— Надеюсь. Ты прекрасно выглядишь, Чарльз.

Питтер сидел за столом с сигаретой; на нем по-прежнему был грязный кремовый плащ «Берберри» из фильма.

— Доктор?

– Ну-ка, ну-ка, – начал он с насмешливым любопытством, – ты смотри, какую добычу нам кошка притащила. Эй, мужики! – крикнул он, глядя через плечо Грэму, который сидел на стуле подозреваемого. – Мужики, идите скорее сюда!

— Слушаю тебя.

Дверь открылась, вошли трое. Каждый из них по-своему показался Грэму нечистоплотным и зловещим. Один был молодой и высокий, со спутанными жирными волосами и прыщавым лицом; другой толстый и угрюмый, в замасленной спецовке; третий худой, невыразительный, с двухдневной щетиной; он выглядел как фоторобот. Самое место им было в тюремной камере, но Питтер их радостно приветствовал.

— А я могу пойти в школу сейчас?

– Смотрите, мужики, что мы видим, – сам Господин автомойка.

— Завтра будет в самый раз. Тебе не терпится?

Мужики похихикали и тесной толпой встали вокруг Питтера по другую сторону стола.

— Не терпится. Я люблю школу. Я хочу играть, драться, плеваться, дергать девчонок за косички, пожать руку учителю, а потом вытереть пальцы об одежду в гардеробе. А еще я хочу вырасти и отправиться путешествовать и пожимать руки людям, живущим в разных концах света. Я хочу жениться и иметь много детей. Я буду ходить в библиотеки и трогать книги — вот сколько я всего хочу! — сказал мальчик, глядя в окно на улицу, где сентябрь вступил в свои права. — Каким именем вы меня назвали?

– Наверное, мне стоит кое-что объяснить, – сказал детектив. – Нет ведь смысла в том, чтобы ходить вокруг да около, да, милостивый государь? – (Грэм предпочел бы, чтобы они походили вокруг да около.) – Дело вот в чем, Грэм, – тебя ведь можно звать Грэмом, да? – дело в том, что ты небось немножко слыхал про меня от своей женушки. Поправь меня, если я ошибаюсь.

— Что? — Доктор был явно удивлен. — Никаким. Только Чарльзом.

Грэм промолчал.

— Наверное, это лучше, чем совсем без имени. — Мальчик пожал плечами.

— Я рад, что ты хочешь в школу, — сказал доктор.

– Она же рассказала тебе про наше развлечение. Про маленькую внеклассную работу. Это очень похвально, когда между мужем и женой нет никаких секретов. Я так всегда говорил. Не сомневаюсь, что вашему браку почти все друзья завидуют, Грэм.

— С нетерпением жду, когда вы мне разрешите туда пойти, — улыбнувшись, ответил мальчик. — Спасибо за помощь, доктор. Можно, я пожму вам руку?

Питтер неискренне улыбнулся со сжатыми зубами. Грэм не отвечал.

— С удовольствием.

В окно врывался прохладный осенний ветерок, а они, не обращая на него внимания, с самым серьезным видом пожимали друг другу руки. Почти целую минуту. Мальчик улыбался старику и благодарил его.

– Конечно, бывает и избыточная искренность, правда? В смысле – что важнее, Грэм, добросердечное отношение мужа или сказать все в точности как было? Хитрое дело, правда?.. В общем, я уверен, что Энн тогда все сделала правильно. Рассказала про меня, не рассказала, почему мы ее звали «Девушка-автомойка». – (Три злодея за его спиной ухмыльнулись.) – В общем, ты меня прерви, если я тебе наскучил, Грэм, но видишь, какое дело, ей же не просто я нравился. Ей нравились мы все. Мы все вместе. Чтобы мы делали разное. Не буду вдаваться в подробности, я понимаю, что это дело мучительное; ты просто представь, и все. Но в первый раз, когда она нас надоумила все это делать с ней одновременно, мы просто клубились над ней, лизали ее, все такое, и она сказала, что это как в автомойке. Поэтому мы ее прозвали «Девушка-автомойка». И мы хихикали – а что произойдет, когда она встретит своего суженого? Только звали его мы «Господин автомойка». Ну, она нам вполне ясно дала понять, что чем больше, тем лучше, для нее по крайней мере. И как будущий супруг с таким справится – мы понятия не имели. Ну разве что, конечно, ты совсем не таков, как кажется на первый взгляд.

А потом, смеясь, помчался вниз по лестнице и проводил его до машины. Родители последовали за ними; счастливые и довольные, они тоже хотели попрощаться с доктором.

Питтер оскалился.

— Здоровехонький! — проговорил доктор. — Поразительно!

— И сильный, — добавил отец. — Ночью он самостоятельно высвободил руки. Правда ведь, Чарльз?

– Короче, – продолжил он, перейдя на уютную дядюшкину интонацию, – женщины меняются. Верно ведь? Может, ей опять понравится кто-нибудь один. Тогда не надо будет чувствовать в себе этот недостаток, свою ущербность. Правда? Не надо будет думать, что, как бы хорош ты ни был, она всегда будет мечтать о дополнительных кадрах. Кто ж знает, может, так и получится, всякое бывает. В общем, что я хочу сказать-то, Господин автомойка… мы с парнями желаем тебе всяческой удачи. Правда-правда. Нам-то кажется, ты вытащил довольно-таки коротенькую соломинку, так что мы надеемся, ты свои карты хорошо разыграешь.

— Да? — переспросил мальчик.

— Именно! Как тебе удалось?

Потом все четверо склонились над столом и протянули поверх него свои руки в сторону Грэма. Он не хотел пожимать ладони, которые когда-то гладили распластанное тело его жены, но обнаружил, что отступить не может. Казалось, что мужчины полны сочувствия; один ему даже подмигнул.

— Ну, — проговорил мальчик, — это было очень давно.

Давно!

Что, если это правда? Грэм проснулся в состоянии тихой судорожной паники. Что, если это правда? Не может быть. Он слишком хорошо знает Энн. Они даже – робко – обсуждали друг с другом свои сексуальные фантазии, и такого она не упоминала. Но с другой стороны, если она так делала, так это уже и не фантазия, правда? Нет, не может быть. Но вдруг в этом есть крупица правды? Уверен ли он, что удовлетворяет ее? Нет. Да. Нет. Да. Не знаю. Ну вот как насчет вчерашней ночи – все только для тебя, правда? Да, но ведь нет такого правила, что вы оба должны кончать каждый раз, так? Так, конечно, но ведь она не то чтобы задыхалась от восторга, когда ты ее ласкал, а? Нет, но и это нормально. Это может быть нормально, вы могли все обсудить и договориться – нормально, но ведь секс не так работает, правда? Там царит несказанное; там правят безумие и неожиданность; там чеки, выписанные ради наслаждения, обналичиваются в банке отчаяния.

Все засмеялись, а пока они смеялись, совершенно спокойный мальчик опустил голую ногу на землю и чуть прикоснулся к веренице красных муравьев, спешивших куда-то по своим делам. У него засияли глаза, когда он осторожно, чтобы не заметили родители, болтавшие с доктором, покосился на муравьев, которые замерли на мгновение, потом задергались, а в следующую минуту замерли в неподвижности на бетонной дорожке. Мальчик почувствовал, что они уже остыли.

Грэм медленно уговорил себя снова заснуть.

— До свидания!

Но когда он проснулся, Ларри Питтер, как можно было догадаться, никуда не делся. Он держался в каком-то дальнем закоулке сознания Грэма, почти невидимой фигурой, приткнувшейся к фонарному столбу; он никуда не торопился, потихоньку курил, но был готов выскочить и подставить Грэму подножку, когда ему захочется.

Помахав рукой, доктор уехал.

Мальчик шагал впереди своих родителей. Он посмотрел в сторону города и принялся тихонько напевать «Школьные деньки».

Грэм решил в то утро поехать на работу на машине; у него была всего одна пара, машину можно было оставить на платной парковке. Когда он отъезжал, на лобовое стекло упали первые капли дождя. Он включил дворники, потом омыватели, потом радио. Зазвучало что-то энергичное и беззаботное, возможно струнная соната Россини. Он почувствовал всплеск благодарности, восторг бибисишного историка перед современной эпохой. Легкое передвижение по свету, защита от погоды, культура кнопок: Грэм внезапно почувствовал себя так, словно все эти блага только что появились, словно еще вчера он собирал ягоды на Бокс-Хилле и бежал в укрытие при малейшем блеянии ближайшего козла.

— Хорошо, что он снова здоров, — сказал отец.

Он проехал мимо автомастерской на противоположной стороне дороги:

— Послушай, ему не терпится пойти в школу!

ЧЕТЫРЕ ЗВЕЗДЫ
ТРИ ЗВЕЗДЫ
ДВЕ ЗВЕЗДЫ
ДИЗЕЛЬ
КАРТОЧКИ
ТУАЛЕТЫ
АВТОМОЙКА[28]


Мальчик повернулся и сжал своих родителей в объятиях, каждого по очереди. И поцеловал по нескольку раз.

и день пропал, уничтожился. Ларри Питтер выскочил из своего закоулка и с хитрой улыбкой открыл крышку канализационного люка; Грэм, задрав голову, радостно свистя, подставляя лицо солнечному свету, провалился прямо в разверстую дыру.

А потом, не говоря ни слова, взбежал по лестнице в дом.

Россини не умолкал, но Грэм думал только о том, как Энн лежит на спине и подгоняет четверых мужиков. Они располагались рядом друг с другом, каждый под прямым углом к ее телу, как четыре газонокосилки, и каждый лизал свой участок. Грэм дернул головой, чтобы прогнать этот образ и сосредоточиться на дороге, но картинка, хотя помятая и уменьшенная, издевательски продолжала маячить на краю его зрения, где-то в зеркале заднего вида.

В гостиной, прежде чем отец и мать успели туда войти, он быстро засунул руку в клетку с канарейкой и погладил желтенькую птичку, всего один разок.

А потом закрыл дверцу, отошел в сторонку и принялся ждать.

Он обнаружил, что ищет по дороге автомастерские. Проезжая каждую, он инстинктивно направлял взгляд на череду надписей в поисках АВТОМОЙКИ. В основном этой надписи не было, и тогда Грэм чувствовал воодушевление, как будто все его подозрения в измене оказались ложными. Потом он проезжал восьмую или девятую мастерскую с издевательски информативным указателем, и картинка в зеркале заднего вида становилась четче. Теперь он видел, как его жена побуждает четверых мужчин использовать ее по-всякому. Трое пошли очевидными путями; четвертый присел в углу зеркала, как недовольный сатир, и стал обрабатывать свой член. Грэм заставил себя сосредоточиться на дороге. Дождь ослаб, и дворники при каждом движении теперь размазывали по стеклу собственную накопившуюся грязь. Грэм машинально нажал на рукоятку омывателя лобового стекла. Поток пузырящейся полупрозрачной жидкости ударил в окно перед его лицом. Сам виноват. В зеркале кончал сатир.

Примирительница

Грэм провел двадцать минут своего первого занятия, разглядывая студентов мужского пола и гадая, хотел бы кто-нибудь из них сниматься в кино и совершать прелюбодеяние с его женой или нет. Потом даже ему пришло в голову, что это комично, и он вернулся к своему умеренно ревизионистскому описанию деятельности Бальфура[29]. Через пару часов он покинул здание, подошел к своей машине и посмотрел на водоподводящие патрубки на капоте, словно они и были инструментами прелюбодеяния. Его начала охватывать нервическая печаль. Он купил вечерний номер «Ивнинг стэндард» и просмотрел, какие фильмы идут в кино. Может быть, ему стоит посмотреть что-нибудь, где не играет его жена. Новый фильм Янчо[30], где не играет его жена? Новый межгалактический эпос, где не играет его жена? Новый британский роуд-муви про попытки поймать машину до Рексема, где уж точно не играет его жена?

Изголовье кровати сияло под солнцем, как фонтан, брызжущий ослепительным блеском. Оно было украшено львами, химерами и сатирами. Кровать внушала благоговейный ужас даже посреди ночи, когда Антонио, развязав ботинки, касался натруженной рукой изголовья и оно вздрагивало как арфа.

В кино не шел ни один из фильмов с его женой. Ни один. Грэм почувствовал себя так, будто направление социальных услуг, которым он придавал особую важность, внезапно прекратило существование. Они вообще понимают, к чему приведет такая экономия? Сегодня он не может отправиться ни в один кинотеатр Лондона или ближайших окрестностей и посмотреть фильм, в котором его жена совершает прелюбодеяние; фильм, в котором его жена, оставаясь невинной на экране, совершает прелюбодеяние за сценой с одним из актеров, он тоже посмотреть не может. Он заметил, что эти две категории начинают спутываться в его сознании.

— Каждую божью ночь, — раздался голос его жены, — у нас начинает играть этот орган.

Жалоба больно задела его. Он лежал, не решаясь провести огрубевшими пальцами по холодному ажурному металлу. За долгие годы струны этой лиры спели немало прекрасных, пышущих страстью песен.

Оставалось еще две категории фильмов, которые он даже в этих условиях мог посмотреть: другие фильмы с участием актеров, с которыми его жена совершала прелюбодеяние на экране (но не за сценой); другие фильмы с участием актеров, с которыми его жена совершала прелюбодеяние за сценой (но не на экране). Он еще раз изучил «Ивнинг стэндард». Сегодня его выбор сводился к двум вариантам: Рик Фейтмен в «Садизме», Масвелл-Хилл (на экране, но не за сценой); или Ларри Питтер в римейке «Спящего тигра». Грэм внезапно осознал, что не может вспомнить, совершала Энн прелюбодеяние с Питтером или нет. На экране – да, безусловно, именно поэтому он, разбухая от ревности, метался в последние несколько дней по Тернпайк-лейн и Ромфорду. Но за сценой? Он понимал, что спрашивал ее об этом несколько месяцев назад, но обнаружил, что вообще не может вспомнить, что она ответила. Это показалось ему очень странным.

— Это не орган, — ответил он.

Может быть, «Спящий тигр» ему поможет. Он доехал до Свисс-Коттеджа в состоянии недремлющего любопытства. В римейке Питтер играл психиатра, который приводит домой зеленоволосую панкующую девушку и устраивает ее гувернанткой; девушка соблазняет его жену, пытается изнасиловать его десятилетнего сына, бритвой перерезает глотки его котам, а потом неожиданно возвращается домой к маме. Жена переживает нервный срыв, муж обнаруживает, что он гомосексуален. Некоторая истина достигается опытом глубокого страдания. Молодой английский режиссер продемонстрировал свое почтение к ранней работе Лоузи, снятой под псевдонимом[31], в нескольких ласкающих проездах камеры по перилам и лестницам. Питтер в какой-то момент попытался заигрывать с объектом своего исследования и, к вящему удовольствию Грэма, тут же получил ногой по яйцам.

— Но играет-то как самый настоящий орган, — возразила Мария. — Миллионы людей во всем мире спят сейчас в кроватях. А мы чем хуже, Господи!

— Это и есть кровать, — сдержанно произнес Антонио.

Грэм вышел из кинотеатра таким же возбужденным, как и входил. Он понял, что не знает, совершала Энн прелюбодеяние с Питтером или нет, и это незнание удивительно воодушевляло. По дороге домой ему в голову пришла пара способов убийства Питтера, но он отогнал их как пустые фантазии. Он напал на след чего-то гораздо более важного, более настоящего.

Дома он аккуратно потыкал ножом стейки и запихнул в надрезы дольки чеснока. Он накрыл на стол, в последний момент добавив подсвечники. Вытащил полузабытое ведерко для льда и наполнил его льдом, чтобы Энн могла выпить джина с тоником. Он насвистывал, когда она открывала дверь. Она вошла в столовую, и он недвусмысленно поцеловал ее в губы и протянул ей бокал, а вслед за ним – пиалу с очищенными фисташками. В таком настроении он не был уже несколько недель.

Бережно касаясь пальцами медных струн воображаемой арфы, он подбирал какую-то мелодию. Ему казалось, что это «Санта Лючия».

– Что-нибудь случилось?

— Эта кровать горбатая, словно под ней спит стадо верблюдов.

– Нет, ничего особенного.

— Ну что ты, Мамочка, — попытался успокоить ее Антонио. Он всегда называл ее Мамочкой, когда она выходила из себя, хотя детей у них не было. — С тобой это началось пять месяцев назад, — продолжал он, — когда внизу, у миссис Бранкоци, появилась новая кровать.

Но он произнес это с видом слегка скрытным. Может быть, что-нибудь случилось на работе; может быть, Элис добилась каких-то успехов в школе; может быть, ему просто непонятным образом лучше. На протяжении всего ужина он пребывал в отличном настроении. Потом за чашкой кофе наконец сказал:

— Кровать миссис Бранкоци… — мечтательно проговорила Мария. — Она как снег, вся белая, ровная, мягкая.

– То, что произошло сегодня, раньше не происходило. – Вид у него был такой, как будто он медленно разворачивает подарок, предназначенный для Энн. – Ни разу. Было очень поучительно. – Он улыбнулся ей с удивленной нежностью. – Я забыл, спала ты с Ларри Питтером или нет. – Он посмотрел на нее в ожидании похвалы.

— Не хочу я никакого снега, ни белого, ни ровного, ни мягкого! — вскричал он сердито. — Ты только попробуй, какие пружины! Они узнают меня, когда я ложусь. Они знают, что сейчас я лежу так, в два часа — этак, в три часа — таким образом, в пять — этаким! Мы сработались за много лет, как акробаты, мы знаем, когда чья очередь делать трюки.

– И что? – Энн почувствовала, что ее живот начало сводить от напряженного ожидания.

— Иногда мне снится, будто мы попали в конфетницу, что стоит в кондитерской у Бортоле, — сказала со вздохом Мария.

– И что… Что ж, этого раньше не происходило. Всех… прочих я всегда помнил. Всех, с кем ты… трахалась. – Он сознательно использовал это слово. – За сценой это было или на экране. Даже когда не было ни того ни другого, как со Скелтоном. В любую минуту любого дня, останови меня кто-нибудь и спроси: «Предъяви-ка мне список всех мужчин, с которыми трахалась твоя жена», я бы мог это сделать. Правда мог. А потом сказал бы: «А есть еще и другие категории». Их я тоже всех помнил, всех. Я однажды поймал себя на том, что автоматически повышаю оценку студенту по фамилии Керриган – потому что Джим Керриган никогда же к тебе не приставал в фильме «Развалюха»?

— Эта кровать, — раздался в темноте голос Антонио, — служила нашей семье еще до Гарибальди! Она дала миру целые округа честных избирателей, взвод бравых солдат, двух кондитеров, парикмахера, четырех артистов, исполнявших вторые партии в «Трубадуре» и «Риголетто», двух гениев, таких одаренных, что за всю жизнь они так и не решили, за что взяться! А сколько в нашем роду было прекрасных женщин! Они уже одним своим присутствием украшали все балы. Это не просто кровать, а рог изобилия! Конвейер!

— Уже два года как мы поженились, — с трудом владея собой, сказала Мария. — Где же наши с тобой исполнители вторых партий для «Риголетто», где наши гении, наши красавицы, которые будут украшать балы?

Энн выдавила из себя улыбку; она по-прежнему ждала, что будет дальше.

— Терпение, Мамочка!

– Может быть, это значит, что я стал потихоньку забывать.

— Не называй меня «Мамочкой»! Пока эта кровать по ночам ублажает только тебя, а меня она даже дочкой не осчастливила!

Он сел в кровати.

– Ну, наверное.

— До чего же тебя довели твои соседки со своей болтовней о том, кто сколько тратит и сколько получает. Есть у миссис Бранкоци дети? Уже пять месяцев как у нее новая кровать.

Но кажется, что Грэма охватило возбуждение, а не облегчение, подумала она.

— Нет. Но скоро будут! Миссис Бранкоци говорит, что… А кровать у нее замечательная!

– Ну так вперед.

Он откинулся назад и натянул на себя одеяло. Кровать завизжала, как стая ведьм, пролетающих по ночному небу в предрассветный час.

– Что – вперед?

В окне стояла луна. Тени от рамы на полу с каждым часом становились короче. Антонио проснулся. Марии рядом не было.

– Проверь меня.

– Проверить?

Он встал и пошел посмотреть, что делается за полузакрытой дверью ванной. Перед зеркалом стояла его жена и разглядывала свое усталое лицо.

– Да. Посмотри, что я помню. «Я трахалась с таким-то», что-нибудь в этом роде. «Кто играл второго персонажа-мужчину в том фильме, где я трахалась с ним в жизни, но не на экране?» Давай, отличная же игра.

– Ты пьяный, что ли? – Может быть, он выпил под дороге домой.

— Я себя неважно чувствую, — сказала она.

– Нет. Нисколько. – Во всяком случае, пьяным он не выглядел: он был оживлен, радостен, счастлив.

– Ну, тогда мне нечего сказать, кроме того, что это самая мерзкая идея, которая вообще могла прийти в голову.

— Мы поспорили. — Он с нежностью похлопал ее по плечу. — Извини. А насчет кровати я что-нибудь придумаю. Посмотрю, как у нас с деньгами. Если и завтра тебе будет нехорошо, сходи к доктору, ладно? Ну, пошли спать.

– Да ладно. Боевой дух где? Homo ludens[32] и все такое.

– Ты серьезно, да?

На следующий день после полудня Антонио прямо с работы отправился в магазин, где в витрине стояли отличные новые кровати. Уголки их покрывал были соблазнительно откинуты.

– Я серьезно отношусь к играм, это да.

— Я — чудовище, — прошептал он себе под нос. Антонио посмотрел на часы. Сегодня утром Мария была холодна как лед. Сейчас она, наверное, у врача. Он подошел к витрине кондитерского магазина и смотрел, как конфетница растягивает, мнет и нарезает массу для леденцов. «Интересно, а леденцы кричат? — подумал он. — Может, и кричат, только таким тоненьким голоском, что их не слышно». Он улыбнулся, и тут в растянутой леденцовой массе ему померещилось лицо Марии. Антонио помрачнел, повернулся и пошел обратно, к мебельному магазину. Нет. Да. Нет… Да! Он прижался носом к холодному стеклу витрины. А будет ли моей спине хорошо на этой кровати?

Энн тихо сказала:

– По-моему, ты сошел с ума.

Он не спеша достал бумажник, пересчитал деньги. Вздохнул, бросил долгий взгляд на белоснежное покрывало. В витрине стояла его новая кровать — неразгаданная загадка, таинственный сфинкс. Зажав в руке деньги, он с унылым видом вошел в магазин.

Грэма это нисколько не озадачило.

— Мария! — Антонио взлетел по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Было девять вечера, он отпросился со сверхурочной работы на лесном складе и сразу побежал домой. Дверь была открыта. Он вбежал в комнату. На лице у него сияла улыбка.

– Я не сошел с ума. Мне просто это все кажется очень интересным. Я так удивился сегодня, когда не смог это вспомнить, что пошел смотреть «Спящего тигра».

В квартире было пусто.

– Это что?

— У-у, — протянул он разочарованно. Положил чек на комод, чтобы Мария сразу его заметила. В те редкие вечера, когда он работал допоздна, она гостила у нижних соседей.

– В каком смысле? Это предпоследний фильм с Ларри Питтером.

– Почему меня должны интересовать фильмы с Ларри Питтером?

– Потому что он тебя не трахал – или, напротив, трахал; в «Переполохе» в кадре точно, а за кадром – ну вот об этом и речь.

«Пойду поищу ее, — решил он, потом передумал. — Нет, скажу наедине».

– Ты пошел смотреть какой-то фильм с Питтером? – Энн была изумлена, потрясена. – Зачем?

Антонио сел на кровать.

– «Спящий тигр». Проверить, подстегнет ли это мою память.

— Старушка-кровать, — сказал он, — прощай. Прости. — Он нетерпеливо постучал пальцами по медным львам. Прошелся по комнате. — Ну где же ты, Мария! — Он представил ее улыбку.

– Ага. Где-то рядом шел, что ли?

Антонио ждал, что сейчас услышит, как она легко взбегает по лестнице, но вместо этого до него донеслись чьи-то медленные, осторожные шаги. «Нет, моя Мария так не ходит», — подумал он.

– Свисс-Коттедж.

Дверная ручка повернулась.

– Господи, Грэм, это же у черта на рогах. Ради какого-то говенного фильма с Питтером. Ты сошел с ума.

— Мария!

Грэма это нисколько не поколебало. Он посмотрел на жену с недвусмысленной нежностью:

— Ты рано! — сказала она со счастливой улыбкой на лице. Догадывалась ли она? Видно ли было что-нибудь по его лицу? — А я была внизу, — продолжала она звонким голосом, — и всем рассказывала!

— Всем рассказывала?

– Погоди, погоди. Суть-то в чем – я просидел на «Спящем тигре» всю дорогу и в конце все равно ничего не мог вспомнить. Я вглядывался в лицо Ларри Питтера каждый раз, когда оно появлялось на экране, и просто не мог вспомнить, хотел я его убить или нет. Это очень странно.

— Я была у доктора!

– Ну, если тебе от этого легче, то это уже кое-что.

— У доктора? — изумился он. — И что же?

Грэм помолчал, потом медленно произнес:

— Что? А то, ты — папочка!

— Ты хочешь сказать, я…

– Не знаю, как насчет «легче». – (Энн все меньше понимала, что происходит.) – Нет, я бы не сказал «легче». Я бы сказал – иначе. Это новый поворот, понимаешь? И я думаю: если мой мозг решил одного из них забыть, почему он выбрал Ларри Питтера? Что такое есть у Питтера – или чего у него нет, – что отличает его от остальных?

— Да, ты — папочка, папочка, папочка!

– Грэм, мне кажется, это тревожный симптом. Раньше я всегда могла тебя понять, а теперь не могу. Ты раньше расстраивался, когда мы говорили о моих прежних бойфрендах. Это и меня всегда расстраивало. А теперь… теперь это тебя как-то возбуждает, что ли.

— О-о, — вырвалось у него, — вот почему ты так осторожно поднималась по лестнице.

– Только вот эта ситуация с Питтером. Впечатление такое, как будто я ничего изначально и не знал. Правда, как будто я вот сейчас впервые узнаю, трахалась ты с Ларри Питтером или нет.

Он обнял ее. Не слишком крепко. Расцеловал в обе щеки. И завизжал от радости, зажмурив глаза. Потом поднял с постели соседей и им рассказал, потом, окончательно прогнав у них сон, рассказал все снова. Было немного вина, вальс, бережные объятия. Он целовал ее брови, веки, нос, губы, виски, уши, волосы, подбородок. Было уже за полночь.

– Ты это серьезно, да? Елки, ты это прямо серьезно?

Грэм протянул руку через обеденный стол и нежно взял Энн за запястье.

— Чудо! — вздохнул он.

– Трахалась? – тихо спросил он, как будто более громкий вопрос спугнет ответ. – Трахалась?

Энн отвела руку от его пальцев. Ей никогда не приходило в голову, что Грэм может пробудить в ней ту презрительную жалость, которую она сейчас испытывала.

Они опять остались одни в своей комнате, было душно, их веселые, шумные гости ушли. Они опять остались одни.

– Ты же не думаешь, что я тебе скажу, а? Прямо сейчас? – ответила она так же тихо.

– Почему нет? Мне нужно это знать. Я должен это знать. – Его глаза лихорадочно блестели.

– Нет, Грэм.

Антонио уже собирался выключить свет, как вдруг заметил чек на бюро. Озадаченный, он стал думать, как бы потоньше и поделикатнее сообщить ей эту новость.

– Ну, солнышко, брось. Ты же мне уже говорила. Скажи еще раз.

– Нет.

Мария как завороженная сидела в темноте, на своей половине кровати. Она двигалась, словно была какой-то диковинной куклой, словно ее разобрали и снова собрали по частям. Ее движения были плавны, будто она жила на дне теплого сумрачного моря.

– Ты мне уже говорила. – Тихий голос, взволнованный взгляд, рука снова на ее запястье, только на этот раз пальцы сжались сильнее.

– Грэм, я тебе уже говорила, и ты забыл, так что вряд ли так уж сильно обеспокоен тем, было это или не было.

Наконец осторожно, чтобы не сломаться, она легла на подушку.

– Мне нужно знать.

– Нет.

— Мария, мне надо тебе что-то сказать.

– Мне нужно знать.

— Да? — отозвалась она чуть слышно.

Энн в последний раз попыталась обратиться к разуму, сдержать собственный гнев.

— Теперь в твоем положении, — он нежно сжал ее руку, — тебе нужна удобная, мягкая кровать.

– Слушай, это или было, или не было. Если не было, то не важно; если было и ты забыл, это все равно как если бы этого изначально не было, правда? Если ты не помнишь, это не важно, так что давай сочтем, что этого не было.

Грэм просто повторил еще настойчивее:

– Мне нужно знать.

Она не вскрикнула от радости, не повернулась к нему, не бросилась обнимать.

Энн безуспешно попыталась вынуть руку из захвата, потом глубоко вздохнула:

— Это же орган, фисгармония какая-то, а не кровать.

– Конечно было. Мне очень понравилось. Он отлично трахался. Я попросила его, чтобы он в задницу меня тоже отодрал.

— Это кровать, — сказала она.

Пальцы тут же разжались. Глаза Грэма помутнели. Он уставился на поверхность стола.

— Да под ней же стадо верблюдов спит?

За весь вечер они больше не сказали друг другу ни слова – сидели в разных комнатах и спать пошли, не обратившись друг к другу. Когда Энн выходила из ванной – в кои-то веки она заперла дверь на защелку, – Грэм ждал у двери. Он отодвинулся больше, чем нужно, давая ей пройти.

— Нет, — возразила она тихо, — эта кровать еще даст миру целые округа честных избирателей, командиров, которых хватит на три армии, двух балерин, одного высокого полицейского и семь басов, альтов и сопрано.

В постели они лежали спиной друг к другу, и между ними оставалось пространство в целый ярд. В темноте Грэм тихо заплакал. Через несколько минут заплакала и Энн. Потом она сказала:

Антонио покосился на чек, белевший в темноте на комоде. Пощупал износившийся матрас. Пружины плавно сжались, узнавая хозяина, каждый его мускул, каждую утомленную косточку.

– Это неправда.

Он вздохнул:

— Мы не будем больше ссориться, моя маленькая.

Грэм на мгновение перестал плакать, и она повторила:

— Мамочка, — поправила она.

– Это неправда.

— Мамочка, — повторил Антонио.

Потом они снова оба заплакали, по-прежнему свернувшись на разных краях кровати.

Потом он лег, закрыл глаза, натянул на себя одеяло. Рядом, в темноте, бил великолепный фонтан. Он лежал под суровыми взглядами свирепых медных львов, на него смотрели янтарные сатиры, хохочущие химеры. Он лежал и прислушивался. И услышал.

Звуки доносились словно издалека, еле слышно, потом яснее, яснее…

7

Мария держала руку над головой и осторожно подбирала на блестящих медных трубках старинной кровати, на дрожащих струнах арфы какой-то мотив. Это была… Это была… Ну конечно, «Санта Лючия»!

Навозная куча

Вытянув губы, он стал напевать: «Санта Лючия! Санта Лючия!»

О, это было восхитительно!

Италия отпадала сразу: следы любовников пересекали ее вдоль и поперек, как караванные тропы в пустыне, где никогда не дует ветер. Германия и Испания, в общем, тоже более или менее отпадали. Оставались некоторые страны – Португалия, Бельгия, вся Скандинавия, – которые были совершенно безопасны, отчасти, конечно, потому, что Энн туда никогда и не стремилась. Так что эта «безопасность» оказывалась по-своему опасной: рисковать Грэм не хотел, но мысль о том, что отсутствие Бенни, Криса, Лаймана и кого там еще заставит его проторчать две недели в Хельсинки, тоже не радовала. Он представлял себя в одной из этих непримечательных стран – вот он стоит в осенней куртке со стаканом зубровки в руке и завистливо размышляет о беспечных загорелых говнюках, которые вытеснили его сюда, а сейчас фланируют по Виа Венето и издеваются над самим его существованием.

Франция была опасна наполовину. Париж отпадал; отпадала Луара; юг тоже отпадал. Ну, не весь юг – только те модные местечки, где изгибы утесов сменились изгибами приморской застройки, Ницца и Канн, где Энн, надо думать, вела себя так, как… как вела бы себя любая девушка. Но конечно, оставался «настоящий» юг, где ни один из них не был и где не бывали модные жеребцы, которые вечно названивают в Лондон, проверить, как поживает их инвестиционный портфель. Настоящий юг – вот он безопасен.

Они приземлились в Тулузе, взяли машину и без особых причин, кроме того, что в эту сторону вел один из указанных выездов из города, отправились вдоль Южного канала на юго-восток в направлении Каркасона. Когда они наполовину обошли крепостную стену, какое-то замечание Энн заставило Грэма признаться ей, что все вокруг – реставрация работы Виолле-ле-Дюка[33]; но это не испортило ей удовольствия. Она решила радоваться отпуску, насколько хватит сил. Грэму Каркасон ужасно не нравился – безусловно, в этом сказывалась принципиальность историка, как он полушутя объяснил Энн, – но значения это не имело. В первый день поездки он дергался, постоянно представляя, как Бенни, Крис, Лайман и остальные покровительственно восхищаются его словами; но теперь они, кажется, остались позади.

Город, в котором никто не выходит

В Нарбоне дорога раздваивалась; они повернули на север и, миновав Безье, въехали в Эро. На четвертое утро они осторожно катили по аллее пухлых платанов, у каждого из которых посредине ствола была проведена тускнеющая белая полоса; Грэм притормозил, объезжая переполненную телегу с сеном, и, когда кучер, очевидно не просыпаясь, слегка склонил к ним голову и летаргически потянул за вожжи, он вдруг понял, что внутри чувствует себя почти так же хорошо, как в самом начале. В тот вечер он лежал, прикрытый простыней, в гостиничной кровати и рассматривал облупившуюся побелку на потолке; она напомнила ему об облупившейся полосе инсектицида вокруг платановых стволов, и он снова улыбнулся. Здесь они не могут до него добраться; здесь никто из них не был, так что они не разберутся, где искать; а даже если и найдут, сейчас, сегодня у него хватит сил их отогнать.

Пересекая Соединенные Штаты ночью или днем на поезде, вы проноситесь мимо череды печальных городишек, где никто и никогда не выходит. Точнее, не выходит никто посторонний. Человеку, не имеющему здесь корней и родных, похороненных на местном кладбище, никогда не придет в голову посмотреть вблизи на пустынную одинокую станцию или полюбоваться унылыми пейзажами.

– Ты чему улыбаешься?

Я заговорил об этом со своим попутчиком, таким же, как и я, коммивояжером, когда мы мчались по штату Айова на поезде Чикаго — Лос-Анджелес.

Энн, голая, с постиранными трусиками в руке, стояла у окна, раздумывая, повесить ли их на заоконные чугунные перила, и в конце концов отказалась от этой мысли: завтра воскресенье, а кто же знает, что люди могут счесть богохульством.

— Это точно, — согласился он. — Люди выходят в Чикаго, все до единого. Выходят в Нью-Йорке, Бостоне и Лос-Анджелесе. Те, кто там не живет, приезжают, чтобы увидеть город, а потом рассказать всем своим знакомым. Но чем, скажите на милость, станет любоваться турист в Фокс-Хилле, штат Небраска? Вы или я, например? Нет уж, увольте. Знакомых у меня там нет, дел быть не может, это никакой не курорт, так за каким чертом он мне сдался?

– Просто улыбаюсь. – Он снял очки и положил их на тумбочку.

— А вам не кажется, что для разнообразия взять и провести отпуск совсем не так, как всегда, было бы просто восхитительно? Выбрать какую-нибудь деревеньку, затерявшуюся среди равнин, где вы не знаете ни единой души, и, плюнув на все, махнуть туда?

Она повесила трусики на громоздкую морду батареи и подошла к постели. Без очков Грэм всегда выглядел совсем беззащитным. Она отметила вмятины на его носу, потом седеющие клоками волосы, потом белизну кожи. Одной из первых его фраз, от которых она рассмеялась, было признание: «Боюсь, у меня тело кабинетного ученого». Она вспомнила об этом, залезая под простыню.

— Вы там от тоски умрете.

– Просто улыбаешься?

— Эта идея почему-то совсем не навевает на меня тоску! — Я выглянул в окно. — Какая следующая остановка? Как называется город?

Грэм уже решил, что на протяжении скольких-то будущих дней станет избегать любых отсылок к тому, вытеснение чего из памяти отчасти и стало причиной их поездки. Так что вместо этого он сказал ей о том, что заставило его улыбнуться прошлой ночью:

— Рэмпарт.

– Я думал про одну занятную вещь.

— Звучит недурно. — Я улыбнулся. — Может быть, я там сойду.

– Мхм? – Она прижалась к нему и положила руку на его кабинетную грудь.

– В конце моего… моей жизни с Барбарой… знаешь, что она делала? Не волнуйся, это тебя не разозлит. Она наваливала на меня постельное белье. Правда. Пока я спал, она вытаскивала простыню и одеяло со своей стороны кровати и подталкивала в мою сторону, а потом и покрывало целиком тоже, а затем делала вид, что проснулась, и распекала меня за то, что я стащил все белье.

— Вы глупец и врун. Чего вы ищете? Приключений? Романтики? Через десять секунд после того, как поезд скроется из виду, вы начнете проклинать себя самыми разными словами, найдете такси и помчитесь вдогонку за поездом.

– Бред какой. Зачем она так делала?

— Вполне возможно.

– Наверное, чтобы вызвать у меня чувство вины. И у нее получалось. В смысле, из-за этого я чувствовал, что, даже когда сплю, подсознательно пытаюсь ее как-то обделить. Она так делала раз в месяц в течение целого года.

– А почему перестала?

Я наблюдал за телефонными столбами, проносившимися мимо, мимо, мимо… Где-то далеко впереди появились едва различимые очертания города.

– Так я ее подловил. В какую-то ночь я не мог заснуть, тихо лежал, старался ее не разбудить. Через час с чем-то она проснулась, но мне не хотелось с ней разговаривать, поэтому я ничего не сказал. А потом я понял, что она делает. Я подождал, пока она все на меня навалит и притворится, что спит, а потом притворится, что просыпается, притворится, что замерзла, а потом растолкает меня и начнет попрекать, и тут я сказал: «Я не сплю уже больше часа». Она замерла на полуслове, схватила одеяло, которое только что на меня навалила, и отвернулась. По-моему, это на моей памяти единственный случай, когда ей было нечего сказать.

— Впрочем, вряд ли, — услышал я собственный голос.

Энн провела ладонью по груди Грэма. Ей нравилось, как он говорит о своем прошлом. Он никогда не поносил Барбару просто для того, чтобы ей, Энн, стало приятно. Его истории всегда звучали так, словно он сам не может поверить, что так себя вел, что позволял Барбаре так обращаться с собой; и от этого казалось, что уж в их-то отношениях подобные обманы и уловки невозможны.

Коммивояжер, сидевший напротив, несколько удивленно на меня взглянул.

Потому что медленно, очень медленно я начал подниматься на ноги. Потянулся за шляпой. Заметил, как моя рука взялась за чемодан.

– Хочешь еще чем-нибудь накрыться? – спросила она, залезая на него.

Я и сам был немало удивлен.

По его улыбке она догадалась, что на этот раз сомнений и призраков прошлого между ними не возникнет. Она оказалась права.

— Подождите! — воскликнул коммивояжер. — Что вы делаете?

Они нашли маленькую гостиницу в районе Клермон-л’Эро и остались там на целую неделю. За обедом на их столе стояла широкоплечая литровая бутылка местного красного вина, а жареная картошка отличалась шафрановым цветом и мягкостью, что казалось им важным признаком ее французскости. Цвет, возможно, возникал от многократно использованного растительного масла, но какая разница.

Поезд вошел в довольно крутой вираж, и я покачнулся. Теперь уже стали отчетливо видны шпиль церквушки, густой лес и пшеничное поле.

По утрам мимо приземистых виноградников они ездили в соседние деревни, где рассматривали церкви, каким-то образом выглядящие более интересными, чем на самом деле, а потом неторопливо покупали еду для пикника и экземпляр «Миди-Либр». Они немного ездили вокруг, без особой цели, время от времени останавливаясь, чтобы Энн собрала букет из диких цветов и трав, названий которых она не знала и которые потом, как правило, сморщивались и увядали на панели под задним стеклом автомобиля. Они находили бар, пили там свой аперитив, потом искали уединенный склон холма или поляну.

— Похоже, схожу с поезда, — сказал я.

— Сядьте! — возмутился мой попутчик.

За обедом Грэм просил, чтобы Энн почитала ему вторую полосу «Миди-Либр». Она называлась «Faits Divers»[34] и специализировалась на случаях повседневного насилия. Там находили убежище странные преступления и рассказы об обычных людях, которые просто слетели с катушек. «Рассеянная мать въезжает в канал, – переводила Энн, – пятеро погибают». Как-то раз это была история про крестьянскую семью, которая держала свою восьмидесятилетнюю бабушку прикованной к кровати, «опасаясь, что она может забрести на главную дорогу и произвести несчастный случай»; главная дорога находилась в восьми милях оттуда. На следующий день это была история про двух автомобилистов, которые поспорили из-за парковочного места; проигравший выхватил пистолет и трижды выстрелил своему «врагу пяти минут» в грудь. Тот упал; нападавший для верности прострелил две шины его автомобиля, прежде чем уехать. «Полиция продолжает преследование, – переводила Энн, – жертва получила тяжелое благословение и транспортирована в госпиталь». Где, подумал Грэм, его могут тяжело благословить еще раз, окончательно.

— Нет, — ответил я. — В этом приближающемся городе что-то есть. Я должен посмотреть. У меня полно времени. На самом деле мне нужно быть в Лос-Анджелесе только в следующий понедельник. Если я сейчас не сойду с поезда, то до конца жизни буду думать о том, что потерял, упустил и не увидел что-то особенное, а ведь у меня была такая возможность.

– Это все южный темперамент, – сказал он.

— Мы же просто разговаривали! Тут нет ничего особенного.

– Это случилось в Лилле.

— Вы ошибаетесь, — возразил я ему. — Тут что-то есть.

– А…

После обеда они возвращались в гостиницу, пили кофе в баре и поднимались в свою комнату, где их ждала постель. В пять они спускались и сидели в больших накренившихся пластиковых креслах, пока не наступала пора первого вечернего коктейля. Энн перечитывала «Ребекку», у Грэма в работе было несколько книг одновременно. Иногда он зачитывал ей отрывки из них.

Я надел шляпу и взял в руку чемодан.

Когда Пьер Клерг хотел познать меня телесно, – рассказывает она, – он приносил эту траву, завернутую в льняную тряпицу, – крохотный сверток, не больше первой фаланги моего мизинца что вдоль, что поперек. И была у него длинная нить (или шнурок), он пропускал ее вокруг моей шеи, когда мы занимались любовью, а эта штука с травой свисала на нитке у меня между грудей до самого желудка. Когда кюре хотел встать с постели, я снимала эту штуку с шеи и отдавала ему. Случалось, что за ночь он желал познать меня телесно дважды или того больше, тогда кюре, прежде чем соединить нашу плоть, спрашивал: «Где трава?»[35]

— Господи, — простонал коммивояжер, — кажется, вы и в самом деле собираетесь это сделать.

– Когда ж это было?

Сердце отчаянно колотилось у меня в груди, щеки пылали.

– Около тысяча трехсотого года. Прямо вот на этой дороге – ну, милях в пятидесяти.

Локомотив подал сигнал. Поезд мчался по рельсам вперед. Город был уже совсем близко!

– Какой развратный старикашка этот священник.

— Пожелайте мне удачи, — попросил я.

– Да, вот кажется, что священники были разгульнее всех. Наверное, потом они могли дать тебе отпущение, чтобы не надо было тащиться в церковь.

— Удачи! — сказал мой попутчик.

– Развратный старикашка.

А я с громким криком бросился к проводнику.

Мысль о церковном разврате шокировала Энн. Грэм удивлялся: это он был обычно шокирован, когда она мимоходом упоминала о том, как устроен мир. Он продолжил с чувствами собственническими, почти злодейскими:



– Не все поступали так. Некоторые предпочитали мальчиков. Не то чтобы они были голубые или что – хотя, наверное, могли быть голубоватые. Есть много случаев, когда мужчины признаются в чем-нибудь таком: «Когда я был мальчиком, священник уложил меня в постель и использовал меня меж своих бедер, как будто я женщина».

К стене здания станции прямо на платформе был приставлен древний облезлый стул. А на нем совершенно расслабленно, так, что он совсем утонул в своей одежде, устроился старик лет семидесяти; казалось, его приколотили гвоздями, когда строили станцию, и он с тех пор тут и сидит. Солнце так долго жгло его лицо, что оно стало почти черным, а щеки превратились в тяжелые, совсем как у ящерицы, складки кожи, — создавалось впечатление, будто он постоянно щурится. Летний ветерок чуть шевелил волосы цвета дымного пепла. Голубая рубашка, расстегнутая у ворота, откуда выглядывали белые пружинистые завитки, невероятно похожие на внутренности часового механизма, по цвету ничем не отличалась от белесого, точно выгоревшего, неба над головой. Ботинки покрылись трещинами и волдырями, словно старик бесконечно и неподвижно стоял возле пылающей печи, засунув их, не жалея, в ее огнедышащую пасть. Тень старика, прячущаяся где-то у его ног, была выкрашена в непроглядный мрак.

– По-моему, довольно голубое поведение.

– Нет; главная причина, по которой они использовали мальчиков, заключалась в том, что они не хотели подхватить болезни, распространенные среди проституток.

– Вот же пидоры. Надо думать, по их понятиям это все было совершенно нормально?

Когда я вышел на перрон, старик быстро оглядел весь состав, а потом удивленно уставился на меня.