Глава пятнадцатая

Ближе к вечеру Соледад и Пубенса вышли прогуляться по бульвару Ла-Круазетт. Повсюду им попадались на глаза афиши, объявлявшие о первом международном кинофестивале, который состоится в сентябре. Впервые выйдет на экран фильм «Волшебник из страны Оз». Управляющий отеля уже рассказывал им, что многие голливудские актеры приедут в Канны поддержать премьеру: Гэри Купер, Мэй Уэст, Дуглас Фэрбенкс и другие.

Пубенса была на седьмом небе от счастья. В прежней жизни самым увлекательным ее путешествием была поездка на кофейную плантацию в Киндио к одному из своих многочисленных дядюшек, где ей целыми днями приходилось сбивать сыр из свеженадоенного молока. А теперь, впервые в жизни, она купалась в роскоши. Девушка свыклась с ролью бедной родственницы семьи Урданета. Оставшись сиротой в раннем детстве, она тем не менее сохранила врожденную жизнерадостность, которая помогала ей стойко переносить любые испытания. Все приходилось ей по душе, во всем она видела светлую сторону. Она не делила людей на богатых и бедных, и уж тем более детей — на хороших и плохих. Для нее человек всегда оставался человеком, а ребенок — ребенком. Хорошим вещам, по ее мнению, следовало радоваться, если они есть, а если нет — то и бог с ними. Благодаря дяде Бенхамину она получила безупречное воспитание в монастыре Святого Сердца, а затем и прочие привилегии, выпадающие дальним родственникам богачей.

Конклав

Пережив несколько серьезных разочарований в любви, последнее из которых оставило особенно горький след, она решила залечивать сердечные раны под одеянием послушницы и чуть было не ушла в монастырь насовсем. Но в последний момент монахини мудро постановили, что доля Христовой невесты будет ей в тягость, и вызвали чету Урданета на разговор. Те согласились принять девушку под свою опеку. Несколько раз они пытались подыскать ей жениха среди знакомых молодых людей, но Пубенса и слышать больше не желала о любви. Никакими силами не удавалось склонить ее к браку, и постепенно супруги Урданета пришли к убеждению, что она так и останется старой девой — приживалкой.

Тау кричал на хедени, проткнувшую Джавьеда, и не мог поверить, что женщина-воин решила сбежать. Ксиддины впереди, казалось, удивились не меньше, и на миг бой вовсе прекратился. Но Тау этого не замечал. Он был словно в оцепенении. Это случилось снова. Дорогой ему человек оказался ранен, и несмотря на все, что делал Тау, ничего не изменилось. Он все равно не мог этого остановить.

В последние месяцы, сама того не замечая, Пубенса сделалась кем-то вроде дуэньи при обожаемой кузине. Радости и печали Соледад она воспринимала как свои собственные, — впрочем, печали случались редко и развеивались почти мгновенно. Вот и первые секреты двоюродной сестренки тоже стали ее секретами, и она не выдала бы их никому и ни при каких обстоятельствах. Обменявшись взглядами за завтраком, девушки принесли клятву молчания. Отныне они будут всегда заодно.

Ксиддинский воин первым возобновил бой, попытался ударить Тау. Но он убил мужчину и отступил на шаг. Еще одного ксиддина, который сражался с Индлову, оттеснили слишком близко. Тау пронзил его и сделал еще шаг. Он мог это сделать. Мог погнаться за женщиной-воином. Мог…

Веселые и беззаботные, они вернулись с прогулки как раз вовремя — носильщик уже спустил в вестибюль чемодан. Бенхамин Урданета и Соледад Мальярино собирались отбыть на нанятом «ягуаре», шофер терпеливо ждал их у дверей.

– Мирянин из Керема, нет! – приказал Келлан Окар сзади.

Пубенса еще раз успокоила их, пообещав непременно звонить и обо всем докладывать.

– Не называй меня так, – сказал Тау, стараясь держать себя в руках.

— Береги свою кузину. И не забывайте, что я вам говорила.

– Ты умрешь ни за что. Иди к своему умквондиси. Он умирает, а мы не удержимся.

– Джавьед…

— Ни о чем не волнуйтесь, тетушка. Мы будем предельно осторожны.

– Он еще жив. Разве ты позволишь ему покинуть этот мир в одиночестве?

Прощаясь, родители не переставали сыпать напутствиями, а девушки охотно и поспешно отвечали «да, сударь» и «да, сударыня». Наконец машина тронулась с места, и супруги Урданета, отбросив все тревоги, приготовились наслаждаться путешествием.

Тау сверкнул на Келлана глазами, но покинул передовую, побежав к месту, где пал Джавьед. Он нашел наставника – тот лежал с пепельным лицом и полуприкрытыми глазами. Тау опустился на колени и взял его за руку.

Жоан Дольгут уговаривал кондитера позволить ему приготовить пирожное, украшенное фигуркой ангела, чтобы оставить его в подарок в апартаментах прелестной колумбийки, как вдруг его позвали. Из номера 601 был получен заказ: клубника со сливками и дынное мороженое.

– Джавьед.

– Тау?

У Жоана задрожали колени и поднос в руках, когда дверь ему открыла сама Соледад. Краснея и не находя слов, они молча смотрели друг на друга, пока положение не спасла подошедшая Пубенса.

– Это я.

— Спасибо, поставьте вот сюда. — Она указала на стол. — Как вас зовут?

– Я думал… Я думал, это возможно. Мир.

— Жоан, сеньорита. К вашим услугам. — Он не сводил глаз с Соледад, смотрящей на него с робким любопытством.

Тау мысленно вернулся в тот день, когда погиб его отец.

– Боритесь, умквондиси. Не сдавайтесь. Мы отнесем вас на Утесы, и жрица Саха все исправит.

— Вы замечательно играете на рояле. Мы всю ночь вас слушали — верно, кузина?

– Возьми… Возь… – Джавьед сунул что-то Тау в руку. Это был его кинжал Стражи.

— Чудесно. И произведения вы играли прекрасные, — еле слышно откликнулась Соледад. — Шопен...

– Нет, он понадобится вам, когда вам станет лучше, – сказал Тау.

— Вы знаете Шопена? — неловко вырвалось у Жоана.

– Уводи Чешуй… отсюда. – Джавьед сжал пальцы Тау вокруг рукояти редкого оружия.

– Простой план, мне такие всегда нравились. Мы уходим, все вместе.

— Конечно. И Бетховена, и Моцарта — все их сонаты. Фортепиано — как дождь, утоляющий жажду сердца. Разве можно жить на свете без музыки?

Джавьед его не слушал, его взгляд скользнул мимо Тау. Тау не слышал, чтобы кто-то приближался, но взгляд Джавьед был таким сосредоточенным, что Тау пришлось проверить.

Жоану казалось: подлинная музыка — та, что раздается сейчас из ее уст. Вот эти слова и есть тот самый дождь, о котором она говорит.

Прорванная линия передовой придвинулась ближе, но за плечом у Тау никого не было. Он посмотрел на умквондиси. Взгляд Джавьеда был ясен и сосредоточен.

– Джамилах? – спросил он. – Ты уже здесь? – Он попытался сделать вдох и не смог, но ему хотелось сказать что-то еще. – Джамилах, – вымолвил он. Имя его дочери. Его последнее слово. И Джавьед умер, лежа на земле.

— Мне хотелось бы послушать еще, — произнесла Соледад почти шепотом.

Тау услышал тяжелую поступь. Резко обернулся и увидел Келлана. Великий Вельможа больше не был разъярен, рядом с ним была Зури. Битва сказалась и на ней. Она выглядела предельно вымотанной и будто пораженной болезнью. И все же он ощутил ее заботу и любовь, она была готова разделить его боль.

— Я буду счастлив сыграть для вас, сеньорита. — Жоан едва сумел ответить, таких усилий стоило ему совладать с бешеным стуком сердца.

Она подошла к Тау и обняла его. Она не знала Джавьеда, но видела, что он значил для Тау. Ее жалость уничтожила последние крупицы самоконтроля Тау, и у него хлынули слезы.

Пубенса, угадывая причины их замешательства, снова поспешила на выручку:

– Он мертв, – произнес он безжизненным голосом.

— Откуда вы родом? — непринужденно спросила она Жоана.

– Наши боевые линии разрушены, – сообщил ему Келлан. – Уходим сейчас или никогда.

— Из Барселоны, сеньорита.

Зури разомкнула объятия, и Тау сунул кинжал Джавьеда себе за пояс, после чего обхватил рукой тело своего мастера меча.

Начатую беседу прервал телефонный звонок. Звонили с кухни — узнать, доставлен ли заказ.

– Он не сможет идти, – сказал Келлан.

— Про вас спрашивали, — сказала Пубенса, кладя трубку.

– Я не оставлю его с ними, – заявил Тау, указывая свободной рукой в сторону хедени.

— Мне пора. С вашего позволения. — Жоан снова взглянул на Соледад в надежде получить улыбку на прощание, но она вместо этого остановила его вопросом.

– Тау, нам придется бежать, – сказал Келлан. – Прежде чем это кончится, еще много наших погибнет. Если понесешь тело, ты будешь рисковать и собой, и теми, кто не захочет оставлять тебя позади. – При последних словах Келлан покосился на Зури.

Тау вытер лицо, смахнув слезы, и выпрямил спину.

— Шопен? — Видя, что он не понимает, она пояснила:— Сыграете Tristesseв следующий раз?

– Где мой Чешуй?

— Из Шопена — все, что пожелаете.

– Расчищает нам путь отсюда, – ответил Келлан. – И даже если у них получится, он будет открыт недолго.



Тау кивнул, закрыл глаза и взмолился Богине. Затем взял Зури за руку. Келлан будто хотел что-то сказать по этому поводу, но, очевидно, передумал. Вместо этого Великий Вельможа прокричал еще бившимся Индлову приказ об отступлении. Индлову, дисциплинированные даже при поражении, побежали от распадающихся передовых, прочь от ксиддинов.

Обуреваемый противоречивыми чувствами, Жоан удалился, но мысли и душа его остались в номере 601. Продолжая выполнять повседневные обязанности, он действовал машинально, снова и снова вызывая в памяти каждое слово, каждый красноречивый взгляд, ее нежный румянец. Ему во что бы то ни стало нужен был рояль.

Они бежали, оставив овраг, мимо Инколели Олучи, погибшего среди тел дюжины своих людей. Они бежали прочь от места, где Джавьед Айим и почти два Крыла Избранных сделали свой последний вдох, и не останавливались, пока не очутились в тысяче шагов.

Они догнали оставшихся из Чешуя Джавьеда, Чешуя Осы и последних воинов Чешуя Отиено – третьего Чешуя, составлявшего Крыло Олучи. К своему облегчению, Тау увидел Хадита, Яу и Удуака. У Яу слабая рука была от запястья до плеча перевязана грязной тряпицей с запекшейся кровью, но все же его друзьям повезло.

В кладовой он столкнулся с месье Филиппом, и тот сразу же заметил, что юноша как-то возбужден.

– Тау! – воскликнул Удуак, подходя к нему.

— Что с тобой, эспаньолито? Ты прямо сам не свой... Уж не вскружила ли тебе голову какая-нибудь красотка, а?

– Чинеду и Джавьед, – проговорил Тау, и когда он произносил эти имена, у него сжалось горло.

Внимательные глаза месье Филиппа, казалось, пронизывали его насквозь. Жоан покаянно опустил голову.

Удуак отшатнулся и не подошел ближе. Яу отвернулся, зажмурив глаза, а Темба, находившийся достаточно близко, чтобы все слышать, словно лишился дара речи.

— Впрочем, я и сам вижу: попал в яблочко. Ты влюблен. Не грусти, парень, дело житейское. Тут нечего стыдиться.

Хадит выступил вперед и, скорее в землю, чем для тех, кто стоял рядом, добавил:

Но Жоана мучил вовсе не стыд, а тихий, всепоглощающий ужас. Он посмел мечтать о запретном и понимал это, но отступиться уже не мог. Была не была — он собрался с духом и доверился старику, рассказал ему все без утайки.

– Анан тоже. Он меня спас.

– Рунако и Мавуто нет, – сказал Темба.

— Да ты с ума сошел, парень! Не вздумай заглядываться на дочь постояльца! Нет, ты все-таки окончательно спятил. Ищи себе ровню: горничную там, судомойку — простую девушку. И выброси из головы эти безумные фантазии, пока не поздно.

Мшинди, близнец, шагнул вперед.

— Не могу, сударь. Моя жизнь без нее потеряет всякий смысл, — упрямо ответил Жоан.

– Куэнде погиб. Я порезал мка, который его убил, но мой брат погиб.

— Но ты же ее всего два дня знаешь, сынок.

– Ты отомстил за него, – сказал Яу.

— Да, но только эти два дня я и живу. До того я был никем, меня попросту не существовало.

– Я должен был его спасти. А теперь он там, лежит в грязи, брат мой. Я никогда с ним не разлучался. Мы с ним вместе пришли в этот мир. – Мшинди отвернулся и, будто сам себе, добавил: – Всегда думал, что вместе и уйдем.

Месье Филипп смотрел на него с невольным умилением. Похоже, этот бесприютный мальчишка только что познал сладкую муку, именуемую любовью.

– Они приближаются, – сообщил Келлан, указывая туда, откуда они пришли. Руку он держал на рукояти своего меча.

— А она... отвечает тебе взаимностью?

Тау присмотрелся. Ночь стояла темная, но тропа была длинная и ровная, а он родился с острыми глазами. Тау видел их.

— Она сущий ангел, сударь. Она смотрела на меня с такой нежностью...

Ксиддины перестраивались. И они шагали. Впереди колонны была группа наездников на ящерах.

— Этого мало. Она что-нибудь тебе сказала?

Хадит прижался лбом к Мшинди, утешая несчастного брата. И после этого повернулся к группе.

— Просила еще раз сыграть для нее.

– Нам нужно оставаться впереди них.

— Час от часу не легче! И где ты возьмешь пианино? — Он пристально изучал лицо Жоана. — Постой-ка... нечего так на меня смотреть! Отвечай, где возьмешь инструмент?

Келлан стоял рядом.

– Да, и если на Утесах кто-то еще остался, нам нужно их предупредить, а если нет, то предупредить Цитадель-город. Они должны знать, что защитить Кулак мы не смогли.

С неистовой мольбой во взгляде, Жоан тихо признался:

Хадит громко обратился к обоим Крылам:

— Я подумал про рояль в большом зале... После ужина там пусто...

– Помогите раненым, никто не останется здесь, но знайте: идти медленно мы не можем. Судьба Цитадель-города зависит от нас.

И месье Филипп решил ему помочь. В конце концов, стены толстые, все спят далеко — кому помешают эти сонаты? Можно не запирать дверь... Да и кто не шел в юности на безрассудство во имя любви? Прогоняя последние сомнения, он тяжко вздохнул про себя: «Эх, молодость... вернуть бы хоть на миг эти волшебные, горько-сладкие грезы!»

Келлан пристально посмотрел на Хадита, не уверенный, как поступить с заносчивостью Меньшего.

– Оставь, – сказала Зури. Келлан хмыкнул, но ничего не сказал, и бойцы, Ихаше и Индлову, спешно двинулись вниз по склону.



– Тау, – сказала Зури, – значит, мира не будет?

Жоан Дольгут вихрем взлетел по лестнице на шестой этаж, надеясь никого не встретить по пути. Кровь стучала у него в висках. Дрожащей рукой он просунул записку под дверь номера 601. Пубенса и Соледад, сидевшие на балконе, услышали шелест бумаги и на цыпочках подбежали к двери забрать конверт.

– Мира? – разом переспросили Келлан и Хадит.

Тау обратился к Келлану:

Надпись на нем гласила: «Для сеньориты Соледад». Пубенса вручила его кузине, та густо покраснела и попыталась распечатать послание, но пальцы не слушались ее. Понимая, что так она еще долго провозится, Пубенса вскрыла конверт сама, чувствуя, как возбуждение Соледад передается и ей. Оставшиеся в прошлом восторги и треволнения влюбленного сердца внезапно ожили в ее памяти.

– Ты племянник чемпиона.

Жоан назначал Соледад встречу в час ночи в большом зале, чтобы дать концерт в ее честь. Он подробно объяснял, почему вынужден предложить ей столь неурочный час, и просил прощения за то, что не может обставить свое выступление подобающим образом, как ему бы хотелось и как она того, несомненно, заслуживает.

– И? – отозвался Келлан.

Месье Филиппа тем временем разобрало любопытство, и он лично поднялся в их апартаменты — в белых перчиках и с подносом, на котором красовался свежевыпеченный пирог. Сверху на нем ванильным кремом было выведено имя Соледад, последнюю букву поддерживал на крылышках сахарный херувим. Это дар скромного почитателя по имени Жоан Дольгут, торжественно объявил старик. Пубенса понимающе улыбнулась, догадываясь, что в этом спектакле он исполняет примерно ту же роль, что и она.

Тау замешкался. Ему было неловко выдавать тайну, но еще более неловко – думать, будто теперь она чего-то стоит.



– Перед Сечей я проследил за Джавьедом и Одили. К ним присоединились чемпион королевы, КаЭйд, несколько Одаренных и Ингоньяма. Они поднялись на Утесы и встретились на Кулаке с группой ксиддинов.

– С кем они встретились? – переспросил Келлан.

К восьми вечера, когда в большом зале было полно народу, девушки спустились поужинать. Жоан преисполнился ликования, увидев свою принцессу. Уже двое суток он не ел, не спал, и каждый вздох давался ему с трудом. Всякий раз, взглянув на нее, он чуть не терял сознание. Но и с нею творилось то же самое. С тех пор как мать заставила ее выпить бульон, который желудок немедленно вернул обратно, она маковой росинки в рот не брала. Еще бы, ведь ее недуг был не из тех, что лечатся бульоном. «У влюбленности и несварения желудка одинаковые симптомы, — заметила Пубенса, глядя на кузину, выходящую из ванной комнаты с позеленевшим лицом. — Разница только в том, что от второго существует лекарство». Ужин проходил неторопливо под монотонные аккорды тапера. Новый официант растерянно уносил нетронутые тарелки Соледад и то и дело предлагал на ломаном французском богатый выбор других блюд. По мере того как освобождались столы, Пубенса, Соледад и Жоан все чаще обменивались быстрыми взглядами. Когда почти все постояльцы закончили вечернюю трапезу, девушки неохотно поднялись и отправились в номер.

– Ты правда думаешь, мы поверим, будто ты не знал, что твой дядя вел мирные переговоры? – спросил Тау.

Хадит чуть не поперхнулся.

Соледад не находила себе места. До встречи оставалось три часа, и стрелки как назло застыли на месте. Впервые она увидится с ним наедине... впервые у нее свидание с юношей! И внутренний голос ей подсказывал, что она нарушает данное родителям обещание хорошо себя вести. Тем временем сияющая Пубенса, заразившись ее радостью и волнением, помогала ей скоротать ожидание: на разные лады она причесывала кузину — они попробовали одну косу, две, узел на затылке, расплетали и заплетали снова роскошные волосы Соледад, пока не решили все-таки оставить их, как обычно, распущенными. Войдя в роль образцовой камеристки, Пубенса примеряла ей одно платье за другим, меняла туфли, подводила глаза и губы то так, то эдак; массировала плечи, растирала спиртом и ароматными маслами, чтобы прогнать страх и усталость; брызгала лучшими духами. Девушки незаметно для себя расшалились, принялись петь хором, танцевать, изображать перед зеркалом актрис, падающих в обморок в любовных сценах. На глазах у изумленной Соледад Пубенса извлекла коробочку сигарет и мундштук слоновой кости, которые хранила для особых случаев еще со времен несостоявшейся помолвки, и с наслаждением закурила, выпуская в воздух ровные колечки дыма.

– Мирные переговоры?

Позвонили родители. Убедившись, что девушки мирно сидят в комнате, готовясь отойти ко сну, они заметно повеселели и успокоились.

– Я не знал, – ответил Келлан. – Абшир – прежде всего чемпион королевы, а потом уже мой дядя. Он отказался прийти на похороны моего отца. Сказал, что совесть не позволила ему присутствовать на сожжении труса.



Тау слышал горечь в словах Келлана.

Между тем Жоан Дольгут убирал посуду и загодя накрывал столы к следующему дню, тщетно пытаясь унять предательскую дрожь во всем теле. Он нарочито долго возился с тарелками и бокалами — ждал указаний. Зал опустел, последние служащие попрощались и ушли на ночь. Месье Филипп придирчиво осмотрел каждый уголок и, когда на этаже, кроме них, не осталось ни души, шепнул на ухо своему подопечному:

– Я не знал ничего такого, чего не было положено знать другим посвященным Индлову, – заверил Келлан.

— Располагайся. Не забудь потом запереть дверь на ключ и, главное, не засиживайся слишком долго. Удачи, эспаньолито.

– Что произошло на Утесах? – спросила Зури.

– Я знаю только то, что смог расслышать, – сказал Тау.

Ободряюще похлопав его по плечу, добрый старик удалился. Жоан остался один, окруженный застывшей в безмолвии роскошью зала. Казалось, даже хрустальные бокалы и серебряные приборы на столах выжидательно замерли. Ночью, когда никого нет, здесь еще красивее, отметил про себя Жоан. Сев за рояль, он проверил звучание всех его восьмидесяти восьми клавиш. Затем вытащил принесенные с собой ноты сонат собственного сочинения, попробовал сыграть, но обнаружил, что пальцы не слушаются. У него оставалось пятнадцать минут, чтобы все подготовить. Весь день он следил за прибывающими букетами, заказанными в отель, и из каждого утягивал по нескольку роз, с которых потом обрывал лепестки. К вечеру лепестков накопилось достаточно, чтобы выложить из них целую тропинку: она начиналась от двери Соледад, спускалась по лестнице, извивалась по коридорам и оканчивалась возле рояля в большом зале.

– Тогда расскажи нам это.

Немалых усилий стоило Жоану открыть огромные окна в зале, чтобы впустить на их волшебное свидание лунный свет и ночной ветер с моря. Напротив рояля он установил простой столик, украшенный только горящей свечой и вазочкой со свежесрезанной веткой жасмина, источающей упоительный аромат.

– Хедени пришли на встречу с плененной Одаренной, это была Разъяряющая. Она пробыла в плену почти полный цикл. Ее пытали. Они заставили ее учить их разъярению.

Тщательно отглаженный костюм «для торжественных случаев», подарок мадам Жозефины, дожидался своего часа. Жоан собирался надеть его сегодня ночью, так как чувствовал, что более торжественного случая ему не представится никогда. Вернувшись к роялю, он репетировал Tristesse, пока слезы, вызванные чудесной музыкой, не затуманили его взгляд. С бешено колотящимся сердцем он покосился на часы и бросился на кухню переодеваться. Пожевал листьев мяты, чтобы освежить дыхание. Снова сел к инструменту. И снова большой рояль ожил под аккомпанемент моря, бушующего вдалеке за окнами.



– Это невозможно, – сказал Келлан. – Расы людей не могут учиться дарам друг друга. К тому же Богиня выжгла дары ксиддинов, когда прокляла их.

Соледад бежала, словно по воздуху, едва касаясь пола, и лепестки, встревоженные легкими шагами, вились вокруг ее ног, придавая ей вид сошедшего на землю ангела. Дверь отворилась от одного мягкого прикосновения, и с ее приходом в темном зале как будто стало светлее.

Тау продолжил сдавленным голосом:

– Разъяренная хедени, которая убила Чинеду и Джавьеда, могла бы поспорить на этот счет. – На это Келлан не нашелся с ответом, и Тау рассказал им остальное. – На той встрече хедени вернули нам Одаренную. Сын их вождя тоже был там. Он должен был устроить нашу военную капитуляцию, и с этого должно было начаться заключение мира. Мы, в свою очередь, должны были отдать им Ослабляющую, чтобы она обучила их своему дару. А потом, в довершение мирных условий, драконы должны были покинуть Ксидду, а королева Циора – выйти замуж за сына вождя.

Одурманенный любовью и страхом, Жоан Дольгут поднялся ей навстречу и приветствовал легким поклоном — так, по его воспоминаниям, кланялся публике Пау Казальс на своих концертах. На одну ночь он сбросит обличье безвестного официанта, чтобы выступить как пианист-виртуоз. И легко, нота за нотой, полилась из-под его пальцев заученная наизусть соната. Соледад Урданета закрыла глаза и дала волю чувствам — хрустальными каплями они заскользили по ее щекам... Эта музыка невидимыми нитями накрепко привязывала ее к едва знакомому мальчику, наделенному даром переливать любовь в звук. Глядя на нее, замершую подобно статуе Святой Девы, с опущенными ресницами, блестящими от соленой влаги, Жоан молился, чтобы время замедлило ход. Он играл для нее, для себя, для них двоих, для своей покойной матери, для далекого отца и для щедрых небес, пославших ему миг возвышенного ликования и позволивших ощутить себя в полной мере живым.

– Нет, она не может! – вспыхнул Келлан. – С чего нам было на это соглашаться?

– Джавьед считает… считал, что войну было не выиграть, и пытался убедить в этом Совет Стражи. За это его и вывели из состава Совета и лишили полномочий.

В воцарившейся тишине, объединенные музыкой, опаленные любовью без будущего, они осознали наконец, как мало часов им отпущено. Он, не смея решиться на большее, чем восхищенный взгляд, бросал к ее ногам импровизированные аккорды, рождающиеся и умирающие, как морские волны. Она, маленькая путешественница, объездившая полмира, возвращала ему ласки с помощью слов. Повествуя о своих приключениях, она приоткрыла ему тайны чужих земель. Бродя с ним по Африканскому континенту, она знакомила его с воинами масаи, проводила меж голодных львов и мрачных антилоп гну, встречала с ним рассветы в джунглях, кормила мясом жирафа, зебры, буйвола. На борту корабля своей мечты она повезла его в Нью-Йорк. Она поднималась с ним на статую Свободы, спускалась в морские глубины. Она рассказала ему о своей стране, о мысе Кабо-де-ла-Вела, о пустыне и судьбах мертвых[9]. О крутых горных склонах, покрытых пальмами и кофейными деревьями. Об утопающей в зелени саванне Боготы и о ее невыносимых холодах. О диких цветах и о трамвайчике, на котором она каждый день ездит в школу. О любви Симона Боливара и Мануэлиты Саэнс[10]. Рассказала о своем доме, овеваемом ветрами, и о голубой мельнице, которую отец установил для нее посреди внутреннего дворика, потому что в детстве она видела такую во время посещения никому не известного островка под названием Ибица и с тех пор мечтала о ней день и ночь. Рассказала о своей кузине Пубенсе, о бесконечных мессах, о школьных уроках, о вышивании и о благочестивых монахинях. Она говорила и говорила, боясь, что, когда слова иссякнут, они останутся наедине, ничего толком не зная о любви — той, которую оба с ранних лет видели между собственными родителями. И каждый тонул в глазах другого, безрассудно прощаясь с надеждой на спасение и из последних сил сопротивляясь непонятной жажде, иссушающей губы.

– Если они сочли это недостойным внимания, то как мы пришли к мирным переговорам? – спросил Келлан.

– Твой дядя входит в Совет. Он слышал, что говорил Джавьед. И, наверное, сказал королеве.

Утренняя заря робко заглянула в окна, рассеивая светлые блики по мраморному полу. Светало, и нежный бриз звал их на воздух. Жоан пригласил Соледад послушать последний концерт. На цыпочках они вышли через дверь для прислуги: он в своем парадном костюме и она в своих шелках — босиком, вдогонку за уходящей ночью.

– Ты хочешь сказать, что переданное через третьих лиц мнение убедило нашу королеву принять мир? – проговорил Келлан медленно, делая ударение на каждом слове.

— Позволь, я тебе кое-что покажу, — шепнул Жоан и за руку повел ее на берег.

– Джавьед говорил с ней лично, и он думал, что королева уже понимала, что мы проигрываем. И возможно, его заявления в Совете, вместе с чем-то еще, что было ей известно, и привели ее к тому, чтобы принять соглашение.

У кромки прибоя он встал лицом к морю, внезапно сделавшись дерзким, почти надменным. И тотчас волны всколыхнулись, заметались, сталкиваясь и с шипением рассыпая пену, словно заметили его приход и не знают куда податься. Жоан не раз наблюдал, как море безошибочно угадывает его самые потаенные желания. С детства он играл в укрощение волн, и оно ему всегда удавалось, недаром он чувствовал, что море ему — друг, готовый выслушать и облегчить самые горькие обиды, самое беспросветное отчаяние. Соледад, завороженная, смотрела, как он подчиняет волны одним повелительным взглядом, и они покоряются, точь-в-точь как клавиши рояля, сливаясь в гармонии музыкальных фраз и извлекая на свет симфонии... Этот музыкант, поняла она, умеет играть без инструмента, ибо неизменно носит музыку в своей душе.

– Как скажешь, – ответил Келлан, искоса глядя на Тау.

Море встречало рассвет, исполняя для них сонату еще прекраснее, чем Tristesse, сонату любви Жоана. Под музыку волн они закружились в танце, по щиколотку в пене прибоя, и танцевали, пока нестерпимо оранжевый шар не поднялся над горизонтом, знаменуя рождение дня.

– Переговоры, которые я подслушал, были не первыми. Королева Циора уже поручила своему чемпиону, главе Совета и КаЭйд выяснить, возможен ли мир. Оказалось, что возможен, и, как чуть ранее в тот вечер мне сказала Зури, королева собиралась встретиться с Советом Стражи после Сечи. – Тау оглядел лица тех, кто его окружал. – Мне кажется, целью той встречи было сообщить Совету, что условия мира будут приняты. Если королева знала, что война с ксиддинами закончится нашим уничтожением, то должна была это остановить.

– Остановить войну? – вмешался Темба. – Сдаться, ты имеешь в виду.



Слова Тембы, так похожие на те, что Тау говорил Джавьеду, сейчас, когда остатки их боевой силы мчались по горам в сердце королевства, спасаясь от армии непобедимых захватчиков, прозвучали особенно наивно.

Пубенса до утра не смыкала глаз. Спустя несколько минут после ухода Соледад она последовала за ней и подслушивала под дверью, пока не убедилась, что эта ночь заслуживает того, чтобы о ней молчать.

– Думаешь, самому Джавьеду легко было настаивать на мире? – спросил Тау. – Он посвятил всю жизнь борьбе с хедени. Он пожертвовал всем, а под конец Вельможи отняли у него больше, чем когда-либо забирали ксиддины. Чтобы его ранить, Одили и КаЭйд воспользовались Джамилах. Они отдали его единственное дитя в лапы врага! – Тау повысил голос. Когда заговорила Зури, он ее не услышал.

Когда кузина ворвалась в комнату в насквозь промокшем платье, с сияющими глазами, ей стало ясно, что Соледад, как и она сама когда-то, прошла крещение любовью.

– Нет, – сказала она. – Богиня, нет. – Зури остановилась на месте.

Задыхаясь от волнения и путаясь в словах, Соледад сообщила, что сегодня вечером Жоан поведет ее запускать бумажных змеев. Они должны отпустить в небо свои мечты: для этого надо записать желание на бумажке и приладить ее к веревке. Если ветер поднимет ее по веревке вверх, так, что она достигнет змея, желание сбудется.

– Леди Одаренная, мы не можем задерживаться, – заметил ей Келлан.

Горячность кузины умилила Пубенсу.

– Мы отдали им Джамилах? Джамилах – дочь Джавьеда?

— Соледад, мечты нельзя подвесить на веревочке, — разволновалась она. — Они принадлежат тебе, как принадлежат матери ее дети. Они должны всегда быть с тобой, в радости и в горе. Ты не можешь бросить их на произвол судьбы, а тем более отдать на волю ветра, который дует, куда ему вздумается. Согласна?

Что-то в ее тоне заставило остановиться и остальных.

— Да, но я все равно пойду, потому что умру, если не увижу его снова. Нет у меня времени ни раздумывать, ни бояться. Отпущу в небо все свои страхи. Как ты не понимаешь, Пубенса? Родители же вот-вот вернутся.

– Она не просто Ослабляющая, – сказала Зури. – Джамилах – одна из самых могущественных из нас. Она Увещевающая.

— Небо тут не поможет. Только Господь... — Пубенса бросилась искать четки. — Давай-ка помолимся, кузина.

За этим занятием и застал их звонок матери Соледад. Услышав, что они все утро провели в молитвах, Соледад Мальярино поспешила поделиться с мужем приятной новостью: девочки ведут себя еще лучше, чем она надеялась.

– Нам действительно нужно идти, – сказал Яу, оглядываясь. Хедени не было видно на извилистых тропах Утесов, но они не могли быть слишком далеко.

Супругам оставался еще день в Монте-Карло. Они восхитительно провели ночь в отеле «Париж», где накануне скрипичный квартет в честь колумбийских гостей играл бамбуко — такого превосходного исполнения им еще ни разу не доводилось слышать. К тому же они познакомились с целой компанией выдающихся латиноамериканских писателей, художников и артистов. А нынче вечером их ждал роскошный прием в казино, на который приглашены представители богемы и крупные предприниматели. Бенхамин поговорил с дочерью по телефону и пообещал, что завтра они вернутся. Соледад не знала, как сказать отцу: оставайтесь в Монте-Карло, не возвращайтесь вовсе — ведь приезд родителей неизбежно положит конец ее счастью. Но ответила она, конечно, вежливо и послушно, стараясь радоваться тому что есть.

– Джавьед сказал, что она умела призывать Стражей, – сообщил Тау, – но не могла бы этого сделать. Ей завязали глаза, а потом накрыли голову, прежде чем привести ее на территорию ксиддинов, на собрание, которое называют Конклавом. Она не сможет направить туда драконов. Она не будет знать, где находится, и она одна, без Гекса.



Жоан с самого утра с нетерпением ждал, когда придет месье Филипп, чтобы поделиться с ним своими страхами и заботами.

Зури дышала учащенно, будто после пробежки.

— Как прошла ночь, эспаньолито? — Старик придирчиво оглядел его. — Ишь синяки-то под глазами какие, и не стыдно? Ладно, ладно. — В его голосе мелькнуло сострадание. — Вижу, что тебе не до шуток. Даже похудел как будто...

– Так это и работает, – сказала она. – Помни, Тау, Увещевающие отправляют детенышу крик бедствия. Увещевающей не нужно знать, где она находится. Драконы приходят к ней.

— Месье... я должен вас кое о чем попросить. — Щеки юноши залились краской стыда.

– Стражи могут чувствовать, где находится Одаренная? – спросил Хадит.

— Как, опять?

– Да, – ответила Зури. – Да.

— Мне необходимо взять выходной. Обещаю, что после отработаю все до последней минуты.

— Что тебе действительно нужно, так это поесть и поспать. Тебя же на ходу шатает!

– Нужно идти, – сказал Удуак, кладя огромную руку на спины Зури и Тау, подталкивая их вперед.

— Это я наверстаю позже, месье, а сейчас не могу терять время. Ее родители возвращаются завтра.

На какой-то миг месье Филипп словно вернулся в дни своей юности, почувствовав себя ровесником Жоана. Ну как ему не помочь?

– Ее отправили одну, – сказал Тау, снова начиная идти. – Ей нужен Гекс, чтобы призвать Стража.

— Что ж, поговорю с твоим начальником, попрошу отпустить тебя. Я ведь тоже человек подневольный, сам знаешь. И синяки твои как раз пригодятся — иди скажи ему, что у тебя несварение желудка. Это единственное, что приходит мне в голову...

– Только если она хочет выжить, – уточнила Зури.

– Погоди, то есть план состоял в том, чтобы Джамилах призвала Стража, чтобы он атаковал Конклав? – спросил Келлан.

– Почему она не может выжить? – спросил Хадит.

Измученный Жоан поспешил к метрдотелю, и тот, сжалившись над его плачевным состоянием, немедленно отправил его домой. Автобус довез Жоана до Жуан-ле-Пена; он не спал две ночи подряд. Едва переступив порог своего скромного обиталища, он ощутил острые колики, которые недвусмысленно угрожали испортить ему вечер. Произнесенная ложь не замедлила обернуться явью. Желудок взбунтовался, и он с трудом успел добежать до отхожего места. Все утро он провел, прикованный к постели, вставая, только чтобы сбегать в туалет или к умывальнику. Его то лихорадило, то начинал бить озноб, с пожелтевшим от желчи лицом он уже сомневался, что вообще переживет этот день. Вот как, оказывается, умирают от любви...

Зури повернулась к нему.

Соледад послушалась кузину, которая пригрозила, что никуда ее не отпустит, если она не поест, и через силу проглотила стакан молока, подслащенного медом. Как только они вернулись в свои апартаменты, ей пришлось сломя голову нестись в ванную комнату. Ее постиг тот же недуг, что и Жоана. Пубенса уложила Соледад в постель, укрыла одеялами и хлопотала над ней, пока та не забылась беспокойным сном. Все утро Соледад мучили кошмары, в которых она и Жоан не могли встретиться, иногда сменяясь грезами о воздушных змеях, трепещущих на ветру. Она отчаянно пыталась проснуться, но не могла — слишком одолела ее слабость. Наконец она решительно сказала себе, что если не поправится, то уж точно больше не увидит его. И это помогло.

– Если Джамилах призовет Стража на Конклав, он нападет, а когда поймет, что кричал не их детеныш, он унесет душу Джамилах в Исихого, где она будет жива до тех пор, пока у нее не иссякнет способность скрываться от демонов. Когда это произойдет, демоны найдут ее и убьют.

В два часа дня хозяйка пансиона обнаружила в коридоре Жоана Дольгута на грани обморока. Исполнившись сострадания, добрая женщина тут же приготовила ему отвар из провансальских трав, заметив мимоходом, что он лечит не только желудочные недомогания, но и сердечные.

– О-о… – проговорил Хадит.

Спустя два часа и потеряв добрых два килограмма, бледный как привидение Жоан вернулся в Канны. Встреча была назначена на берегу у мола, неподалеку от гавани.

Он увидел ее издалека. Соледад шла, опираясь на руку кузины, и выглядела такой слабой и хрупкой, словно вот-вот растает в воздухе. В своей трогательной беззащитности она казалась еще прекраснее.

– Нет. Я не могу этого принять, – сказал остальным Келлан. – Это означает, что мой дядя вел переговоры нечестно. Он мог сделать что угодно, но он никогда бы не стал участвовать в лживых переговорах. Ни о войне, ни о мире, ни о капитуляции.

— Кузине нездоровится, — строго сказала ему Пубенса после обмена приветствиями. — Лучше бы вам отложить прогулку на другой день.

– Он не знает, – объяснила Зури. – Неужели ты не понимаешь? Это переворот.

— Как пожелаете, сеньорита, — растерянно пробормотал Жоан.

— Нет-нет, кузина! Я прекрасно себя чувствую, клянусь!

– Переворот? – Келлан покачал головой. – Леди Одаренная, эта тропинка слишком извилиста.

Соледад говорила чистую правду. При виде Жоана она ожила, румянец вернулся на ее щеки. Одним своим присутствием он излечил ее от всех хворей. Присущая ей энергия снова била ключом. Она умоляюще смотрела на кузину.

– И все же она права… – проговорил Хадит. – Когда королева избрала мир, она пошла против Придворных Вельмож. Мир положил бы конец не только ее правлению – он покончит и с ними.

— Хорошо же, но потом не говори, что я тебя не предупреждала. Я останусь с вами... — она добродушно усмехнулась, — но буду держаться на расстоянии. Если понадоблюсь, позовете.



Все трое сели на автобус, чтобы добраться до пляжей Жуан-ле-Пена. По дороге Соледад наслаждалась совершенно новыми для себя впечатлениями. Ехать на автобусе, смешавшись с толпой местных жителей, оказалось очень занятно. Всю жизнь она перемещалась на личном автомобиле отца, с шофером и в сопровождении слуг — откуда ей было знать, чем дышит простой народ? А тут люди вели себя совсем иначе, чем она привыкла: непринужденно переговаривались, громко смеялись. Ей нравилось сидеть среди этих шумных, бесхитростных французов, смотреть, как они входят и выходят на остановках. С Жоаном они не обменялись ни словом — стыдливость сковывала им языки, — но думали об одном и том же: погода никуда не годится для их затеи. Ожидать ветра в июле — вообще дело ненадежное, а сегодня, казалось, и вовсе ни единый листик не шелохнется до вечера. Однако Жоан упрямо верил, что его верные змеи не подведут. Он хранил их в ресторанчике своего доброго друга, мадам Тету, которую время от времени навещал, пока она готовила буйабес[11] для посетителей.

— Жоан Дольгут! Какой приятный сюрприз! — как всегда радушно приветствовала его она. — Что привело тебя ко мне, — тут она заметила его спутниц, — да еще в столь изысканном сопровождении?

– Ты думаешь, Придворные Вельможи устроили заговор, чтобы не дать завершиться войне, в которой мы обречены? – Келлан обратился к Хадиту. – Зачем? Чтобы зацепиться за свои привилегии? Власть? Какой от этого прок, если они мертвы? Нет здесь ни переворота, ни заговора. Для этого Придворные Вельможи должны были бы верить в нашу победу.

— Мадам Тету, позвольте представить вам сеньориту Соледад и ее кузину Пубенсу.

– Они и верят, – сказал Тау.

Девушки с безупречной вежливостью поздоровались.

Келлан набросился на Тау:

— Я пришел за своими змеями.

— Какие змеи в такую погоду, Жоан?

– Так, может, они и правы!

— Знаю, но они все равно мне нужны.

– Нет, – стоял на своем Тау. – Джавьед был уверен. Королева уверена. Хедени слишком много, а теперь у них есть и наши дары.

Соледад и Пубенса остались в ресторане, который в этот час был закрыт, и из его незатейливых окон любовались морем. Мадам Тету спустилась с Жоаном в подвал за змеями.

— Где ты нашел этого ангелочка? — ласково спросила старушка.

– Так значит, – проговорил Темба, – нам остается надеяться только на мир, а хедени устраивают вторжение… Печально.

— Боюсь, мадам, что она спустилась с неба и через несколько дней снова нас покинет.

— Ты влюблен, мой мальчик, по глазам вижу. — Мадам Тету вытерла руки о фартук и заботливо пригладила ему волосы. — Не упускай свой шанс, настоящая любовь случается всего раз в жизни, и если не воздашь ей должное, то будешь несчастен до конца своих дней...

– Нечего нам обсуждать перевороты и заговоры, – сказал Келлан. – На войне простой ответ часто оказывается верным. Дикари усыпили нас надеждами на мир и внезапно напали, когда мы были наиболее уязвимы.

Вытащив связку ключей, она открыла зеленую дверь, изъеденную влагой и морской солью.

Зури схватила Тау и Келлана за запястья, крепко их сжав, и от ее резкого движения Удуак вынул свой клинок.

Этих воздушных змеев он мастерил своими руками, коротая одинокие часы досуга. Затачивал тонким ножом стебли тростника, раскрашивал восковую бумагу и сооружал цветные восьмиугольники, к которым потом приделывал длинные хвосты из зеленых, оранжевых, синих, желтых и красных лоскутков. (Мадам Жозефина одобряла его рукоделие и положила ему с собой в котомку про запас целый ворох всевозможных обрезков ткани.) Благодаря своим радужным шлейфам его змеи в полете выглядели великолепно, затмевая всех прочих. Сейчас они пахли плесенью от долгого бездействия, но, как только Жоан отряхнул их от пыли, заиграли не хуже прежнего.

– Зури? – спросил Тау.

Помогая приводить их в порядок, мадам Тету великодушно предложила:

— Сегодня вечером, если хочешь, приходи со своим ангелом ко мне на буйабес, я приглашаю. У меня он особенный, такого нигде больше не отведаешь. Приходи, мой маленький принц. — Она добродушно подмигнула.

– Она это сделала, – проговорила Зури.

— Благодарю вас, мадам. Только, видите ли, у меня сегодня что-то неладно с желудком.

Келлан выдернул запястье из ее руки.

— Мой маленький принц... — ее голос потеплел, — желудок тут ни при чем. Любовь это, и ничего более. И знаешь, что я тебе скажу, mon cherie[12]? Любовный недуг только любовью и лечится. Томление усугубляет симптомы, но и пресыщение тоже. Это лекарство нужно научиться принимать в меру.

— Что вы говорите, мадам!

– При всем уважении, леди Одаренная…

— Уж послушай старуху, которая и сама любила когда-то... Никто не разбирается в любви лучше стариков.

– Хедени… Они ударили не первыми. Мы тоже на них напали.

Жоан поднялся по лестнице, неся в руках змеев; их роскошные хвосты лениво волочились за ним по полу. Он обещал мадам Тету, что они придут вечером, хотя еще не решил, когда и как сказать об этом девушке. Наверху Соледад ждала его в одиночестве. Пубенса, предвидя, что скоро станет третьей лишней, ушла на пляж, дабы в тишине и покое почитать «Мадам Бовари». Через окно Соледад показала Жоану, где расположилась кузина, — издалека еле виднелось ее лиловое платье на берегу моря.

Они сердечно попрощались с хозяйкой и вышли из ресторана, веселые и довольные. От утреннего недомогания не осталось и следа.

Келлан вскинул руки и отошел прочь.

Все дальше уходили они по набережной от того места, где сидела Пубенса, попутно высматривая удобный песчаный пригорок, на который можно забраться и подождать ветра. Но летний воздух оставался неподвижен.

– Страж напал на Конклав, – проговорила Зури ему вслед. – Он его уничтожил, и Джамилах погибла.

— Где прячется ветер, когда не дует? — спросила Соледад, не сводя с него влюбленных глаз.

— В твоей душе, — улыбнулся Жоан, вкладывая в ответный взгляд всю силу своего чувства.

Келлан повернулся к ней и неверяще посмотрел в глаза. Он собирался было что-то сказать, но Тау уже не слушал. Слова Зури довершили картину, которую он пытался воссоздать, и теперь он наконец видел все полностью.

Он не смел позволить себе большего, чем просто смотреть на нее, но желание ее поцеловать потихоньку становилось невыносимой мукой. Вместо этого Жоан вытащил из кармана карандаш и листок бумаги, который разорвал надвое и половинку протянул Соледад, чтобы она записала желание. Затем подробно посвятил ее в искусство управления воздушным змеем.

Он увидел, как ловко Одили и КаЭйд все спланировали. Увидел, как терпеливо Джамилах ждала нужного часа. Джамилах должна была учить ксиддин ослаблению, потому что они никогда не сумели бы применить его против Избранных. Она учила бы шаманов до самой Королевской Сечи. А потом, во время нее, когда Северная и Южная Исиколо, Цитадель и бóльшая часть войска омехи была на Утесах, Джамилах призвала бы дракона.

— Только писать нужно искренне, с открытым сердцем, — предупредил он напоследок.

— Ты первый, — испуганно попросила она.

Значит, это был единственный путь. Только во время Сечи можно было собрать на Утесах и в Цитадель-городе достаточно войск, не вызвав подозрения у чемпиона или королевы.

Жоан взял карандаш и мелкими-мелкими буквами, чтобы уместить свою мечту на маленьком клочке бумаги, исписал его от края до края. Перечитав написанное и поцеловав листок, он сложил его по диагонали, надорвал посередине и убрал в карман брюк.

Тау все понял. И увидел весь ужас этой картины. Увидел мысленным взором исполинского черного дракона, которого призвала Джамилах, и увидел, как он пикирует с неба, выдыхая перед собой огонь. Увидел, как кипит земля и миллионы душ обращаются в пепел и угли.

— Прочитать тебе не могу, иначе не сбудется, — пояснил он.

Соледад задумалась, покусывая кончик карандаша.

Келлан вопросительно посмотрел на Зури.

Наконец ей удалось поймать нужный настрой, и слова полились сами собой. Пока она излагала на бумаге свое заветное желание, словно вздох вырвался у моря — и легкое дуновение ветерка ласково коснулось ее волос. Теплый и еле заметный, но все-таки ветер! По мере того как она выводила строку за строкой, он становился все ощутимее.

– Ты это чувствуешь? Дракона? Джамилах?

— Боже, Соледад! — восхитился Жоан. — Ты умеешь призывать ветер!

И действительно, бриз неуклонно усиливался. Когда она закончила, клочок бумаги уже рвался у нее из рук. С торжествующей улыбкой Соледад сложила его, в точности повторив действия Жоана, и, целомудренно отвернувшись, спрятала за корсаж.

– Нет, – ответила Зури, – но хедени напали из-за него. Мы сожгли их Конклав и превратили всех в пепел. Это мы нарушили мир.