит его постиг сокрушительный провал. Он пробормотал, что очень рад этой неожиданной встрече, торопливо попрощался и ушел, не задав Агате ни единого вопроса. А она подумала: надо же, совсем не изменился, по-прежнему воображает, что он пуп земли. Ей было невдомек, что он обижен. Но эта обида имела особый характер – чисто нарциссический; она затронула самую заветную струну его души. В каком-то смысле Фредерик отказывал Агате в праве не знать, что он опубликовал роман. И важность, которую он придавал этому факту, настолько ошарашила его самого, что он предпочел оборвать разговор. Потом ему все же захотелось догнать ее. К счастью, АГлава 34

гата шла медленно, – хоть в этом-то она не изменилась. Была у нее такая привычка – ходить неторопливо, как некоторые читают книгу, не пропуская ни строчки. Нагнав девушку, он несколько секунд шагал рядом, поглядывая на нее со стороны, прежде чем окликнуть. Агата испуганно вздрогнула: «Ой, как ты меня напугал!» – «Ну извини, я просто вдруг подумал, что мы слишком быстро расстались. Ты ничего не рассказала о себе. Хочешь, давай сядем где-нибудь и выпьем кофе?»

Гостиница. Цюрих

3

Мерно жужжал вентилятор над потолком, шторы на окнах были плотно задернуты. Роман и Ульрике сидели друг напротив друга, почти упираясь коленями.

Роман:

Мадлен все-таки трудно было смириться с мыслью, что муж скрывал от нее свою страсть к сочинительству. Его прошлое приняло совсем иную окраску, – так меняется портрет или пейзаж, стоит взглянуть на них под другим углом. Ей было не по себе, она даже подумывала: не пойти ли на обман? Ведь можно объявить: она, мол, знала о том, что Анри пишет книгу. И кто бы посмел это опровергнуть?! Хотя нет, так поступать негоже. Она обязана с уважением отнестись к его молчанию. Но почему, почему же он молчал? Эта рукопись вырыла целую пропасть между ними. Мадлен понимала, что такую книгу за пару недель не напишешь, это должно было занять месяцы, а то и годы. Значит, он изо дня в день жил с этой историей в голове. И по вечерам, когда они лежали в их общей супружеской постели, тоже, наверно, думал о своем романе. А с ней, с Мадлен, он обсуждал только их общие, повседневные проблемы с клиентами или поставщиками. Ее мучил и другой вопрос: неужели Анри и впрямь желал издать свой роман? Ведь принес же он его в библиотеку, вместо того чтобы взять да выбросить. Значит, надеялся, что книгу прочтут… но в этом Мадлен не была уверена. Откуда ей знать, чего он хотел или не хотел? Все теперь покрыто мраком неизвестности. В какой-то момент она подумала, что издание книги поможет хоть отчасти воскресить мужа. А это главное. О нем заговорят, и он снова будет все равно что живой. В этом ведь и состоит задача творческих личностей – бороться со смертью, создавая произведения искусства. И потом… вдруг это только начало? Вдруг в жизни ее Анри откроются еще какие-то свершения? Не исключено, что он был одним из тех людей, чья значимость обнаруживается только после смерти. С тех пор как он умер, она ни разу не поднималась на чердак. Анри сваливал туда картонные коробки и прочий хлам, копившийся годами. Она даже не знала точно, что там хранилось. А Жозефина в последний приезд лишь мельком заглянула на чердак. Нет, нужно поискать как следует, может, она там найдет еще один роман? Но подняться наверх было сложно, пришлось бы вставать на табурет, а у нее не хватит на это сил. И Мадлен подумала: его это, наверно, устраивало, он мог хранить на чердаке все, что хотел, зная, что я туда не доберусь. Значит, ей нужна помощь Жозефины. Заодно она наконец расскажет дочери о романе, написанном ее отцом. До сих пор Мадлен не решалась заговорить с ней об этом. Они вообще нечасто беседовали, но такой сенсационной новостью ей, конечно, следовало поделиться раньше. А причина ее молчания была проста: история с романом позволила Мадлен измыслить новые отношения с мужем, отношения, связывающие только их двоих, и она не хотела приобщать к ним дочь. Однако нельзя же было вечно держать ее в неведении, ведь книга скоро выйдет из печати. Жозефина наверняка отреагирует, как и она сама, иными словами, тоже придет в изумление. А этого Мадлен побаивалась еще по одной причине: реакции дочери ее утомляли.

— Понимаешь, правильнее сказать, что я ничего не понимаю. Меня не били, не издевались, но ощущение было, что меня держат за преступника.

— Я хорошо знаю такую систему еще со времен ГДР. Психологическая пытка похуже физической.

4

— Да, но что они хотели от меня? Я предполагаю, что архивы — это какая-то бомба, так они боятся, что их кто-то увидит. Ну да ладно. Что тебе сказал твой репортер? Сможет он нам помочь? Нам послезавтра улетать.

— Он старый лис. Помочь он может, но нам обойдется это очень дорого. Я даже не знаю, сможем ли мы это оплатить.

С момента развода Жозефина, в свои пятьдесят с лишним лет, пребывала в безнадежном отчаянии. Она не могла произнести и двух фраз подряд, не всхлипывая. Несколько лет назад от нее ушли – почти одновременно – обе дочери и муж. Дочери – потому что решили жить своей жизнью, а муж – потому что решил пожить без нее. И вот, отдав им всю себя, во имя их счастья, как ей казалось, она вдруг очутилась в полном одиночестве. Последствия этого эмоционального шока вылились в депрессию, временами перераставшую в агрессию. Грустно было видеть, как эта женщина, которую всегда отличали веселая непосредственность и энергия, погрузилась в глубокую меланхолию. Это состояние могло бы стать преходящим, поправимым, но Жозефина не могла с ним справиться: боль все крепла, все прочнее внедрялась в сердце, разрушала тело, накладывала горькие морщины на лицо. К счастью, Жозефина любила свою работу. Она держала магазин женского белья и проводила в нем все дни напролет, словно в коконе, защищавшем ее от безжалостного внешнего мира. Ее дочери переселились в Берлин и открыли там ресторан; Жозефина изредка навещала их. Бродя по этому городу, современному и вместе с тем еще не залечившему раны прошлого, она поняла, что с потерями можно сладить, не стараясь забыть их, а, наоборот, принимая как данность, и что можно построить счастье даже на былых страданиях. Увы, такое легче сказать, чем сделать, а людям на это отпущено гораздо меньше времени, чем городам. Жозефина часто говорила с дочерьми по телефону, но это ее не утешало: она хотела видеть их. Время от времени ей звонил бывший муж, спрашивал, как она живет, но это звучало так же принужденно, как обслуживание покупателя после оплаты товара, только здесь речь шла о супружеском разрыве. Он приуменьшал счастье своей новой жизни, тогда как на самом деле был абсолютно счастлив без нее. Разумеется, ему было неприятно вспоминать о пепелище, которое он оставил после себя, но у каждого человека наступает тот критический возраст, когда ему кажется, что для удовольствий осталось слишком мало времени и нужно поскорей наверстать упущенное. Их телефонные беседы случались все реже и реже, а потом и вовсе сошли на нет. Жозефина уже много месяцев не говорила с Марком. Теперь она даже запретила себе произносить вслух его имя – не хотела, чтобы оно звучало в ее устах; это была хоть и крошечная, но все же победа над собственным телом. Увы, он постоянно занимал ее мысли. И сам Марк, и Ренн, где они жили и где он теперь жил с новой пассией. Мужчина, бросивший жену, обязан проявить хоть такую деликатность – переехать подальше. Жозефина считала этот город союзником Марка в ее семейной трагедии. География всегда переходит на сторону победителей, и Жозефина смертельно боялась встретить на улице бывшего мужа, стать невольной свидетельницей его счастья, а потому не выходила за пределы своего квартала – столицы ее горя. К этому добавилась еще и смерть отца. Не сказать чтоб их связывала такая уж близость: Анри был скуповат на ласку. Но он всегда находился рядом, готовый помочь и защитить. В детстве она могла часами сидеть в ресторане, наблюдая, как он готовит пиццы. Он даже сотворил одну, шоколадную, специально для дочери и назвал ее «Жозефина». Девочку завораживала храбрость отца: как это он в одиночку сражается с такой огромной плитой?! И Анри нравилось чувствовать на себе восхищенный взгляд дочери. До чего же легко быть героем в детских глазах! Жозефина часто вспоминала о тех годах, канувших в прошлое: никогда в жизни она больше не войдет ни в одну пиццерию. Ей было приятно, что дочери пекут в своем ресторане бретонские блины для немцев: они как бы подхватили и понесли дальше семейное знамя. Но что оставалось теперь ей самой? Потеря отца лишь усилила боль от обманутой любви. Будь он жив, она прижалась бы к его плечу, и ей стало бы легче. Его сильное тело было надежной защитой от всех бед на свете. Иногда отец приходил к Жозефине в снах, казавшихся почти реальными, вот только он никогда не говорил с ней во время этих ночных появлений. Просто присутствовал в ее сонных грезах, точно так же, как при жизни – в своем успокаивающем молчании. Жозефина ценила в нем эту черту: он не снисходил до осуждения людей. То есть, может, он и думал о ком-то плохо, но не желал попусту тратить на это слова. Другие могли считать Анри угрюмым молчальником, но для нее он был кем-то вроде мудреца, взирающего на мир со стороны. И вот его не стало. Теперь он разлагался на кладбище Крозона. Как и она сама. Она была жива, но смысл ее жизни тоже умер: Марк ее отверг. Мадлен, конеч— Дорого — это сколько? Тысяча? Две тысячи?

но, огорчил их разрыв, но она не понимала, почему дочь никак не может утешиться. Родившись в бедной, скромной семье и пережив войну, она считала всякие слезливые переживания «современными выдумками». Чем оплакивать измену мужа, надо взять да и наладить новую жизнь. Эти слова приводили Жозефину в ужас. Что плохого она сделала в прежней жизни, если от нее требуют «наладить новую»? С недавних пор она стала посещать близлежащую церковь; религия приносила ей хоть какое-то утешение. По правде говоря, ее привлекала не столько вера в Бога, сколько атмосфера храма. Это было место, неподвластное времени, защищенное от превратностей судьбы. И Жозефина верила не так в самого Бога, как в Его дом. Дочерей беспокоила эта перемена, несовместимая с былым здоровым оптимизмом матери. Они звонили ей из Берлина, уговаривали чаще бывать на людях, вести активный образ жизни, но Жозефина не могла побороть уныние. Почему ее близкие непременно хотят, чтобы она взбодрилась? Человек имеет право страдать от горестей любви. Однако она все же решила порадовать своих подруг и приняла несколько приглашений на свидание. Но всякий раз это было омерзительно. Один из ухажеров, отвозя ее домой на машине, запустил руку ей между ног, неуклюже пытаясь нащупать клитор. И хоть бы для начала поцеловал, так нет, решил обойтись без церемоний! Изумленная такой наглостью – иначе не назовешь, – она резко оттолкнула его. Но он ни капельки не смутился и стал нашептывать ей на ухо самые что ни на есть гнусные сальности, надеясь возбудить хоть этим. И тут Жозефина расхохоталась от всей души. Для нее самой это стало полной неожиданностью, но какой приятной неожиданностью, – давненько она так не веселилась. И, выходя из машины, все еще заливалась смехом. Ее ухажер наверняка клял себя за излишнюю поспешность: зря он взялся щупать ее в первый же вечер, хотя и вычитал где-то, что женщины это обожают.

— Да нет, дорогой, ты не знаешь тарифов в таких делах. Дорого будет. У него какая-то тетушка работает в Берне, в архиве. Она теоретически может снять нам копии. Он такое проворачивал уже не один раз… Для меня.

5

— Да, но это противозаконно. Мы можем попасть в еще большие неприятности. А кстати, что он тебе искал, это интересно?

По дороге к матери Жозефина размышляла над ее словами: «Ты должна срочно ко мне приехать!» Мадлен не захотела объясняться по телефону, лишь коротко сказала, что ничего страшного не произошло. Такое случалось крайне редко, – Мадлен никогда ни о чем не просила дочь, они вообще разговаривали нечасто. Это был наилучший способ избежать разногласий или стычек. Молчание – вот самое надежное средство от раздоров. Мадлен утомляли причитания дочери, а Жозефине так хотелось, чтобы мать хоть как-то проявила свою любовь к ней – обняла, например. Внешняя холодность старшей из них вовсе не говорила о равнодушии, здесь сказывался возраст. Любви меньше не становилось, ее только выказывали не так щедро.

— Старая история. В неприятности попасть можем легко. Но за десять штук мы увидим архивы Гесса. Пленку он перешлет почтой. Легко и безопасно. Гарантирую.



— Десять?!

Приезжая в Крозон, Жозефина спала в своей бывшей детской. И всякий раз ее одолевали воспоминания: она снова видела себя хитрющей девчонкой, ершистым подростком или соблазнительной девушкой. Все эти Жозефины проходили перед ее мысленным взором, как на смотринах. А в доме ровно ничего не менялось. И сама Мадлен выглядела по-прежнему – женщиной без возраста. Вот и сегодня все было как всегда.

— И учти — пять я уже заплатила. Как аванс. Только вот что, Роман… Твой толстяк никуда не делся.



— В смысле?

Жозефина чмокнула мать в щеку и с места в карьер спросила: что за срочные дела такие? Но та ответила не сразу – сперва приготовила чай, потом неторопливо уселась и, наконец, сказала:

— В простом смысле. Думаешь, тебя покормили, заплатили и отпустили?

– Я узнала кое-что новое о твоем отце.

— Так и есть.

– О господи! Только не говори мне, что у него объявился внебрачный ребенок.

— Рома, ты наивней, чем я думала. Они уже наверняка сидят у гостиницы в машине, покуривают свои сигаретки и ждут, пока ты поедешь за Гессом.

– Да нет, вовсе нет.

— Следить будут? Это ведь Швейцария, не Лондон.

– А что же тогда?

— Конечно, будут. Это намного эффективней, чем кормить тебя жареной свининой. Поездят за нами, посмотрят, куда и к кому. Потом напишут отчет, как русский агент вынюхивал гостайну.

– Выяснилось, что он написал роман.

— Я не агент! — вскинулся Роман.

– Папа… роман? Ерунда какая-то!

— А это никакой роли не играет. Им важно поймать русский след. Доложат своим, а копия уйдет в Берлин. Или того дальше — в Лондон.

– И тем не менее это правда. Я его прочитала.

— Эти шпионские игры глупость. Почему Швейцария будет докладывать что-то Берлину? Это независимое государство.

– Да он никогда ничего не писал. Даже на поздравительных открытках я всегда видела только твой почерк. И на всех других тоже. И ты хочешь меня уверить, что он написал целый роман?!

Ульрике громко рассмеялась, хлопая себя руками по ногам с мужской силой. Роман удивленно смотрел на нее. Ульрике осторожно промокнула легко накрашенные глаза.

– Говорю тебе: это правда.

— Так было всегда, Роман. Швейцария, конечно, имеет свою разведку, полицию, контрразведку. Но все это подчиненные структуры. Немцам подчиненные. Они никогда и ничего не делают без ведома немецких коллег. А те — без ведома американских.

– Ну, все ясно, знаю я этот метод. Ты считаешь, что я в глубокой депрессии, и говоришь незнамо что, лишь бы встряхнуть меня как следует. Я читала об этом в одной статье; «мифотерапия», вот как это называется.

– …

Ульрике замолчала на мгновение, посмотрела уже без улыбки на Романа.

– Я только не пойму, чем тебе-то мешает, что я все вижу в черном цвете? Запомни наконец, что это моя жизнь, и только моя. Ты вот у нас всегда такая веселая, все тебя обожают за твой распрекрасный характер. Ну и слава богу, а я на тебя не похожа, уж извини! Да, я слабая, пугливая, мрачная личность.

— Собирайся, идем. Через пять минут на улице убедишься, что я права. И не спрашивай про Штази больше…



Глава 35

Вместо ответа Мадлен поднялась, взяла рукопись и протянула ее дочери.

Слежка

– Ну, ты закончила свое представление? Вот он, этот роман.

Поток машин был не очень большой, и Роман спокойно рассматривал из окна такси город. Ульрике повернула к нему голову.

– И… что же это? Поваренная книга?

— Ты уверен, что эти архивы стоят таких денег? Мы друзья, но я не работаю бесплатно.

– Нет, именно роман. История любви.

— Если они так прячут, то уверен, что эти архивы стоят того, чтобы их искать. Я продам историю «Бильду» и заплачу тебе.

– История… любви?

– Да. И теперь ее хотят издать.

Ульрике тронула его за плечо.

– Что-о-о?

– Издать. Подробности я тебе расскажу попозже.

— Еще раз вспомнишь про эту собаку Шпрингера, я улечу домой.

– …

— Подожди, какую собаку?

– А сейчас я хочу, чтобы ты поднялась на чердак. Ты уже мельком заглядывала туда, но ничего не искала, а теперь, если покопаешься как следует, может, там и найдется еще что-нибудь эдакое….

— «Бильд». «Бильд», Роман.



Водитель такси кивнул куда-то в сторону. Роман непонимающе глянул на него. Таксист удивленно помахал рукой:

Жозефина не ответила, она как завороженная глядела на первую страницу рукописи. Сверху было написано имя ее отца – Анри Пик. А посредине – название:

— Вы не ждете никого в гости? За нами уже минут десять едет машина, хорошо знаю номера — это полиция.

Последние часы любовного романа

— Полиция? Ну понятно, меня выпустили, чтобы посмотреть, куда я пойду и с кем встречусь, так ты говорила? — он повернулся к Ульрике.

6

Ульрике кивнула.

Жозефина долго сидела в немом изумлении, разрываясь между неверием и испугом. Мадлен поняла, что поиски на чердаке начнутся не скоро, – дочь уже погрузилась в чтение первых страниц романа. И это притом, что она вообще читала книги очень редко, а точнее, никогда. Она предпочитала женские глянцевые журналы или желтую прессу. Последним серьезным произведением, которое она удостоила своим вниманием, была книга Валери Триервейлер «Благодарю за этот миг»[18]. Вот этот сюжет был ей очень близок! Она жадно читала исповедь несчастной отвергнутой женщины о том, как та боролась с несправедливой судьбой. Ах, если бы она, Жозефина, могла написать такую же книгу о Марке!.. Жаль, что это ничтожество никого не интересует. Конечно, она считала, что бывшая подруга президента Франсуа Олланда зашла слишком далеко, но эта женщина не заботилась о том, что́ о ней подумают. Рассказ о своих страданиях, как бы он ни походил на месть, стал для нее важнее собственного имиджа. Она была камикадзе любви и предпочла спалить все дотла, вместе со своим прошлым. Только такое острое горе может сподвигнуть женщину на эту предельную откровенность, и Жозефина всем сердцем сочувствовала ей. Она и сама временами переходила эту опасную границу в беседах со своими подругами, надоедая им непрестанными жалобами и интимными излияниями. Такие бурные чувства невольно ведут к искажению действительности, и ненавидимый мужчина становится черным злодеем, монстром, чья жестокость соразмерна лишь с отчаянием покинутой женщины; он существует для нее лишь таким, каким она его описала или представила себе.

— Мы не должны встречаться с Симоном, еще и сами попадем в переплет. Представь, если они узнают, за какие услуги мы ему заплатили такой гигантский аванс.



Роман внимательно рассматривал машину, следующую за ними. Она ничем не отличалась от обыкновенных такси, которых в этом районе города всегда полным-полно.

Итак, Жозефина увлеченно читала книгу. Она не узнавала в ней голос своего отца, но могла ли она вообразить, что он вообще способен был написать книгу?! Нет. И, однако, то, что она сейчас ощущала, было отзвуком другого чувства, которое ей трудно было определить точно. При жизни отца ей часто казалось, что она не может проникнуть в его мысли. Он казался ей каким-то загадочным, и это ощущение усилилось за последние годы, после того как он вышел на пенсию. Он мог часами сидеть, глядя на море, словно что-то замкнулось в нем. В конце дня он шел в кафе, сидел там за кружкой пива в компании завсегдатаев, но никогда не выглядел пьяным. Всякий раз, как он встречал на улице знакомого, Жозефина замечала, что они особо и не разговаривают – так, перебрасываются какими-то невнятными словами; она была уверена, что эти посиделки в кафе главным образом помогали отцу развеивать скуку. Но теперь ей казалось, что за его умолчаниями и стремлением напрочь отгородиться от мира скрывалась, быть может, поэтическая натура.

Глава 36



Февраль 1947 года. Ставка Сталина

Жозефина сказала, что эта история напоминает ей фильм Клинта Иствуда «Мосты округа Мэдисон».

Сталин был в отличном расположении духа. Все шло очень хорошо — война выиграна, союзники поняли всю мощь и силу Советского Союза. Осталось завершить несколько дел, которые пока не давали спокойно наслаждаться ролью победителя.

– Чей фильм? Какого еще округа? – удивилась ее мать.

– Ладно, не важно…

Сталин стоял у стены, на которой расположилась гигантская карта Европы. В правой руке он держал трубку, указательным пальцем левой руки провел одному ему понятную линию от Берлина куда-то на север. В том месте, где начиналась Англия, движение пальца остановилось. Сталин на секунду замер, потом повернулся и подошел к столу. Нажал кнопку вызова секретаря.

– Так ты слазишь на чердак?

В кабинет быстрым шагом вошел молодой полковник в морской форме. Не доходя до Сталина двух метров, военный остановился.

– Да.

В руках секретарь держал блокнот и карандаш. Он слегка наклонил голову вперед, поднял блокнот и замер, ожидая слов Верховного.

– Ну давай поднимайся.

— Фитин тут?

– Я прямо опомниться не могу от всего этого.

— Товарищ Сталин, он ожидает в приемной.

– Да и я тоже.

— Пусть заходит… И закройте все входы и выходы, Лаврентий ничего не должен знать.

– Вот так живешь и не знаешь, что у людей на уме, особенно у мужчин, – вздохнула Жозефина, не в силах забыть хотя бы на пару минут о собственной несчастной судьбе.

Сталин вернулся к своему столу и прикурил трубку, которую держал в руке. В кабинет зашел Павел Фитин. Подтянутый и энергичный, он ровным шагом приблизился к столу, держа ровно спину и почти не сгибая ноги в коленях.



— Товарищ Сталин…

Наконец она встала и пошла за скамеечкой, без которой нельзя было подняться на чердак. Встав на нее, она откинула люк и с трудом, согнувшись в три погибели, забралась в этот пыльный закуток дома. Первым делом ей бросилась в глаза деревянная лошадка с гнутыми полозьями, на которой она качалась в детстве. А вот и ее школьный письменный столик. Она и забыла, что родители заботливо сохранили все, относившееся к прошлому. Выбрасывать старую рухлядь было не в их характере. Жозефина нашла всех своих кукол, отличавшихся общей странностью: на них не было никакой одежды, одни только трусики. «С ума сойти, неужели я уже тогда увлекалась нижним бельем?» – подумала Жозефина. Чуть дальше она обнаружила целую стопку кухонных фартуков отца. Вся его трудовая жизнь воплотилась в этих лоскутах материи. А вот и картонки, о которых говорила мать. Она открыла первую попавшуюся и уже через несколько секунд сделала потрясающее открытие.

Сталин движением руки прервал его.

— Садитесь.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Часть пятая

Фитин, молодой еще человек, держа спину все так же прямо, сел на стул, на самый его краешек. Слегка наклонившись вперед, положил руки на приставной столик и посмотрел на Сталина.

1

Сталин сделал несколько затяжек из трубки, исподлобья внимательно рассматривая молодого Фитина. Он помнил тот разговор у себя в кабинете, перед самым началом войны, когда Фитин, тогда в другой должности, докладывал ему о деле Рудольфа Гесса.

Дельфина разъясняла суть проекта торговым представителям издательства «Грассе». Этим мужчинам и женщинам предстояло объехать Францию и сообщить книготорговцам о скором выходе в свет книги с такой загадочной судьбой. Для молодой издательницы эта первая публичная презентация была наиважнейшим тестом: ее коллеги еще не читали роман, и ей было интересно, как они отреагируют на происхождение рукописи. Она попросила директора издательства Оливье Норá дать ей немного больше времени, чем обычно, чтобы как можно подробнее рассказать историю романа. Именно этот «роман романа» должен был произвести нужный эффект. И директор, конечно, охотно разрешил; он так же, как Дельфина, пришел в восторг от этого проекта. Несколько раз он изумленно переспрашивал: «Значит, ты была в отпуске у родителей и обнаружила там библиотеку отвергнутых книг? Фантастика!..» Обычно этот в высшей степени элегантный господин держался невозмутимо, как английский лорд, но тут он изменил себе – сидел, потирая руки с простодушной радостью мальчишки, выигравшего в шарики у приятелей.

— Вы сейчас в самом центре Германии. Как там?



Сталин, прищурившись, разглядывал Фитина.

Дельфина сияла от счастья: наконец-то она могла представить роман Пика на суд коллег. В тот день она надела туфли на высоких каблуках, так что ее было видно отовсюду, – казалось, будто она парит над залом. Дельфина говорила с мягкой, но непреклонной уверенностью человека, абсолютно убежденного в том, что открыл миру редкостного автора, который скрывался за личностью покойного владельца пиццерии. Собравшиеся, не колеблясь, решили поддержать продвижение книги; было решено организовать невиданную по размаху рекламную кампанию, какой не удостаивался еще ни один первый роман. «Мы все в нашем издательстве твердо верим в успех!» – объявил Оливье Нора. Один из распространителей сообщил, что знает о существовании этой библиотеки в Бретани: ему довелось прочесть о ней в какой-то статье, только это было очень давно. Сабина Рише, ведавшая распространением книг в районе Турени, страстная любительница американской литературы, напомнила присутствующим о романе Ричарда Бротигана, который натолкнул его на мысль о создании библиотеки. Она обожала эту книгу-эпопею, нечто вроде road book[19], повествующую о том, как попасть в Мексику; ее сюжет позволил автору иронически описать Калифорнию 1960-х годов. Жан-Поль Энтховен[20], писатель и сотрудник «Грассе», начал расточать похвалы эрудиции Сабины. Та залилась краской смущения.

— Товарищ Сталин, у нас все нормально — наши люди работают. Мы вам докладывали, что наша сеть очень успешно работает и у нас, и в западной зоне.

— Да, я знаю. Я помню.



— Провалов нет, но, честно сказать, время сейчас не такое острое, как в войну.

Дельфине никогда еще не приходилось участвовать в такой презентации. Чаще всего, на этих собраниях царила скучная школьная атмосфера, где каждый прилежно записывал какие-нибудь сведения о планируемой книге. Но на сей раз все было совершенно иначе. Ее засыпали вопросами. Какой-то человек в узком, не по фигуре, костюме спросил:

— Да, это правда. Когда видели Гесса? — неожиданно спросил Сталин.

– А как у вас обстоят дела с рекламой?

Фитина вопрос застал врасплох. Он ждал разговора о работе разведки в Германии. После своего освобождения от должности в Москве он уже больше года занимался безопасностью в советской зоне Германии. Но Гесс? Это было давно…

– Мы привлечем к этому жену автора, восьмидесятилетнюю бретонку, женщину с большим чувством юмора. Она ничего не знала о тайной деятельности своего мужа, и могу вас заверить, что ее стоит послушать, когда она об этом говорит.

— Гесс… Да, с ним пришлось повозиться. Он сейчас в тюрьме Шпандау. Несколько раз я с ним встречался, говорить он не хочет.

— Мы так и не смогли понять, о чем он тогда говорил с Черчиллем? Или у вас есть другие сведения?

– А есть у него другие книги? – спросил тот же человек.

— Сведения у нас есть, товарищ Сталин. Подтвердить мы их не можем.

– Как будто нет. Жена и дочь перерыли все коробки, где он хранил свои вещи, и никаких рукописей больше не обнаружили.

— Мне не нужно ваше подтверждение. Не в сберкассе. Мне нужно знать, о чем говорил Гесс с Черчиллем. Есть документы об этом? Я имею в виду, документы у вас, не у англичан.

– Но зато, – вмешался Оливье Нора, – они сделали другое важное открытие, не правда ли, Дельфина?

– Да. Они нашли книгу Пушкина «Евгений Онегин».

— У нас есть донесение. Я об этом докладывал Берии.

– А какое это имеет значение? – спросил другой сотрудник.

— Зато с некоторых пор он мне не все докладывает.

– Да ведь именно Пушкин и есть главный герой романа! В книге, найденной его дочерью, Анри Пик подчеркнул некоторые фразы. Надо будет взять у нее эту книгу и просмотреть – может, он оставил в ней еще какие-нибудь пометки, а может, выделенные отрывки помогли ему что-то выразить в своем романе.

Сталин встал, показал жестом Фитину, что он может сидеть, и медленно двинулся вдоль карты на стене. Подошел к центру карты и повернулся к Фитину.

– У меня есть предчувствие, что нас ждут новые сюрпризы, – объявил Оливье Нора, стремясь подогреть всеобщий интерес.

— Что вы спрашивали у этого старого нациста?

– «Евгений Онегин» – это замечательный роман в стихах, – подхватил Жан-Поль Энтховен. – Мне его подарила, несколько лет назад, одна русская дама. Очаровательная женщина и, вдобавок, необыкновенно эрудированная. Она пыталась мне объяснить красоту пушкинского языка. Но ни один перевод не в силах ее отразить.

— Мы задавали ему все вопросы: зачем он полетел, кто дал ему задание, как он его выполнял. Товарищ Сталин, он не ответил ни на один вопрос.

– А этот ваш Пик говорил по-русски? – спросил еще один распространитель.

— Вы уверены в том, что нет никаких документов у англичан?

– Мне это неизвестно, но он обожал Россию. Даже создал новую пиццу, которую назвал «Сталин», – добавила Дельфина.

— Есть, но мы туда пока не можем добраться, товарищ Сталин.

– И вы хотите, чтобы мы использовали этот аргумент, предлагая книготорговцам его роман? – с усмешкой бросил тот же человек, вызвав громовой хохот в зале.

— Тогда вот что… Дайте указание агентуре перестать заниматься делом Гесса. Англичане не дадут нам возможности прочитать их архивы. Они думают, что они хитрее нас. Пусть думают, что мы отказались от поиска. Ну и мы не дураки. Через пять или через шесть лет они забудут про этого нациста, да и про документы тоже. А мы не забудем. И вернемся к поиску в то время, когда это нам будет нужно. Лет через десять. — Сталин опять колюче посмотрел на Фитина. — Никто, еще раз скажу вам, никто не должен знать о нашем разговоре. Дело Гесса — это мое личное дело и Черчилля. Я сам хочу поставить Черчилля на место. Никто не должен мне мешать. Поэтому я поручаю это вам. И никому…



Через полгода Фитина сняли с должности. А в 1953 году Сталин умер, и вопрос об архивах, связанных с полетом Рудольфа Гесса в Англию, так и остался нерешенным.

Собрание закончилось не скоро: обсуждение столь необычного романа заняло много времени. Остальным книгам, которые предстояло выпустить той же весной, присутствующие уделили гораздо меньше внимания. Такое часто бывает, когда издатель решает судьбу книг: далеко не каждая имеет шансы привлечь его внимание. Пристрастия издателя – вещь капризная, у него есть любимые и нелюбимые детища. Роман Пика обещал стать для «Грассе» сенсацией весеннего выпуска и внушал надежду, что его успех продлится и в летние месяцы. Оливье Нора не хотел ждать до сентября, то есть до начала нового литературного года, когда книгам присуждаются главные осенние премии. Обычно это слишком бурный, агрессивный период, и он опасался, что роман расценят не как прекрасное произведение, а как попытку создать литературную сенсацию а-ля Ромен Гари[21]. Все начнут доискиваться, кто укрылся под этим именем – Анри Пик, тогда как искать-то нечего. Невероятной была лишь сама история обнаружения рукописи в таких условиях. Но иногда приходится верить и в такие невероятные истории.

Глава 37

2

Отрываться от слежки можно…

Эрве Маруту воспользовался короткой паузой в обсуждении, чтобы затронуть вопрос, который считал очень важным. Вот уже много лет он колесил по восточным районам Франции, выезжая туда трижды в неделю, и за это время свел дружбу со многими владельцами книжных магазинов. Он знал вкусы каждого из них, что позволяло ему прицельно выбирать для показа книги в каталогах «Грассе». Продвижение книг – очень важное звено в издательском процессе, связь на личном уровне с реальностью, притом часто с реальностью трагической. «С каждым годом все больше владельцев закрывают свои магазины, – сказал он, – соответственно, и мои маршруты сокращаются, как шагреневая кожа. Что нас ждет в будущем?»

Неизвестная машина продолжала неотступно следовать за такси.

Роман и Ульрике уже поняли, что это слежка. Адвокат обеспокоено постучала водителя по плечу:



— Вы город хорошо знаете?

Люди, боровшиеся за распространение книг, восхищали Маруту. Вместе они противостояли новому, современному миру, который был не лучше и не хуже прежнего, но, похоже, больше не считал книгу главной ценностью современной культуры. Эрве нередко встречался со своими конкурентами и особенно тесно подружился с Бернаром Жаном, сотрудником издательской группы «Ашетт». Они часто останавливались в одних и тех же отелях, заказывали одинаковые комплексные обеды «специально для торговых агентов», предлагаемые в отелях сети «Ибис». И вот недавно, за десертом, пышно именуемым «Фарандола», Эрве упомянул Пика, на что Бернар Жан ответил: «Странно как-то – издавать отвергнутого писателя!» Об этом эпизоде, имевшем место именно в тот момент, когда один из них смаковал нормандский торт, а другой – шоколадный мусс, Эрве Маруту и рассказал на собрании в «Грассе». Он всегда успевал раньше других предвосхищать события.



— Конечно, я тут родился.

Поэтому он и спросил у Дельфины:

– Может, и в самом деле рискованно издавать книгу, объявляя при этом, что ее нашли на полке с отвергнутыми текстами?

— Я заплачу вам двойную цену, но вы привезете нас в гостиницу без наших сопровождающих.

– Ничуть не рискованно, – ответила издательница. – Вспомните длинный список шедевров, не принятых в свое время издателями. Я подготовлю вариант такого перечня, и это будет наш ответ скептикам.

— Достаточно будет двадцати фунтов, я и так не люблю, когда за мной ездит полиция.

– Верно сказано! – со вздохом произнес кто-то в зале.

– И потом, у нас нет никаких сведений, что Пик куда-то отсылал свою рукопись. Лично я полагаю, что, написав роман, он отнес его прямиком в библиотеку.

Таксист резко добавил газ, но это не помогло, слежка не отстала. На одном из поворотов водитель неожиданно въехал на закрытую парковку. Дорога вела через небольшой туннель, который заканчивался у внутреннего шлагбаума. Но машина, которая преследовала их, не отставала и ехала за ними. У шлагбаума водитель нажал кнопку на стойке при въезде и быстро вкатился на парковку. Шлагбаум за ними опустился, и такси выиграло несколько секунд. На парковке были сотни машин, проехать между ними не так просто. Однако таксист, хорошо знающий расположение парковки, проехал первый ряд, резко свернул влево, в узкий проход, над которым висела табличка «Рабочее помещение». Рабочее помещение оказалось небольшим переездом в следующий зал. Таксист проскочил переезд, сделал поворот и остановился у дальней стены.

Эта последняя фраза в корне изменила настрой зала. В самом деле, вполне вероятно, что рукопись вообще не предназначалась для печати и никакому здательству не пришлось отказывать автору. Хотя проверить это было трудно: издательства не хранят в своих архивах списки забракованных текстов. Дельфина была готова уверенно и решительно отвечать на любые вопросы, она не хотела, чтобы у слушателей осталась хоть капля сомнения в успехе проекта. И она заговорила о красоте этого поступка – отказа от публикации, от любого признания и славы. «Вы должны представлять его книготорговцам как гения, укрывшегося в тени! – заключила она. – В наше время, когда все стремятся получить признание любой ценой, не гнушаясь никакими средствами, вдруг появился человек, который долгими месяцами шлифовал свое произведение, заранее обреченное на безвестность».

Полицейская машина на мгновение тоже остановилась у таблички, затем медленно двинулась дальше, в дальний конец парковки.

3

— Ну что? Я ведь говорил, — таксист, улыбнулся, — пусть теперь нас поищет, он ведь не знает, что из этого рабочего помещения есть выезд на параллельную улицу. Это знают только свои.

Адвокат радостно хлопнула водителя по спине…

После этого собрания Дельфина решила подготовить некоторые материалы, подтверждающие ее мысль о том, что отказ в издании никоим образом не может свидетельствовать о качестве книги. Так, одним из самых одиозных стал отказ напечатать «В сторону Сванна» Марселя Пруста. Журналисты и критики написали об этом позорном промахе столько аналитических статей, что из них можно было бы составить огромный том, куда большего объема, чем сам роман. В 1912 году Марсель Пруст был известен главным образом своим пристрастием к великосветскому обществу. Вероятно, поэтому его и не принимали всерьез. Люди относятся с бо́льшим почтением к творцам-отшельникам и охотнее хвалят молчунов и болящих. Но разве нельзя быть одновременно гениальным писателем и игривым селадоном? Достаточно прочитать любой абзац из первой главы романа «В поисках утраченного времени», чтобы оценить его литературные достоинства. В ту пору в литературный комитет издательства «Галлимар» входили такие знаменитые писатели, как Андре Жид. Есть сведения о том, что он только бегло просмотрел, а не прочитал книгу; что он a priori был настроен против автора, а тут еще наткнулся на выражения, которые счел неуклюжими[22], и на фразы, которые назвал «мучительно длинными, как бессонница». Не принятый всерьез и отвергнутый, Пруст был вынужден опубликовать роман за свой счет. Позже Андре Жид признал отказ напечатать роман самой страшной ошибкой NRF[23]. А «Галлимар» поспешил исправить свой просчет и все-таки опубликовал Пруста. В 1919 году второй том цикла – «Под сенью девушек в цвету» – получил Гонкуровскую премию; с тех пор прошел почти целый век, а Пруст, отвергнутый поначалу издателями, по-прежнему считается одним из величайших писателей современности.

— Ты заработал свои деньги, отлично.



Таксист подъехал к выходу, о котором он рассказывал, оглянулся по сторонам и резко выскочил на совершенно пустую улочку, которую использовали доставщики продуктов в расположенный наверху супермаркет.

Роман все еще не верил, что ему удалось оторваться от слежки, осмотрелся, но никаких подозрительных машин не заметил. Он повернулся к Ульрике.

Можно было бы привести и другой показательный пример – «Сговор остолопов» Джона Кеннеди Тула. Автор, измученный постоянными отказами издать книгу, покончил с собой в 1969 году, в возрасте тридцати двух лет[24]. В качестве эпиграфа к своему роману он выбрал известную, отмеченную провидческой иронией фразу Джонатана Свифта: «О появлении истинного гения в этом низменном мире можно узнать по тому, как дружно все дураки объединяются против него». Почему же столь яркая книга, с ее острым, своеобразным юмором, не нашла своего издателя?! Мать Тула после смерти сына долгие годы добивалась исполнения его мечты. И ее упорство было вознаграждено: в 1980 году книга стала достоянием общественности и получила громкое международное признание. Этот роман считается классикой американской литературы. История самоубийства автора, доведенного до отчаяния невозможностью пробиться к читателям, несомненно, способствовала его посмертной славе. Шедевры часто сопровождаются такими романтическими историями – романом о романе.

— Я думаю, наша поездка закончилась. Мне все это не нравится.

— А ничего. Сейчас поднимемся в номер, выпьем вина, и все забудется.

Дельфина старательно записала эту информацию, на случай если ей будут слишком настойчиво докучать разговорами об отказах, якобы полученных Пиком. Заодно она собрала дополнительные сведения о Ричарде Бротигане. Она часто слышала, как авторы – в частности, Филипп Женадá[25] – ссылаются на этого писателя, но до сих пор не удосужилась его прочесть. Иногда люди составляют себе представление об авторе только по названию его книги. Вот и Дельфина, услышав о «Частносыскном романе 1942 года», стала воспринимать Бротигана как alter ego инспектора Марлоу, только в хипповом варианте. Эдакий коктейль из Богарта и Керуака[26]. Однако, прочитав Бротигана, она обнаружила в его книге удивительную тонкость, юмор, иронию с легким налетом меланхолии. Теперь она нашла в нем сходство с другим американским писателем, которого недавно открыла для себя, – Стивом Тесичем, автором романа «Кару»[27]. Но при этом она понятия не имела о том, что Бротиган был увлечен Японией – страной, занимавшей важное место как в его жизни, так и в творчестве. В своем дневнике он написал 29 мая 1976 года фразу, особо отмеченную Дельфиной:

— Да нет. Я совсем о другом. Мы улетаем.

Все японские женщины настолько соблазнительны,
что остальных следовало бы топить при рождении.

— Что значит улетаем? Мы вечером встречаемся с Симоном.

— Ни с кем уже не встречаемся. Все стало слишком опасным. Я говорю, что мы немедленно летим в Берлин.

Возвращаясь к истории отверженных рукописей, следует сказать, что Бротиган также хлебнул горя, получая в издательствах отказ за отказом. Прежде чем стать знаменем целого поколения, идолом всех хиппи, он прожил несколько лет почти в нищете. Ему нечем было заплатить даже за проезд в автобусе и приходилось три часа идти пешком, чтобы встретиться с очередным издателем; есть тоже было нечего, пока кто-нибудь из приятелей не покупал ему сэндвич. И все эти тощие годы были отмечены регулярными отказами издателей. Никто не верил в его талант. Тексты, которые впоследствии ждал такой громкий успех, удостаивались лишь беглого презрительного взгляда. Идея создания библиотеки отвергнутых рукописей несомненно родилась в этот период, когда его слова встречали всеобщее презрение. Уж он-то прекрасно знал, как живется непонятому художнику[28].

— Подожди, а Симон?

4

— Извини, Ульрике, надо позвонить Симону и сказать, что мы улетаем. Ну как по-другому?

Чем ближе была публикация книги и чем восторженней к ней относились книготорговцы и критики, тем сильнее Дельфину одолевал страх. Впервые в жизни она испытывала такой стресс. Молодая издательница всегда тратила много сил и нервов на свои проекты, но история с романом Пика привела ее в непривычное возбуждение: ей казалось, что это поворотный момент ее жизни.

— Некрасиво так. Некрасиво. Я знаю Симона — он будет ужасно расстроен.



— Извини.

Каждый вечер Дельфина звонила Мадлен и спрашивала, что нового. Она всегда предпочитала личные контакты со своими авторами, но сейчас ей почему-то особенно хотелось быть рядом с вдовой писателя. Похоже, Дельфину одолевали недобрые предчувствия. Нужно было подготовить старую женщину к предстоящему «выходу на сцену», но вместе с тем девушка боялась внести в ее устоявшуюся жизнь хаос, какого она и предвидеть не могла. Иногда ей становилось совестно, и она начинала жалеть, что уговорила Мадлен согласиться на публикацию романа мужа. Вся история этого издания шла вразрез с привычными правилами работы, – за ней скорее стоял вызов судьбе, а может быть, даже неуважение к воле автора.

— Я боюсь, что мы его подставим, он наверняка продолжит искать нам пленки.



Она отвернулась, расстроенная, от Романа и замолкла обиженно.

А Фредерик тем временем маялся со своим романом. В период надвигавшихся литературных бурь ему было трудно подыскивать нужные слова – и не только для работы: он не мог понять, какими словами успокоить Дельфину. Отсутствие вдохновения отравляло все вокруг них, ввергая молодую пару в полное расстройство чувств. Приключение в Крозоне, поначалу такое волнующее, даже веселое, мало-помалу оборачивалось чем-то гнетущим, если не сказать грозным. Теперь они реже занимались любовью, чаще ссорились. Фредерик был не в духе, целыми днями сидел дома, бесцельно кружа по квартире в ожидании своей подруги, словно ее приход мог подтвердить существование других людей в мире. С недавних пор ему ужасно хотелось стать центром всеобщего внимания – так ребенок пускается на глупые шалости, чтобы родители занялись им. Поэтому он холодно объявил Дельфине:

Глава 38

– Да, забыл тебе сказать, я тут встретил свою бывшую пассию.

Рейс Цюрих — Берлин

– Вот как?

Роман и адвокат сидели в креслах самолета «Люфтганзы», следующего в Берлин. Они молчали. По проходу между креслами шла стюардесса, толкая перед собой столик с едой и напитками. В «Люфтганзе» кормят хорошо, и друзья, немного успокоившись после приключений, решили пообедать.

– Совершенно случайно, на улице. И мы зашли в кафе.

Роман заказал горячий сэндвич с лососем и баночку икры. Адвокат ограничилась бокалом сухого вина.

– …

— Хотите и вы что-нибудь выпить? — стюардесса мягко притронулась к плечу Романа.



Дельфина не нашлась с ответом. Не то чтобы она ревновала, но ее удивил откровенно злорадный тон, которым Фредерик сообщил эту новость, – он подчеркивал значимость события. А что же произошло на самом деле? Да собственно говоря, ничего. Когда Фредерик догнал Агату и предложил посидеть в кафе, она ответила, что ей некогда. Он расценил этот отказ как второе оскорбление. Что было глупо: она ведь вполне любезно разговаривала с ним. Но Фредерик все видел теперь в ложном свете и счел оба невинных ответа Агаты демонстрацией презрения. Хотя девушка вполне могла спешить на какую-нибудь встречу, и уж точно не была виновата, что роман ее бывшего любовника не наделал достаточно шума, чтобы она о нем узнала. Увы, Фредерик не желал принимать это спокойно: возможно, его ярость была первым предвестием паранойи.

— Разумеется.



— Что вам — вино, водку?

– Ну и что, хорошо посидели? – спросила Дельфина.

— Рюмку холодной водки, если есть.

– О да! Проговорили часа два, я и не заметил, как время пролетело.

– А почему ты мне это рассказал?

— Окей, — улыбнулась стюардесса, достала из столика небольшую стопку и молниеносным движением плеснула туда прозрачную жидкость.

– Хотел, чтобы ты была в курсе, вот и все.

– Ну ладно, только у меня сейчас полно других забот, я сама не своя. И есть из-за чего, ты же знаешь. Так что мог бы и поберечь меня…

Роман откинулся в кресле, выпил залпом рюмку.

– А что я такого сказал?! Просто встретил бывшую подружку, я же не переспал с ней!

– Ну и ладно, а теперь я пойду, мне надо лечь.

– Как, уже?

— Эй, да ты алкоголик, — посмотрела на Романа Ульрике.

– Да, я совсем вымоталась.

— Нет. Хочешь, я расскажу тебе, как нужно пить водку в самолете?

– Ну вот, я так и знал!

Роман отщипнул кусочек сэндвича.

– Что ты знал?

Адвокат с интересом наблюдала за приготовлениями.

– Что ты меня больше не любишь. Ведь ты меня больше не любишь, Дельфина?

— Смотри — пить надо быстро, закусывать легко.

– С чего ты взял?

Ульрике засмеялась, а Роман выпил еще одну рюмку и медленно съел кусочек сэндвича. Затем взял салфетку, просушил губы и сказал:

– Ты даже не даешь себе труда обидеться!

— Слушай, мы выползли из такого переплета!