– А Клитемнестра? – спрашивает Семела. Все смотрят на нее.

– Будет неразумно дать Андремону узнать, что царица у нас, – бормочет Урания. – Чем быстрее мы удалим ее с Итаки, тем лучше.

– Теперь, когда его разбойники ушли, по крайней мере, некоторое время воды будут достаточно безопасны, – говорит Пенелопа. – Урания, я хочу, чтобы ты устроила отбытие моей сестры.

– Ты не отдашь ее Оресту? – спрашивает Анаит.

– Нет. Политически это было бы мудрее всего. Но мысль о том, что он будет убивать свою мать на моем острове, я нахожу особенно отвратительной. Ее грехи велики, но преступление ее нельзя назвать… беспричинным. У меня нет сомнений, что моя сестра устроит шум где-то еще, привлечет к себе внимание. Она никогда не была скромной. Но меня там не будет, и это будет не моя вина.

«Прекрасная царица, – шепчу я, гладя Пенелопу по щеке. – Ты тоже можешь быть моей любимой. Вся моя власть будет твоей, и ты будешь моей, благословленной богами».

Наконец Урания произносит:

– Ну, если мы не можем использовать кого-то в качестве наживки для Андремона, то придется искать что-то другое.

Пенелопа вздыхает.

– Я поработаю над этим. А ты, Приена, пока подыщи хорошее место для боя.

Воительница кивает, уходит, Теодора – за ней. Я вижу, что Афина смотрит на удаляющихся женщин, чувствую, как она запускает руку в их головы, роется в их снах. Потом ощущаю какой-то зуд на затылке, словно жужжащее насекомое, которого не могу прихлопнуть, словно в зубах что-то застряло и я не могу это смыть. Поворачиваюсь в поиске источника этого неприятного ощущения и, к своему неудовольствию, вижу, что Анаит молится Артемиде, сложив руки и закрыв глаза. Это, как ни противно, очень искренняя молитва, и она царапает меня и заставляет скрипеть зубами.

На краю поля сгибаются деревья, шелестят листья. Я снова ищу глазами Афину, но она исчезла, снова оставила меня делать грязную работу. Я машу ей вслед кулаком, и от моего неудовольствия зарождаются холодный ветер, ледяная морось, падающая маленьким, но подчеркнутым кружком вокруг Анаит и собравшихся женщин.

Глава 36



На Итаке идут дни.

Полибий распахивает дверь в зал совета, а за ним, чуть менее драматично, плетется хвостом его сын Эвримах.

– Вы не можете просто так ворваться, пока мы… – начинает Эгиптий, но Полибий перебивает его:

– Почему микенцы все еще здесь? – яростно спрашивает он. – Почему они все еще обыскивают наши корабли?

В своем привычном углу Пенелопа не поднимает глаз от ниток. Автоноя играет ноту на лире. Звук высокий, чуть излишне звонкий и не заканчивает ту мелодию, которую она как бы пытается подобрать.

– Орест уплыл искать мать… – начинает Медон, но снова Полибий не хочет слушать.

– Орест уехал, но люди его сумасшедшей сестры все равно осматривают все корабли, которые заходят в гавань и уходят из нее, неважно, откуда они! Я целыми днями слушаю жалобы, а сегодня утром они не давали отплыть одному из подданных Нестора, пока не обыскали его корабль с носа до кормы! Я только и делаю, что униженно извиняюсь за ваши ошибки, и мне надоело!

Телемаха нет на совете. Его почти не видели в эти последние пять дней, и если бы Автоноя не увидела, как он бредет к хутору Эвмея – рука на перевязи, на поясе меч, – то Пенелопа сочла бы, что ее сына поглотила земля. Может, и хорошо, что его сегодня нет: значит, нынче никто не будет кричать, пока не закончит кричать Полибий.

Пейсенор стоит молчаливый, посеревший и слушает крики старика. Медон ждет. Эгиптий раздувается от возмущения, но не отвечает. Автоноя ищет следующую ноту, и она звучит, совершенно случайно, как чудной знак препинания, каждый раз, когда Полибий останавливается, чтобы перевести дух, и в конце концов он оборачивается к ней и орет:

– Прекрати блямкать!

В тишине Автоноя поднимает бровь, но не отвечает. Пенелопа, опустив глаза, по-видимому полностью сосредоточенная на своей шерсти, говорит:

– Я нахожу звук музыки успокаивающим. Как жена своего мужа я, разумеется, должна присутствовать за него на совете, но дела, которые здесь обсуждаются, так важны и запутанны, что мне нужна умиротворяющая музыка, чтобы не кружилась голова от всех тех важных вещей, которые говорят мои советники. Например, вся эта история с микенцами представляется мне очень трудным вопросом. Кажется, что если мы не прикажем детям Агамемнона убраться вон с нашего острова – а это, без сомнения, кончится тем, что они вернутся и всех вас, меня и все наши семьи сожгут заживо, – то мои добрые советники вряд ли могут что-то сделать, кроме как ждать и надеяться. Но я не уверена – может быть, кто-то что-нибудь придумает.

Еще одна нота, может быть, завершение аккорда; Автоноя улыбается так, будто разрешила великую музыкальную загадку.

– Конечно, пока дело обстоит таким образом, – задумчиво говорит Пенелопа, – я бесконечно благодарна тебе за то, что ты столь благородно сносишь их унизительное поведение. Мне кажется, что весь остров должен сказать тебе – и твоему сыну – спасибо за учтивость, стойкость и терпение перед лицом мощи, которая, не будь она нашим союзником, могла бы раздавить нас ногой, как ромашку.

Где-то в разуме Полибия остались островки спокойствия, и там ему вдруг приходит в голову, что он невероятно скучает по жене. Она умерла, рожая ребенка, который тоже умер к утру; а до того, как ему хотелось кричать, яриться и протестовать против несправедливости, он мог прокричаться перед ней и после этого замолчать, таким образом не выплескивать свой гнев на людей, которые, вероятно – если на миг быть честным перед самим собой – не вполне этого заслужили.

Полибий не до конца честен перед самим собой; миг разума гаснет. Теперь там, где должна быть память о женщине, которую он любил, осталась только скорбь, а скорбь неприемлема. Горе лишает его мужественности. Он никогда не посмотрит на него, не смоет прохладным бальзамом, не назовет его, не признает, так что оно будет ввинчиваться все глубже, глубже, глубже, как корень сорняка, который без пригляда превращается в дерево в почве полибиевой души. И так гибнет дух когда-то хорошего человека.

Так что он рычит:

– Женщины и глупцы! Вы и со стадом овец не управитесь, не то что с островом! – Он разворачивается и уходит. Эвримах – за ним. Как быть мужчиной, он учился у отца и учится до сих пор. Будь его мать жива, ее опечалили бы такие уроки.

Молчание в зале совета первым нарушает Эгиптий. Он немного притих с тех пор, как сгорел хутор Лаэрта, но главная черта его характера в том, что он всегда продолжает пытаться делать дела. Счастье или катастрофа – он будет ковыряться с делами; за это его и взяли в совет.

– Почему микенцы до сих пор обыскивают наши корабли? Почему Электра все еще здесь?

Теперь очередь Пейсенора отвечать, указывать на очевидное, как обычно. Все, предчувствуя дурное, глядят на него, но он не говорит ничего, продолжая смотреть в никуда, потерявшись в собственных мыслях и позоре. Те мальчики из ополчения, кто остался жив, вернулись к занятиям. Теперь во дворе просторнее, потому что меньше людей; но Пейсенор не вернулся их учить, а Телемах не вернулся предводительствовать. Вместо этого Амфином стоит перед ними, прокашливается и говорит: «Так. Ладно. Вот. Давайте… поучимся кидать копья, что ли».

Это надо как можно скорее прекращать, что понимают и Пенелопа, и Пейсенор. Ведь так Амфином выглядит ответственным вождем, хорошим человеком, умелым воином – в общем, обладателем всех тех качеств, что пристали царю. Гораздо лучше, чтобы он снова стал пьяницей, одним из многих, никем не замеченный и не дающий повода себя замечать.

Еще несколько дней. Пенелопа даст своему сломленному военачальнику еще несколько дней.

Медон прокашливается в тишине.

– Ну, если больше никто… Ясно, что мы все думаем… Ясно, что Электра так думает.

Эгиптий ничего не говорит, и на мгновение Автоноя прерывает свою мелодию. Медон смотрит на каждого по очереди, в его глазах зажигается неверие, и он восклицает:

– Она думает, что Клитемнестра все еще здесь! Зачем еще ей было оставаться здесь, когда брат отплыл?

– Перстень, доказательство, у нее перед глазами… – начинает Эгиптий, и Медон поднимает ладони.

– Я знаю, знаю. Это кажется глупостью. Клитемнестра сбежала. Но им надо убить кого-нибудь. Орест не может быть царем в Микенах, пока не отмщен его отец.

Медон не смотрит на Пенелопу, говоря это, но глаза Эгиптия на миг обращаются на нее. Конечно, лучше всего, чтобы Орест убил Клитемнестру, но, если не получится, сгодится ли ее двоюродная сестра, если сказать, что эта двоюродная сестра помогла ей сбежать?

Пенелопа напевает мелодию, похожую на ту, что подбирает Автоноя, словно вспоминает песню, слышанную в детстве.

Потом Эгиптий говорит:

– Надо обсудить вопрос с наемниками, – и для разнообразия все присутствующие рады перемене темы. – Ясно, что нам нужны воины, чтобы защищать архипелаг. Нападение на хутор Лаэрта доказывает это.

– Кто будет им платить?

– Да перестаньте, все же знают, что Автолик подарил Одиссею сокровища, что где-то скрыто золото…

– «Скрыто золото» – и ты туда же. Неужели ты правда думаешь…

– А как еще она платит за все? Пиры, женихи? Она сказала, что оружейная пуста, но Пейсенору удалось вооружить ополчение…

– Рыба, шерсть, масло, янтарь и олово. – Голос Пенелопы все еще как бы вплетен в мелодию служанки, словно легкий ветер шелестит в комнате. – У нас очень мало что водится в избытке, но у нас много рыбы, овец, коз и оливковых деревьев. Конечно, их много по всей Греции, но мы еще и обрабатываем – не сырая шерсть, а тонкая нить, спряденная женщинами и превращенная в отличную пряжу, которую можно чуть дороже продать некоторым купцам из Пилоса. Не просто масло, а самое лучшее масло, легкое и благовонное, оно нравится многим богатым домам на Колхиде. Нить и масло качеством похуже мы продаем на внутреннем рынке, поскольку Итаку проще удовлетворить более простым продуктом, чем наших соседей на Большой земле. А что касается янтаря и олова – я по заоблачной цене продаю купцам сквашенную рыбу и пресную воду, которые нужны им для путешествия на юг, и покупаю у них за бесценок олово и янтарь, которые они привозят из северных лесов. Когда они плывут обратно, я иногда покупаю у них лен, золото, редкое дерево, специи, медь и благовония, которые приносят прекрасную прибыль, будучи отправленными в Спарту и Аргос. Таким образом я сполна пользуюсь морем и торговлей с востоком. Так я и кормлю женихов. Это действительно очень просто.

Все молчат. Поэтам не придет в голову петь об эротических желаниях женщин, но еще меньше – поверьте мне – им пришло бы в голову услаждать благородное собрание хоть одним аккордом, посвященным цене на рыбу. Конечно, все советники Одиссея знают, что торговля идет, но говорить о ней прилюдно? Исключено! Это то, что делают их доверенные рабы, в худшем случае – жены. Великие мужи Итаки очень заняты достойными поэзии предприятиями: например, проигрывают битвы и воруют чужих любовниц. На самом деле Пенелопа сейчас выбила их из колеи не меньше, чем если бы встала и заявила: «А еще примерно раз в месяц у меня идет кровь из причинного места, и я засмеялась, когда впервые увидела пипиську Одиссея».

Эгиптий, по-видимому, не в состоянии обработать в голове это мгновение, и он выпаливает:

– А как же сокровища Одиссея?

– Их больше нет, увы. Все потрачено.

– Как это возможно? – вскрикивает он. – За чем же, как не за сокровищами, приходят женихи?

Пенелопа моргает – дважды, трижды – и в первый раз, кажется, смотрит ему в глаза.

– Я ведь только что сказала. Потому что я продаю по заоблачной цене товары, купленные у торговцев из западных морей. Если люди хотят верить, что я кормлю женихов за счет какого-то дара двадцатилетней давности, врученного полубогом, умело ворующим коров, то пусть верят. Но, как мне кажется, я очень четко разъяснила, почему важно покупать дешевле и продавать дороже.

Автоноя не смеется. Она с годами научилась лучше подавлять свое веселье. Наконец Медон прокашливается.

– Может, нам надо… сделать перерыв, – говорит он задумчиво. – Я еще поспрашиваю о микенцах, и, может быть, Пейсенор… может быть, Эгиптий смогли бы разъяснить вопрос с наемниками и насколько мы не можем их себе позволить. Да? Да. Всем спасибо.

Пейсенор уходит только тогда, когда Эгиптий трогает его за руку, побуждая двигаться.

Эгиптий бросает взгляд через плечо, а Медон продолжает стоять перед Пенелопой, улыбаясь одними губами. Он ждет, чтобы закрылась дверь, а потом поворачивается к царице и спрашивает:

– Клитемнестра на Итаке?

Автоноя выпускает из рук свою музыку. Пенелопа бросает на нее взгляд, кивает ей. Автоноя бежит к выходу, выскальзывает в галерею и становится рядом с дверью, защищая ее от глаз и ушей, которые могли бы помешать. Эос и Пенелопа остаются и без всякого притворства смотрят прямо на Медона.

– Если бы она была здесь, – произносит наконец Пенелопа, – то явилась бы сюда без моей помощи.

Медон шипит в отчаянии и хватается за голову.

– Она здесь?!

– Я этого не сказала…

– Где она? Ты ее прячешь? Скажи мне, что она не во дворце!

– Я со всей ответственностью заявляю, что моей сестры нет во дворце.

– А Электра знает? Боги всемогущие, если она выяснит…

– Она явно что-то подозревает. Да, подозревает. Если бы она полностью поверила в историю с перстнем…

– Ну конечно, это твоя придумка, – стонет Медон, хватаясь за стол, как будто ему стало дурно. – Вся эта история с гонцами, Закинфом и… Ну конечно, ты это придумала. Что ты наделала?

– Я попыталась направить их на Гирию, – вздыхает она. – И оттуда, как я надеялась, домой с пустыми руками.

– Ты же знаешь, что они не уйдут с пустыми руками! Им нужна чья-то смерть!

– Я пыталась выиграть время.

– Время для того, чтобы Электра всюду совала нос! Время для того, чтобы они решили, что Итака – их враг? Во имя Зевса, о чем ты думала?!

– Я думала, что Электра поверит, – резко отвечает она, повышая голос, потом поспешно понижает его, увидев, как взгляд Эос невольно обращается к двери, и рычит сквозь зубы: – Я думала, что они уедут, и Клитемнестра уберется, и мы вернемся к нашей обычной, родной, суровой и беспросветной действительности!

Медон качает головой, сильнее вцепляется в стол, выпрямляется, открывает рот, не может найти слов, снова оседает.

– Нас всех ждет жуткая, жуткая смерть, – заключает он.

– Спасибо, советник, за такой мудрый совет.

– Что теперь будешь делать?

– Не знаю. Я не рассчитывала, что Электра останется так надолго или что ее люди с таким воодушевлением будут исполнять свои обязанности. Я что-нибудь придумаю. Она не может остаться здесь навсегда.

Медон кивает, хотя он и не согласен: немой жест человека, который увидел неизбежность и принимает ее без удовольствия.

– А наемники?

– Наемники, – сердито хмурится Пенелопа. – Они живут для того, чтобы им платили, а не для того, чтобы драться. Лучше уж заплатить Андремону напрямую, да и все.

Медон резко выпрямляется, как будто его ударило молнией.

– Андремону?

– Что? Ах да, ты не…

– Разбойники – это люди Андремона? Ты уверена?

– Да, уверена.

– Этот… этот стервятник ест за столом Одиссея, пьет вино Одиссея, и его люди пытались похитить отца Одиссея?

– Как-то так, да.

– У тебя есть доказательства? Если ты сумеешь это доказать, мы можем казнить его прямо сейчас.

– К сожалению, у меня нет доказательств. Пока это мое слово против его слова.

Те немногие силы, что еще оставались у Медона, снова покидают его. Он выглядит бледным, почти больным, таким же серым, как Пейсенор, и по схожей причине.

– Выходи за него.

– Что?

– Выходи за него. Это единственный способ. Он хочет именно этого, а мы не в том положении, чтобы отказывать.

Пенелопа сжимает губы. Она бросает взгляд на Эос, у той нет на лице ответа, но Медон видит этот взгляд и с последним усилием бормочет:

– Что? Чего еще я не знаю?

– Ты знаешь, что из всех мужчин я доверяю тебе…

– В последний раз, когда ты это говорила, тебе был двадцать один год и ты украла один из браслетов свекрови, чтобы дать в залог за партию масла.

– И это оказалось отличное вложение, разве нет?

Медон знает Пенелопу дольше, чем знал ее собственный отец, и, если честно, может быть, испытывает к ней больше симпатии, чем ее отец.

– Что ты еще наделала? – тихо спрашивает он и не знает, какое из чувств в его груди – печаль, страх, гордость, обида, любовь – сильнее.

Долгий выдох. Потом Пенелопа говорит:

– Я не говорила тебе потому, что это могло показаться… политически неверным, если бы кто-то узнал. И может быть, в зависимости от твоих взглядов… немного святотатственным.

Он воздевает руки.

– Ну конечно! Святотатство! Чем же еще и завершить день?!

– Как ты знаешь, на востоке есть женщины, которые сражаются наравне с мужчинами…

У него отваливается челюсть так, что он слышит хруст в ушах.

– Ты что…

– Например, Пентесилея сражалась с самим Ахиллесом…

– И погибла!

– Все, кто сражался против Ахиллеса, погибали. Он же Ахиллес.

– Если цари Греции узнают, что ты намереваешься собрать войско – собрать женщин, войско из женщин! – если женихи узнают…

– Они не узнают. Никто не узнает.

– Как можно спрятать войско?

– Медон, – укоризненно тянет Пенелопа, – ну что за дурацкий вопрос. Его прячут ровно так же, как прячут свои успехи купца, свои навыки земледельца, свою мудрость в политике и свой врожденный острый ум. Его прячут под видом женщин.

Медон открывает рот, чтобы возразить, расшуметься, как чайка, клекочущая над гниющей рыбой, но он понимает, что слова ушли от него. Побежденный, он чуть не врезается в стол позади себя, а Эос встает, собирает клубки и по кивку Пенелопы идет к двери.

– Жуткая, жуткая смерть, – еле выговаривает Медон, и это его последнее слово в разговоре.

Пенелопа мягко прикасается к его руке.

– Дело идет к развязке, – произносит она без злобы и без удовольствия. – Есть дела, в которых мне по-прежнему нужна твоя помощь.

Глава 37



Леанира.

Она все еще здесь.

Эвриклея смотрит, как она шурует угли в кухне, готовя очередной бесконечный пир, и сердито хмурится:

– Потаскуха троянская!

Леанира слышит слова, но они пролетают у нее над головой.

Эвриклея раньше была искуснее в своих оскорблениях, у нее был дар к жестокости, которая прорезала насквозь любую девушку и проникала в самую глубину сердца. Но теперь ее слова одряхлели так же, как и ее тело, и Леанира почти не слышит ее.

Меланта наклоняется к ней – в охапке столько дров, что верхнее приходится придерживать подбородком, – и бормочет:

– Ты как?

Леанира не отвечает, смотрит, как разгораются поленья.



Потом, днем, Леанира сидит на солнце и потрошит рыбу, вонзает нож в брюхо: вжик, вжик, шмяк – падают внутренности в ведро у ее ног. Подходит Феба и говорит:

– Я слыхала, вы с царицей поругались? Расскажи мне, расскажи, расскажи, расскажи, ну пожалуйста…

Леанира берет следующую рыбину: шмяк, вжик, вжик…

– Ну пожалуйста, расскажи, ну пожалуйста, пожалуйста, я прямо вся…

Леанира разворачивается к Фебе, сжимая в руке нож, и кричит, рычит, как рычало пламя, пожирая Трою:

– Уйди! Уйди, уйди, уйди, уйди!



Леанира расставляет блюда для вечернего пира.

Эос, которая научилась у любимой царицы быть ледяной, видит ее и говорит:

– Нет, не эти. Другие. Они вчера опять напились и разбили три миски из хорошего набора.

Леанира бросает взгляд на Эос, лицо напряжено, как будто она хочет завизжать, закричать, прошептать: какая разница? В конце концов они разбивают всё.

Но Эос уже уплыла дальше, для разговоров нет места, так что Леанира покоряется и собирает расставленное.



Леанира подает мясо на пиру. Теперь, когда дым над Итакой улегся, гостям снова становится веселее. Лаэрт большую часть времени восседает у пепла своего хутора: говорит, что выстроит новый – больше, лучше и с острыми спрятанными пиками – и обнесет его высокой стеной. Он редко приходит на пир. Электра сидит у себя в покоях – говорят, молится, – а Телемаха уже много дней никто не видел. Остались только Пенелопа и ее служанки, иногда, может быть, придет какой-нибудь советник с посеревшим лицом, и голоса мужчин становятся громче, веселье – сильнее.

– Леанира, – хихикает Антиной, когда она проходит мимо, – я слыхал, Андремон тебя прогнал и ты ищешь нового мужчину, чтобы он согрел твою постель. Я могу сжалиться над тобой, если ты иссохла.

Остальные смеются, Эвримах вытирает тыльной стороной ладони жирные губы, он не знает, хорошая ли это шутка, но все равно смеется, потому что смеются остальные. Леанира идет мимо, не проронив ни слова, и кто-то вытягивает руку, хватает ее за задницу, сжимает, и все смеются еще громче, когда она вырывается и уходит.

Андремон вернулся на пир, и он ни разу еще не посмотрел на Леаниру: уставился на Пенелопу, как будто может покорить ее себе мрачным взглядом, рукой сжимает камешек – подвеску на шее. Остальные заметили это и собираются вокруг него, бьют кулаками по столам и выкрикивают его имя.

– Андремон хочет убить Пенелопу взглядом! – верещит Нис. – Он решил раздеть ее глазами!

Пенелопа сидит у своего станка, ткет саван Лаэрта и не поднимает глаз. Мужчины топают ногами и выкликают:

– Анд-ре-мон! Анд-ре-мон! Анд-ре-мон!

Но он не отводит взгляда, а она не поднимает головы и не скидывает внезапно с себя одежды, так что они гогочут в приступе веселья, а потом, заскучав, возвращаются на места.

Кенамон сидит отдельно, и, когда мимо проходит Автоноя, он шепотом спрашивает:

– Телемах здесь?

Вопрос удивляет служанку, она приостанавливается и действительно обдумывает ответ.

– Он вернулся с… отдыха сегодня днем, а сейчас молится.

Телемах сидит наверху, в своих покоях, смотрит на море и совершенно не молится. Он смотрит, как выходит в море какой-то корабль, летит по волнам, подгоняемый силой гребцов и попутным ветром, и тихонько ахает, и это не нравится мне. Я присматриваюсь, потом краем глаза замечаю проклятую сову. Она сидит на стене снаружи дворца и, когда я подхожу к Телемаху, открывает клюв: «ух», чтоб тебя, «ух». «Ух, я тебя вижу, ух».

Миг я смотрю прямо ей в глаза: «Ну, давай, ухни мне еще разочек» – но потом чувствую, как наш договор шевелится внутри меня, разгорается в душе. Ее глаза устремлены на сына Одиссея, будто она готова выпить его до капли, и я, вздрогнув, отворачиваюсь.

Глава 38



У меня есть дело, которое я слишком давно откладывала.

С некоторым отвращением я облачаюсь в свой самый нелюбимый хитон и самые нелюбимые золотые сандалии и ловлю ветер, который сгибает верхушки деревьев.

Вон там, внизу, роща, где купается Артемида.

Рощ, где купается Артемида, много, но эта ей особенно нравится, потому что в ней мягкие травянистые берега, которые греет теплое вечернее солнце, и гладкие камни в воде, на которых можно красиво сидеть, опустив ноги в прохладную бегущую воду. Есть здесь и водопад, и неглубокая котловина, а за ней сверкает и сияет сапфировая пещера, а рядом логово медведицы с медвежатами, которая порвет всякого, кто приблизится, будь то человек или животное, – это веселит Артемиду, а мне от ее веселья не по себе. «Смотри! – пронзительно воскликнет она. – Смотри, какие у них мягкие внутренности!»

Я спускаюсь на облаке, чтобы не попасться медведям, и, приближаясь по росистой траве, слышу, как кто-то медленно натягивает лук – это одна из ее охранниц взялась за тетиву.

– Кыш, – рявкаю я на нее, и мгновение она просто моргает, по-видимому, не боясь царицы богов, а потом медленно опускает оружие. Когда я подхожу к котловине, остальные женщины Артемиды оглядывают меня. Их больше дюжины, некоторые вооружены луками, у других на поясах ножи, а в зубах – алое мясо. Они жуткие, но я должна признать, что у моей падчерицы отменный вкус: все они светловолосы, их локоны вымыты и великолепно заплетены, а почти неодетые и очень мускулистые тела умащены маслом.

Обойдя обросший мхом камень у края воды, я смотрю вниз и вижу богиню охоты собственной персоной, лежащую в воде на спине, а рядом с ней дева… Давайте из соображений приличия скажем, что она расчесывает Артемиде волосы.

– А еще погромче ты не могла топать? – спрашивает моя падчерица, когда я подхожу к берегу. – Я тебя услышала за десять стадиев.

– Я не хотела тебя напугать, – отвечаю резко. – Учитывая, как опасно тебя пугать.

Она, довольная, вздыхает, глаза ее закрыты, а волосы цвета осенних листьев плавают по воде вокруг головы.

Я пытаюсь смотреть ей только в лицо, но меня очень сильно отвлекает деятельность ее девы, и я выпаливаю:

– Ты не могла бы одеться? Это все, конечно, очень… но как твои женщины не мерзнут?

– Они бегают обнаженные по зимнему снегу, – отвечает Артемида. – Они бегут, пока их щеки не начинают пылать, а сердце – колотиться в висках, а потом падают друг другу в объятия вокруг костра, обнимая плоть своей плотью…

– Да, спасибо, я поняла.

Она вздыхает, мановением руки отсылает деву, которая была так занята, и открывает глаза. На мгновение кажется удивленной при виде меня, а потом говорит:

– Ничего себе ты старая!

Я делаю глубокий вздох.

– Ты давно не радовала нас своим присутствием на Олимпе, падчерица. Твой отец скучает по тебе.

Она медленно поднимается из воды, не делая никаких усилий к тому, чтобы прикрыться, жестом показывает своим служанкам, чтобы они отошли и дали нам поговорить наедине.

– Ничего он не скучает. Он скучает по моему брату, у них сходные вкусы во… многих вещах.

– Хорошо. Он не скучает по тебе.

– И ты не скучаешь, – добавляет она.

– Я… Все не так просто, как тебе кажется, падчерица. Я признаю: мы не всегда с тобой согласны…

Она фыркает, начинает отжимать волосы. Вода течет по ее спине, по впадинке между ягодицами. Артемида совсем не соответствует расхожему представлению о женственности: у нее очень смуглая кожа из-за того, что она много времени проводит на солнце, чересчур сильные ноги, излишне широкие бедра, маленькие груди и мощные плечи. Она может, если захочет, притвориться мальчиком и отправиться срывать вредными замечаниями церемонии своего брата Аполлона или подбадривать бегунов на Летних играх, не боясь, что кто-то опознает в ней женщину. И все же в ее силе есть несомненная красота, а гибким движениям может позавидовать сама Афродита.

– И все же мы обе богини, – продолжаю я сквозь стиснутые зубы. – Нас тем не менее что-то связывает, правда?

– Да? – отвечает Артемида. – Я не замечала.

Я бросаю взгляд на небо. Облаков на нем нет, но даже Зевс не решится так просто заглядывать в священную рощу Артемиды. Конечно, даже в гневе она не бросит ему вызов, но, честное слово, эту девчонку лучше не злить. Она заставляет платить тех мужчин, кто посмотрел не в ту сторону. Поэтому еле слышным шепотом я храбро говорю:

– Ведь мы обе презираем власть мужчин, правда?

Она смотрит на меня и в этот раз, вероятно, видит не только мое лицо, мои руки, то, как неудобно мне стоять на берегу пруда. Она выпрямляется, закручивает волосы на затылке, я вижу мышцу, которая спускается от ее толстой шеи к плечам.

– Чего ты хочешь, старая царица?

Я медленно, осторожно выдыхаю.

– У меня есть задумка, которая может тебе понравиться.

Взмахом руки она отбрасывает эту мысль.

– Мне нет дела до твоих каверз. Что бы это ни было, я уверена: мне будет скучно.

– Есть некий остров, на который нападают мужчины. Они приходят каждое полнолуние. Однажды попытались похитить отца царя этого острова. Они делают это не ради золота и не ради выкупа, а для того, чтобы некая женщина вышла замуж за мужчину, за которого она выходить не хочет.

– И что? Надо просто убить этого мужчину, и все.

– Этот мужчина – ее гость.

Артемида фыркает. Она понимает священные законы гостеприимства и даже сама не станет их нарушать, но, как и многие другие законы людей и богов, находит их скучными. Они дурацкие и нудные, и она не хочет тратить на них свое время.

– Ну и что? Я-то тут при чем?

– Эта женщина придумала довольно своеобразное решение.

Артемида моргает, глядя на меня непонимающим взглядом дерева. Она умеет стоять неподвижно и притворяться тупой очень долго, если захочет; неподвижность – это дар охотника. Мне очень хочется отчитать ее, отругать за то, что ведет себя как ребенок, но это ее роща, а она мне нужна. Сжалься надо мной, небо, но она мне нужна.

– В роще рядом с твоим храмом она попросила воительницу с востока научить своих женщин сражаться.

Снова Артемида моргает. Но теперь мне кажется, что, хотя тело стоит рядом со мной, разум ее где-то в другом месте: залетает в ее храмы, как запах сосновой хвои. Потом она распахивает глаза и спрашивает:

– Это на Итаке?

Мне хочется сглотнуть, но я удерживаюсь. Мои щеки не покраснеют, мои веки не будут дрожать, если только я не захочу. Артемида выпрямляется, расправляет плечи.

– Это на Итаке? – повторяет она, и в голосе вскипает возмущение. – В полнолуние там был пир в мою честь, и все женщины собрались, танцы были ужасные, но хоть еда вкусная. Жрица молилась о силе, с копьем и луком в руке, а в ночном лесу я слышала звук летящих стрел, но эти стрелы не поразили добычи. Что ты делала в моем лесу, старуха?

На мгновение она кажется выше, шире в плечах. Вот она, кровожадная лучница: язык – алый, в глазах – кровь. Я думаю о том, чтобы встать с ней вровень, осветить эту рощицу всей силой своего сияния, – но нет. Как это ни противно, я должна оставаться заговорщицей, а не царицей. Так что я стою спокойно, замерев под ее взглядом, и просто отвечаю:

– Да, это на Итаке.

– Женщины с луками? В моем лесу? И не принесли мне крови?

Смертных ее ярость уже давно обратила бы в бессловесных зверей: зайцев или дрожащих белок. Я встречаю лицом к лицу полную силу ее гнева, он горячий, но я позволяю ему омыть себя, как воде реки.

– А ты пришла бы, если бы они тебя позвали, – вежливо спрашиваю я, – или слишком занята… мытьем головы?

Кажется, я зашла слишком далеко, и ее злоба сейчас разбудит даже ленивых увальней Олимпа. Так что я добавляю:

– Смотри: все очень просто. Там женщины, вооруженные луками и копьями, и они готовы убивать во имя твое, но, чтобы остаться в живых и добиться успеха, им нужно твое благословение. Не мое. Не Афины. Им нужна Охотница.

Из глаз Артемиды медленно уходит алый огонь. Она делает шаг назад и, кажется, уменьшается, снова становится женщиной и поправляет волосы, как будто ничто в мире ее не тревожит.

– Говоришь, они собираются убивать мужчин? – спрашивает она голосом, легким, как у певчей птички.

– Да.

– Разбойников?

– Да, воинов, осаждавших Трою, которые пришли грабить берега Итаки.

– Чтобы заставить эту царицу, как ее там?

– Пенелопа.

– Ах да, ее еще утки любят. Чтобы заставить ее выйти замуж?

– Примерно так.

Артемида поджимает губы. Я жду. Охотница не любит, когда с ней не делятся добычей, но еще больше ей не нравятся свадьбы.

– И ты предлагаешь, чтобы женщины убивали их? Пробивали им стрелами глаза, вырывали сердца, сдирали с них кожу и так далее?

– Насчет сдирания кожи я не уверена, но в общем и целом – да.

Она снова замолкает и смотрит на меня моргая, и у нее такой взгляд, который, не будь я сдержанной богиней, могла бы прочитать как: «Да ты что, дорогая мачеха, ведь это же самое лучшее!».

– Что по этому поводу думает Афина? – спрашивает она, оставляя в покое свою косу, и садится на траву рядом со мной, подтянув колени к груди, обхватив ноги, настолько же изящная в беседе, как медведь на аристократическом пиру.

– Она знает, но не вмешивается. Ее главная задача – вернуть домой Одиссея. Если Посейдон выяснит, что она помогает еще и Пенелопе с Телемахом, то скажет, что она вышла за пределы дозволенного, и никогда не отпустит Одиссея с острова Калипсо. Ей нужно быть осмотрительной, и она предложила мне поговорить с тобой.

– Наверняка ее это очень злит, – хихикает Артемида, – что пришлось обращаться за помощью ко мне. Ты знала, что однажды она попыталась погладить меня по голове? У ее пальца был вкус фенхеля.

– Она знает, что ты имеешь власть, что ты защитница… – начинаю я, но Артемида отмахивается от моих слов.

– Я не люблю разговаривать. Но мне нравится, когда Афина выглядит дурой. А ты? Тебе это зачем?

– Это мое дело.

Она делает неприличный звук, и я щетинюсь, снова думаю о громе и воздаянии, но ее ничто не тревожит, вся власть мира сейчас в ее руках, и она об этом знает. Я устало вздыхаю.

– В Греции три царицы. Думаю, что после них не будет больше знаменитых правительниц.

Артемида хмурится, потом ее лицо разглаживается. Мне кажется, я вижу в ее глазах что-то похожее на жалость, и мы снова сестры, восстающие против тирании Зевса.

– О царица богов, – выдыхает она, – я ведь помню тебя. Когда-то ты была могучей. До того, как поэмы были переиначены по приказу Зевса, до того, как прошлое стало… человеческими придумками. Я помню, как ты шествовала вместе с Табити и Иннаной и мир дрожал под твоими ногами, а смертные поднимали взгляды от своих пещер, расписав руки охрой и кровью, и взывали: «Матерь, Матерь, Матерь». Ты могла обрушить небо на своих врагов и повелеть расступиться морям ради тех, кого любила. Но ты поверила Зевсу, поклялась, что твой брат никогда не предаст тебя. А теперь посмотри на себя: прячешься от небесного взора, чтобы он не увидел следы, которые ты оставляешь на земле.

Мой стыд как боль в животе, как тяжесть моего брата, прижимающего меня к постели, как ожоги и шрамы, которые оставили слезы на моих щеках. Я сама решаю, когда мне выпрямить спину, но это становится тяжело, так тяжело.

– Я… – выговариваю, кое-как подыскивая слова. – Я… Никто из мужчин не должен уйти живым. Ни один из них не должен живым уйти с Итаки. Если станет известно, что женщины Итаки защищают свой остров, то им больше нечего будет защищать. Ты… ты поможешь мне?

Она мгновение думает, потом кивает и встает.

Мой стыд – это мир без дружбы, жизнь без доверия.

Я никогда снова не поверю, не полюблю никакое существо, которое не принадлежит мне. И все же сейчас моя падчерица, которую я ненавижу, берет мою руку в свои и улыбается, и мне приходит в голову, что охотнику, вероятно, известно милосердие, когда он целится, чтобы убить жертву одним-единственным метким выстрелом.

– И оденься, пожалуйста, – добавляю я в тишине, повисшей между нами.

Артемида надувает щеки, высовывает язык, и я понимаю, что она будет сражаться, когда луна вновь взойдет над Итакой.

Глава 39



Ну что ж, посмотрим на изменчивое море. На севере, на носу своего корабля, сидит хмурый Орест, а его воины рыскают по западным островам. Они уже много дней заняты этим, недели, месяцы, преследуя его мать. Он сомневается, что они ее найдут. Он не может представить себя царем. Эта идея не выводит его из равновесия так, как выводит из равновесия всех, кто его окружает, но, поскольку он человек, желающий угождать, он молчит.

На востоке Менелай сидит, положив ноги на стол, сжимая в руке, как оружие, чашу с водой и вином, и говорит: «Кто еще поддержит меня, если, конечно, мне придется заявить свои права?» Потом он улыбается. Менелай улыбается очень-очень редко.

На юге Калипсо говорит: «Я сделаю тебя богом», и на мгновение – больше чем на мгновение – Одиссей задумывается над этим. Потом качает головой. Что он будет за бог, если его сделает богом женщина?

А на западе Леанира идет через зал дворца царей Итаки, забирает пустую чашу со стола перед Андремоном, и он не моргает, никак не откликается на ее присутствие, не смотрит в ее сторону.

Автоноя вздыхает и говорит:

– Вот это насвинячили, придется щетками мыть, придется…

Леанира достает ведра с водой из колодца под полночными звездами.

Эвриклея бормочет:

– Шалавы.

Леанира держит барана, пока Эос перерезает ему горло.

Антиной кричит:

– Как продвигается саван? Наверняка ты лучше двигаешься туда-сюда под покрывалом, чем двигаешь туда-сюда челнок!

Леанира и Меланта несут ткацкий станок Пенелопы в ее покои. Леанира стирает со столов слюну пьяных мужчин, отбрасывает их руки со своих бедер, кидает в огонь сухой хворост, убирает вокруг очага золу, стирает в ручье хитоны, ловит крысу, помешивает еду, чистит рыбу, забрасывает землей выгребную яму. Она бросает кости и жирный хлеб, которые ели женихи, свиньям и собакам, чайкам и воронам, пирующим за воротами.

За стенами дворца поет Эвримах:

– И та-а-ак пала древняя Тро-о-оя-а-а…

У ворот дворца Антиной наклоняется к Амфиному и говорит:

– Никого не впечатляет твоя притворная воинственность, воин. Совсем никого.

В маленькой угловой комнатке Кенамон поднимает глаза к небу и задается вопросом, слышат ли его боги Египта в этой чужой стране. Они услышали бы, если бы хотели слушать, хоть голос его звучал глухо и мало их занимал.

Леанира сидит у ручейка, который течет в море, а вокруг нее поют свою полночную песнь цикады. Она моет ноги и руки и никак не может избавиться от запаха дыма. Она принимает решение и гасит свой светильник.