Пихты исчезли, туман рассеялся. Вместо зелени по краям дороги теперь высились ледяные стены в человеческий рост, и все озарял нестерпимый северный свет. Сервас включил полный привод.

Наконец появилась гидроэлектростанция: типичное для индустриального века циклопическое каменное строение, прорезанное высокими узкими окнами и увенчанное шиферной крышей под толстой шапкой снега. За станцией в гору шли три огромные грубы. Автомобильная парковка была забита машинами, людьми в форме и журналистами. Среди скопления легковых автомобилей муниципальных властей выделялся грузовичок регионального телевидения с большой параболической антенной на крыше. У многих к ветровым стеклам изнутри были прикреплены беджики прессы. Еще наблюдались два «лендровера», три «Пежо-306», два фургона «транзит», все цветов жандармерии, и фургон с высокой надстройкой на крыше, в котором Сервас узнал передвижную лабораторию следственного отдела жандармерии департамента По. На посадочной площадке ожидал вертолет.

Прежде чем выйти из машины, Сервас посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Впалые щеки, под глазами круги — ни дать ни взять, человек, прокутивший ночь напролет, хотя это совсем не в его привычках. Зато сорока лет ему бы никто не дал. Сервас пригладил рукой густые темные волосы, крепко поскреб двухдневную щетину, чтобы окончательно проснуться, и подтянул брюки. Господи, он опять похудел!

Несколько снежинок спланировали ему на щеки, но это не шло ни в какое сравнение с той метелью, что бушевала внизу. На улице резко похолодало, и Сервас понял, что надо было теплее одеваться. Все журналисты разом повернули к нему свои камеры и микрофоны, но его никто не узнал, и любопытство вмиг растаяло. Он направился к зданию станции, поднялся на три лестничных марша и предъявил удостоверение.

— Сервас!

Голос разнесся по гулкому холлу, как выстрел лавинной пушки.[6] Он обернулся. К нему подходила высокая, стройная, элегантно одетая женщина лет пятидесяти. Волосы выкрашены в светлый тон, на пальто из альпага наброшен шарф. Катрин д’Юмьер явилась собственной персоной, вместо того чтобы выслать кого-нибудь из заместителей. Сервас ощутил всплеск адреналина.

Профилем и блеском в глазах она напоминала хищную птицу. Те, кто ее не знал, перед ней робели, кто знал, тоже. Однажды кто-то сказал Сервасу, что Катрин готовит бесподобные спагетти «по-путански». Интересно, что она туда кладет? Человечью кровь? Она коротко встряхнула его руку. Пожатие было сильным, прямо как у мужчины.

— Мартен, вы кто по зодиаку?

Сервас улыбнулся. При первой встрече, когда он только пришел в криминальную полицию Тулузы, а она была всего лишь одним из товарищей прокурора, д’Юмьер задала ему тот же вопрос.

— Козерог.

Она сделала вид, что не заметила улыбки, пристально на него взглянула и заявила:

— Ага, вот чем объясняется ваша благоразумная осмотрительность и флегма! Тем лучше, посмотрим, удастся ли вам сохранить их после этого.

— После чего?

— Пойдемте покажу.

Она пошла впереди через холл, и ее шаги гулко отдавались в огромном пустом пространстве. Для кого выстроены все эти здания в горах? Для будущей расы сверхлюдей? Каждый камень здесь кричит о вере в светлое индустриальное будущее, которое настанет после долгих лет ожидания. Так размышлял Сервас, направляясь следом за Катрин к застекленному помещению, где стояли металлические ящики с картотекой и с десяток письменных столов. Лавируя между ними, они подошли к маленькой группе людей в центре комнаты. Д’Юмьер представила их: капитан Рене Майяр, командующий бригадой жандармерии Сен-Мартена; капитан Ирен Циглер из отдела сыскной полиции По; мэр Сен-Мартена, маленький, широкоплечий, с львиной гривой волос и загорелым лицом. Еще здесь находился директор гидроэлектростанции Марк Моран, инженер, выглядящий, как и подобает технарю: короткостриженые волосы, очки и спортивная фигура под пуловером с круглым воротом и подбитой мехом курткой-анораком.

— Я попросила майора Серваса оказать нам содействие. Когда я была товарищем прокурора в Тулузе, мне случалось к нему обращаться, и его бригада помогла нам распутать много деликатных дел.

«Помогла нам распутать». В этом вся д’Юмьер! Ей обязательно надо попасть в центр фотографии. Однако Сервас был к ней несправедлив. В Катрин д’Юмьер он нашел женщину, которая по-настоящему любила свое дело и не жалела для него ни времени, ни труда. Это он ценил. Он вообще любил серьезных людей и себя тоже относил к категории упрямцев, может быть занудных.

— Майор Сервас и капитан Циглер будут совместно руководить расследованием.

Сервас увидел, как вытянулось красивое лицо капитана Циглер, и его в очередной раз посетила мысль, что дело, должно быть, очень важное. Совместное расследование полиции и жандармерии — всегда неиссякаемый источник склок, соперничества и сокрытия вещдоков. Но это соответствовало духу времени. Кати д’Юмьер была очень амбициозна и никогда не теряла из виду политического аспекта событий. Она прошла все ступени служебной лестницы: товарищ прокурора, первый товарищ, заместитель… Пять лет назад она стала главой прокурорского надзора в Сен-Мартене, и Сервас был уверен, что на этом Кати не остановится. Для такого ненасытного честолюбия, как у нее, Сен-Мартен слишком мал и чересчур удален от реалий современности. Пройдет год-другой, и она станет председателем суда по чрезвычайным делам.

— Тело нашли здесь, на станции? — спросил он.

— Нет, — ответил Майяр, ткнув пальцем в потолок. — Там, наверху. На площадке канатной дороги, в двух километрах вверх по горе.

— А кто пользуется канаткой?

— Рабочие, наладчики машин, — ответил директор станции. — Наверху подземный производственный корпус, он работает автономно и перегоняет воду из высокогорного озера по трем укрепленным трубам, которые видны отсюда. Фуникулер — единственное средство добраться туда в нормальную погоду. Есть еще посадочная площадка для вертолета, но ею пользуются, только если нужна срочная медицинская помощь.

— Больше никаких дорог или путей подхода?

— Есть тропа, по которой можно взобраться летом. Зимой ее покрывает метровый снег.

— То есть вы хотите сказать, что тот, кто совершил преступление, приехал на фуникулере? А как им пользоваться?

— Нет ничего проще. Имеется ключ, есть кнопка, приводящая его в движение, и еще одна — большая красная аварийная.

— Шкафчик с ключами находится здесь, — вмешался Майяр, указывая на прикрепленную к стене опечатанную металлическую коробку. — Печать взломали, дверца вскрыта. Тело было подвешено на последней опоре, там, на горе. Нет сомнений, что те, кто это сделал, воспользовались канаткой, чтобы перевезти труп.

— Никаких отпечатков пальцев?

— Во всяком случае видимых. В кабине фуникулера много смазанных, их уже отправили в лабораторию. Сейчас снимают отпечатки пальцев у всех служащих, чтобы сравнить.

— В каком состоянии было тело? — тряхнув головой, спросил Сервас.

— Обезглавлено и расчленено. Кожа растянута в стороны, как огромные крылья. Сами полюбуетесь на видео. Сцена воистину ужасная. Рабочие до сих пор не пришли в себя.

Сервас сразу весь подобрался, пристально глядя на жандарма. Несмотря на то что жестокостей в наше время хватало, этот случай наверняка выходил из ряда вон. Он заметил, что капитан Циглер не подавала голоса, а только очень внимательно слушала.

— Макияж? Пальцы были отрезаны? — Он пошевелил рукой в воздухе.

На полицейском жаргоне словечко «макияж» означало стремление преступника сделать труп жертвы как можно менее узнаваемым, удалить те органы, которые обычно используются при идентификации: лицо, пальцы, зубы…

— Как?.. Вам никто не сказал? — Глаза офицера удивленно расширились.

— О чем? — Сервас нахмурился и увидел, как Майяр бросил быстрый взгляд на Циглер, потом на прокурора.

— Тело… — промямлил жандарм.

Сервас почувствовал, что теряет терпение, но мирно дожидался ответа.

— Тело было лошадиное.



— Лошадиное?! — Сервас, не веря своим ушам, оглядел следственную группу.

— Да, это был конь. Судя по всему, молодой и чистокровный.

Теперь Мартен повернулся к Кати д’Юмьер и спросил:

— Вы меня вызвали ради лошади?

— Я думала, вы в курсе, — начала оправдываться она. — Разве Канте вам ничего не сказал?

Сервас сразу вспомнил, как Канте в кабинете прикинулся самой невинностью. Он знал! Прекрасно знал, что Сервас откажется ехать расследовать убийство коня, имея на руках незакрытое дело бомжа.

— У нас там трое оболтусов бомжа убили, а вы меня выдернули ради какой-то клячи?

Голос д’Юмьер прозвучал примирительно, но твердо.

— Это не какая-то кляча, а конь чистейших кровей, очень дорогой. Скорее всего, он принадлежал Эрику Ломбару.

«Вот так фокус», — сказал себе Сервас.

Эрик Ломбар, сын Анри Ломбара, внук Эдуара Ломбара… Финансовая династия Ломбар заправляла всей индустрией и безраздельно правила в этом департаменте и в районе Пиренеев вот уже шесть десятков лет. Разумеется, у них был доступ во все коридоры и закоулки власти. В этих краях чистокровный жеребец Эрика Ломбара был, конечно, важнее убитого бомжа.

— Не надо забывать, что неподалеку отсюда находится заведение для социально опасных душевнобольных. Если преступление совершил кто-то из них, то это означает, что в данный момент он находится на свободе.

— Институт Варнье… Вы их запрашивали?

— Да. Они говорят, что все их подопечные на месте. Никому не разрешено покидать территорию, даже временно. По их словам, убежать оттуда невозможно, меры безопасности у них драконовские. Территория тщательно огорожена, вход только по биометрическим пропускам, персонал проходит строгий отбор, дальше в том же духе… Мы, конечно, все это проверим. Но у института прекрасная репутация по причине его огромной известности и… особого характера пациентов.

— Лошадь! — повторил Сервас.

Краем глаза он заметил, что капитан Циглер наконец-то покинула резервную позицию и на ее лице появилась улыбка. Она явно предназначалась для того, чтобы его удивить и нейтрализовать закипавшую злость. У капитана Циглер были зеленые глаза оттенка озерной глубины, а из-под форменной каскетки выглядывали заколотые наверх белокурые волосы, которые смотрелись очень хорошо. Губы чуть тронуты помадой.

— Зачем тогда все эти кордоны?

— Пока мы не будем до конца уверены в том, что никто из пациентов Института Варнье не сбежал, их не снимут, — ответила д’Юмьер. — Я не хочу, чтобы меня обвинили в халатности.

Сервас ничего не сказал. Зато подумал. Д’Юмьер и Канте, несомненно, получили приказ сверху. Всегда одно и то же. Оба они были прекрасными руководителями и намного превосходили карьеристов, наводнивших коридоры министерства. Зато у тех, как ни у кого другого, было обострено чувство опасности. Кому-нибудь из Главного управления, может и самому министру, пришла в голову мысль устроить весь этот цирк, чтобы угодить Эрику Ломбару, близкому другу многих высокопоставленных персон государства.

— А Ломбар? Где он сейчас?

— В Штатах, в деловой поездке. Мы хотим убедиться, что это именно его лошадь, прежде чем уведомлять.

— Управляющий сегодня утром сообщил нам о пропаже коня, — пояснил Майяр. — Стойло оказалось пустым. Все совпадает. Так что Ломбар не замедлит появиться.

— Кто нашел коня? Рабочие?

— Да, они сегодня утром поднимались наверх.

— Они часто туда забираются?

— Два раза в год: в начале зимы и после схода снегов, — ответил Моран. — Производственный корпус старый, механизмы изношены. Их необходимо регулярно отлаживать, хотя станция работает в автономном режиме. Последний раз рабочие поднимались туда месяца три назад.

Сервас заметил, что капитан Циглер не сводит с него глаз.

— Когда наступила смерть, известно?

— Навскидку — сегодня ночью, — сказал Майяр. — Вскрытие укажет на более точное время. Тот или те, кто это сделал, безусловно, знали, что туда должны подняться рабочие.

— Ночью станция не охраняется?

— Охраняется. Есть два сторожа, их помещение в конце здания. Но они утверждают, что ничего не видели и не слышали.

— Но лошадь наверх просто так не затащишь, даже мертвую. — Сервас нахмурил брови. — Нужен какой-то буксир. Фургон или автомобиль… Никто не появлялся на машине? Что, совсем никого не было? Может, они заснули и боятся в этом признаться, смотрели футбол или фильм по телевизору? Ведь чтобы погрузить лошадиный труп в кабину фуникулера, поднять его наверх, привязать, а потом спуститься, нужно время. Сколько человек тащили лошадь, как вы думаете? Кабина, наверное, шумит, когда едет наверх?

— Да, — вмешалась капитан Циглер. — Особенно когда приходит в движение после долгого стояния. Не услышать ее невозможно.

Сервас повернул голову. Капитан Циглер задавала себе те же вопросы, что и он. Что-то тут явно не вязалось.

— У вас есть какое-нибудь объяснение?

— Пока нет.

— Надо опросить всех поодиночке, — заметил он. — Сделать это сегодня, пока они не уехали обратно.

— Мы их уже рассадили по разным комнатам, под хорошей охраной, — спокойно и уверенно отозвалась капитан Циглер. — Они… вас ждут.

Он поймал ледяной взгляд, брошенный капитаном Циглер на д’Юмьер. Вдруг пол в здании завибрировал, казалось, закачалась вся станция. В первый момент Сервас растерялся и подумал о снежной лавине или о землетрясении, а потом понял: фуникулер. Циглер была права. Не заметить, как он пошел, невозможно. Дверь внутреннего помещения открылась.

— Спускаются, — доложил дежурный.

— Кто? — спросил Сервас.

— Труп, — объяснила Циглер. — Его спускают на фуникулере. И эксперты. Они закончили работу наверху.

Спускалась бригада экспертов-криминалистов, которой принадлежала передвижная лаборатория. Там обрабатывали фотоматериалы, имелись камеры, герметические переносные контейнеры для биологических проб, которые сразу отправят в Институт криминологических исследований национальной жандармерии в Розни-су-Буа, в парижском округе. Для скоропортящихся проб там имелся и холодильник.

— Пошли, — сказал он. — Хочу взглянуть на будущего короля заездов, обладателя Гран-при Сен-Мартена.

Выйдя на улицу, Сервас поразился количеству журналистов. Он бы еще понял, если бы они съехались сюда ради убийства и трупа, но ради лошади! Приходилось верить, что мелкие личные неприятности миллиардеров вроде Эрика Ломбара стали сюжетом, достойным внимания не только читающей публики, но и журналистов.

Он шел, стараясь по возможности не запачкать ботинки в грязном снегу, и все время ощущал себя объектом пристального внимания капитана Циглер.

Тут Сервас и увидел…

Словно частичка ада, если бы тот был сотворен изо льда…

Его передернуло, но он заставил себя смотреть. Труп коня был привязан широкими ремнями на манер детских помочей и закреплен на большой тачке для тяжелых грузов, снабженной легким мотором и пневматическим домкратом. Сервас подумал, что, наверное, те, кто тащил коня наверх, тоже использовали эту тачку… Все уже приготовились выйти из кабины. Сервас отметил для себя, что кабина была весьма внушительных размеров, и вспомнил недавнюю вибрацию. Как охрана умудрилась ничего не заметить?

Скрепя сердце он переключил внимание на коня. Сервас ничего в них не понимал, но сразу решил, что этот был красавцем. Его длинный хвост блестел черными прядями, по оттенку гораздо темнее общего окраса шерсти, цвета обжаренного кофе, с вишневым отливом. Великолепное животное казалось изваянным из какого-то гладко отполированного экзотического дерева. Ноги были того же цвета, что и хвост и то, что осталось от гривы. Шерсть беловато поблескивала множеством мелких льдинок. Сервас прикинул, что если здесь температура упала ниже нуля, то наверху должно быть гораздо холоднее. Наверное, жандармы пользовались газовой горелкой или паяльником, чтобы удалить лед с ремней. Кроме того, животное выглядело как одна сплошная рана, с боков, как крылья, свешивались два больших куска шкуры.

Присутствующих охватил ужас.

Там, где сняли шкуру, виднелась освежеванная плоть, каждый мускул выделялся как на рисунке в анатомическом атласе. Сервас бросил беглый взгляд вокруг себя. Циглер и Кати д’Юмьер побледнели до синевы, у директора станции было такое лицо, словно он увидел призрак. Сервасу редко приходилось любоваться чем-то подобным, и он в полной растерянности отдал себе отчет в том, что вид человеческого страдания стал для него делом привычным, а вот муки животного поразили и взволновали его намного больше. К тому же голова… Вернее, ее отсутствие и огромная рана на шее, там, где она должна быть. Эта недостача придавала всей фигуре некую невыносимую странность, сродни той, что бывает в работах сумасшедших художников. Сервас не смог удержаться, чтобы не подумать об Институте Варнье. Трудно было не связать с ним это зрелище, несмотря на утверждение директора, что никто из пациентов сбежать не мог.

Мартен Сервас инстинктивно согласился с тем, что тревога Кати д’Юмьер была вполне оправданной. Тут дело касалось не только коня. При взгляде на то, как он был убит, по спине бежали мурашки.

Внезапный звук мотора заставил всех обернуться.

На шоссе показался огромный черный японский внедорожник с полным приводом и припарковался неподалеку. Журналисты, несомненно, ожидали появления Эрика Ломбара, но просчитались. Человеку, который вылез из вездехода с тонированными стеклами, было лет шестьдесят, его голову покрывал серо-стальной ежик волос. Сложением и манерой держаться он напоминал отставного военного или дровосека. Сходство с дровосеком увеличивала клетчатая рубаха с закатанными рукавами, из которых выглядывали сильные руки. Холод был ему нипочем. Сервас заметил, что он не сводит глаз с трупа коня. Не обращая ни на кого внимания, мужчина обогнул группу стоящих людей и направился к животному. Сервас увидел, как сразу опустились его плечи.

Человек повернулся к ним, покрасневшие глаза сверкнули болью и гневом.

— Какая сволочь это сделала?

— Вы Андре Маршан, управляющий конюшней месье Ломбара? — спросила Циглер.

— Да, это я.

— Вы узнаете животное?

— Да, это Свободный.

— Вы в этом уверены? — спросил Сервас.

— Конечно.

— Нельзя ли поточнее? У животного нет головы.

Маршан испепелил его взглядом, пожал плечами, снова повернулся к трупу коня и заявил:

— Вы что, думаете, в округе много таких потрясающих годовалых жеребцов? Я могу его узнать так же легко, как вы своего брата или сестру. Хоть с головой, хоть без нее. — Он указал пальцем на левую переднюю ногу. — К примеру, эта белая бальцана на ми-патюроне.

— Белое что?

— Полоска над копытом, — перевела Циглер. — Спасибо, месье Маршан. Мы собираемся перевезти труп на конный завод в Тарб для вскрытия. Принимал ли Свободный какое-нибудь медикаментозное лечение?

Сервас не верил своим ушам. Они что, собирались проводить токсикологическую экспертизу коня?

— У него было отменное здоровье.

— Вы привезли его документы?

— Да, они в вездеходе. — Управляющий вернулся к автомобилю, порылся в бардачке и подошел с пакетом бумаг в руках. — Вот карта регистрации и сопроводительное удостоверение.

Циглер принялась изучать документы. Глядя из-за ее плеча, Сервас рассмотрел множество рубрик, клеток и рамочек, заполненных от руки ясным, твердым почерком. Еще там были рисунки лошадиных фигур в фас и в профиль.

— Месье Ломбар обожал этого коня. Он был его любимцем. У него прекрасная родословная. Великолепный ярлинг. — Голос его прервался от ярости и муки.

— Ярлинг?.. — шепнул Сервас на ухо Циглер.

— Так называют чистокровных одногодков.

Пока она изучала документы, он не смог удержаться, чтобы не залюбоваться ее профилем. Ирен была обворожительна, от нее исходила аура компетентной авторитетности. Он дал бы ей лет тридцать. Обручального кольца она не носила. Сервас сразу задался вопросом: есть ли у нее дружок или она ведет холостую жизнь? Может, разведена, как и он сам?

— Кажется, вы обнаружили пустое стойло сегодня утром? — обратился он к управляющему.

Маршан снова бросил на него быстрый взгляд, в котором сквозило все презрение специалиста к профану.

— Нет, конечно, — отрезал он. — Наши кони не спят в стойлах. У каждого свой бокс. У них беспривязное содержание, боксы находятся рядом, под одной крышей, для лучшей социализации животных. Я обнаружил его бокс пустым, со следами взлома.

Серваса не интересовала разница между стойлом и боксом, но в глазах Маршана это было важно.

— Надеюсь, вы найдете подонков, которые это сделали, — процедил Маршан.

— Почему вы говорите «подонков»?

— А вы думаете, один человек способен затащить лошадь в горы? Станция-то хоть охраняется?

Это был вопрос, на который никто не желал отвечать.

Кати д’Юмьер, до времени державшаяся в стороне, подошла к управляющему.

— Передайте месье Ломбару, что мы сделаем все возможное, чтобы найти того, кто это совершил. Он может звонить мне в любое время.

Маршан уставился на высокую женщину в форме, прямо как этнограф, перед которым оказалась представительница особо интересного и редкого племени амазонок.

— Передам, — отозвался он. — Я хотел бы забрать тело коня после вскрытия. Месье Ломбар, несомненно, пожелает похоронить его в своем имении.

— Tarde venientibus ossa, — продекламировал Сервас, и его удивило изумление, возникшее на лице Циглер.

— Это латынь, — констатировала она. — Что означает фраза?

— «Тот, кто опаздывает к столу, находит лишь кости». А я хотел бы подняться наверх.

Она посмотрела ему в глаза. Роста они были почти одинакового. Под формой Сервас угадал стройное, гибкое, мускулистое тело. Девчонка красивая, здоровая и без комплексов. На память ему пришла Александра, его бывшая жена, в молодости.

— До или после допроса служащих?

— До.

— Я вас отвезу.

— Могу и сам добраться, — заметил он, указывая на фуникулер.

Она неопределенно покрутила рукой, улыбнулась и заявила:

— Впервые встречаю сыщика, говорящего на латыни. Кабину уже опечатали. Возьмем вертолет.

— Вы что, сами поведете? — Сервас побледнел.

— Вас это удивляет?

3

Вертолет ринулся на штурм горы, как комар на слоновью спину. Просторная шиферная крыша электростанции и стоянка, где теснились автомобили, пошли вниз даже слишком быстро, и у Серваса под ложечкой появился противный холодок.

Внизу на белом снегу от площадки фуникулера до передвижной лаборатории сновали техники в белых комбинезонах, перетаскивая контейнеры с биоматериалом, взятым наверху. Отсюда они казались крошечными, как муравьи. Сервас надеялся, что они хорошо знают свое дело. Так было не всегда, порой при расследовании преступлений работа технических специалистов оставляла желать много лучшего. Не хватало времени и денег, бюджет был слишком мал — в общем, старая песня. Новую пели только политики, обещающие лучшие времена.

Лошадиный труп завернули в собственную шкуру, поместили на длинные носилки на салазках и погрузили в медицинскую машину, которая, завывая сиреной, помчалась прочь со станции, как будто бедный конь нуждался в неотложной помощи.

Сервас смотрел перед собой сквозь плексигласовое стекло вертолета.

Время истекло. Три огромные трубы, внезапно появившиеся из-за здания станции, круто взбегали вверх по склону горы. Параллельно им были расставлены опоры канатки. Он бросил короткий взгляд вниз и тотчас же об этом пожалел. Станция виднелась далеко на дне долины, машины и фургон стремительно уменьшались и с высоты казались маленькими точками. Трубы летели вниз, как лыжники с трамплина, от круговерти камней и льда захватывало дух. Сервас побледнел, сглотнул и стал смотреть наверх. Кофе, который он отхлебнул из термоса, плескался где-то в середине горла.

— По-моему, тесновато для полетов.

— Ничего, нормально.

— У вас голова не кружится?

— Нет.

Капитан Циглер улыбнулась под шлемом с наушниками. Сервас не видел ее глаз, скрытых за темными очками, зато мог вволю любоваться загаром и легким золотистым пушком на щеках, игравшим в отсветах горного солнца.

— Весь этот цирк — ради лошади, — сказала вдруг она.

Он понял, что ей подобная показуха понравилась не больше, чем ему. Теперь, когда они оказались вдали от посторонних ушей, Ирен пользовалась случаем, чтобы сказать ему об этом. Интересно, ее принудило начальство или же ей просто неохота заниматься данным делом?

— Вы не любите лошадей? — спросил он, чтобы поддеть женщину.

— Очень люблю, — ответила она без улыбки. — Но дело тут не в этом. У нас те же трудности, что и у вас. Не хватает средств, материалов, персонала — и преступники вечно на полкорпуса впереди. Отдавать столько сил ради лошади…

— Да, но кто-то же смог сотворить такое с ней.

— Да, — согласилась она с живостью, и он понял, что Циглер разделяет его тревогу.

— Расскажите поподробнее, что произошло наверху.

— Вы имеете в виду металлическую платформу?

— Да.

— Это конечная площадка фуникулера. Там, над самым тросом, был привязан труп коня. Хорошо выстроенная мизансцена. Сами увидите запись. Издали рабочим показалось, что это большая птица.

— Сколько их было?

— Четверо плюс повар. С верхней платформы фуникулера дверь ведет в шахту, по которой рабочие добираются до подземного корпуса. За платформой имеется бетонная площадка. Кран грузит необходимые материалы на двухместные тягачи с прицепами. Колодец шахты уходит вниз на семьдесят метров и ведет в галерею, в глубь горы. Эти семьдесят метров — проклятое место, потому что спускаться приходится фактически тем же путем, по которому вниз, в укрепленные трубы, устремляется вода из горного озера. Пока люди не спустятся, перепускные клапаны закрыты.

Вертолет подлетел к платформе, торчащей из склона горы, как буровая вышка. Она почти висела над пропастью, и у Серваса опять похолодело в животе. Под площадкой склон головокружительно обрывался, внизу, примерно в километре, между вершинами виднелось горное озеро, перегороженное полукруглой плотиной.

Возле платформы на снегу Сервас различил следы. Снег притоптали эксперты, собиравшие пробы для анализа. Там, где что-то обнаружили, они оставили желтые пластиковые прямоугольники с черными номерами. На стойках платформы еще висели магнитные галогенные прожектора. Он отметил про себя, что на этот раз изолировать место преступления труда не составило, основная проблема заключалась в холоде.

Циглер указала на платформу.

— Рабочие даже не стали выходить из кабины, сразу дали сигнал и спустились. Они напугались до жути. Может, решили, что псих, который это сделал, еще наверху.

Сервас посмотрел на соседку. Чем больше он ее слушал, тем интереснее ему становилось и тем больше вопросов возникало.

— Как по-вашему, мог кто-нибудь в одиночку, без посторонней помощи, затащить сюда мертвого коня и закрепить труп среди тросов? Трудная задача, а?

— Свободный весил около двухсот кило, — ответила она. — Даже без головы и шеи это все равно около центнера с половиной. Вы только что видели тачку, которая и не такие тяжести перевезет. Допустим, кому-то удалось затащить сюда лошадь с помощью тележки или тачки. А закрепить? Один человек точно не справился бы. Хотя, наверное, вы правы. Даже для того, чтобы затащить, нужен специальный транспорт.

— Сторожа на станции ничего не видели.

— Их было двое.

— Ничего не слышали.

— Их было двое.

Оба они прекрасно знали, что в семидесяти процентах случаев убийц удавалось идентифицировать в течение двадцати четырех часов с момента совершения преступления. Но как быть, если жертвой стала лошадь? Такого рода вопросы явно не входили в полицейскую статистику.

— То, о чем вы думаете, слишком просто, — сказала Циглер. — Два сторожа и один конь. Но какой мотив? Если они решили почему-то отыграться на коне Эрика Ломбара, то зачем распинать его здесь, на верхней площадке фуникулера? Ведь тогда они первые попадают под подозрение.

Сервас поразмыслил над ее словами. Действительно, зачем? С другой стороны, не могло быть так, чтобы они ничего не слышали.

— И потом, зачем им было творить такое?

— У каждого свои тайны. Нет просто сторожей, сыщиков или жандармов.

— У вас, к примеру, есть тайны?

— А у вас?

— Есть. Но тут рядом Институт Варнье, — упрямо сказала она, маневрируя вертолетом. — Там наверняка найдется не один тип, способный на такие штучки.

У Серваса снова заныло под ложечкой.

— Вы хотите сказать, что кому-то удалось выйти из института и вернуться незамеченным?

Он быстро что-то прикинул в уме.

— Добраться до конюшен, убить коня, вынести его из бокса и в одиночку погрузить на транспорт? Никто ничего не заметил, ни здесь, ни в институте? Расчленить тело, поднять его наверх…

— Согласна, это абсурд, — сдалась она. — Все-таки мы все время упираемся в одно и то же. Как мог даже сумасшедший затащить коня наверх без посторонней помощи?

— Допустим, двое психов выбрались из института, и их никто не заметил, а потом вернулись, и их никто не хватился? Нет, это не выдерживает критики!

— Как и вся эта история.

Вертолет резко накренился вправо и вошел в вираж… или, может, гора накренилась влево. Сервас не смог бы ответить на этот вопрос. Ему пришлось в очередной раз сглотнуть. Платформа и блокгауз с входом в шахту остались позади. Под плексигласовым пузырем кабины замелькали нагромождения скал, потом появилось озеро. Оно было намного меньше того, что открывалось внизу. Его поверхность, спрятанную в углублении между горами, покрывал толстый слой льда и снега, оно казалось кратером заледеневшего вулкана.

На берегу озера, рядом с небольшим шлагбаумом, Сервас заметил жилой дом.

— Верхнее озеро и шале, где живут рабочие, — сказала Циглер. — Они ездят сюда на фуникулере, который поднимается из глубины горы прямо к дому и соединяет его с подземным производством. Здесь люди спят, едят и коротают время по вечерам. Они проводят тут пять дней, а на выходные спускаются в долину. Так три недели. У них есть все современные удобства, даже телевизор со спутниковой антенной. Но все равно работа очень тяжелая и опасная.

— По той причине, что они не могут добраться сюда, предварительно не перекрыв поток подземной реки?

— На электростанции нет вертолета. Посадочная площадка используется только в крайних случаях, как наверху, так и внизу. Никто не знает, сколько на это понадобится времени…

Вертолет стал мягко снижаться над маленькой плоской площадкой посреди хаоса из ледяных глыб и осыпавшихся моренных гряд. Его окружило белесое облако. Внизу на снегу Сервас увидел букву H.[7]

— У нас есть шанс, — коротко бросила Циглер. — Прошло всего пять часов с тех пор, как рабочие обнаружили труп, и больше сюда нельзя было добраться. Мешала слишком плохая погода.

Вертолет коснулся земли, и Сервас сразу почувствовал, что ожил. Земля под ногами — это все-таки твердь, хотя и на высоте две тысячи метров. Однако он понимал, что обратно придется возвращаться тем же путем, и в животе снова засквозил противный холодок.

— Если я правильно понял, в плохую погоду, как только галереи заполняются водой, рабочие оказываются пленниками горы. А как им быть в случае аварии?

Капитан Циглер скорчила выразительную гримасу.

— Им надлежит перекрыть заслонки, подождать, пока схлынет вода, и выбираться на фуникулере. Чтобы добраться до станции, понадобится часа два, максимум три.

Сервасу очень интересно было бы узнать, какие надбавки полагаются за такой риск.

— Кому принадлежит производство?

— Группе Ломбара.

Группа Ломбара. Дознание еще только началось, а Ломбар уже второй раз засветился на экранах радаров. Сервас представил себе всевозможные общества, дочерние предприятия и холдинги во Франции и во всем мире, этого осьминога, щупальца которого протягиваются повсюду и вместо крови наполняют сердце деньгами, вытянутыми миллиардами присосок. Он не был силен в бизнесе, но, как все в наше время, понимал значение слова «многонациональный». Насколько рентабельна была для группы Ломбара такая вот старая высокогорная электростанция?

Лопасти винта замедлили вращение и остановились, шум турбины стих.

Наступила тишина.

Циглер сняла шлем, открыла дверцу и спрыгнула на землю. Сервас последовал за ней, и они направились к замерзшему озеру.

— Мы на высоте две тысячи сто, — сказала она. — Чувствуете?

Сервас полной грудью вдохнул чистый ледяной воздух. Голова немного кружилась, то ли после полета, то ли от высоты. Ощущение было скорее восторженным, чем тревожным, сродни тому опьянению, какое чувствуешь, погружаясь в глубину. Интересно, есть ли опьянение вершинами? Его заворожила дикая красота этого места. Каменное одиночество, сияющая белая пустыня. Ставни в доме были закрыты. Сервас живо представил себе, что должны чувствовать рабочие, каждое утро перед спуском во мрак открывая окна, выходящие на озеро. Наверное, они думали о том, что им придется много долгих часов проводить в чреве горы, в оглушительном грохоте машин, при искусственном освещении.

— Пошли? Галереи пробурили в тысяча девятьсот двадцать девятом году, а оборудование установили годом позже, — объясняла Циглер по дороге.

Дом был снабжен навесом, держащимся на массивных каменных столбах. Получалась галерея, на которую выходили все окна, за исключением бокового. На одном столбе Сервас заметил металлический цилиндр: муфту для крепления параболической антенны.

— Вы осматривали галереи?

— Конечно. Наши люди все еще там. Но я не думаю, что они что-нибудь найдут. Эти типы, скорее всего, туда не заходили. Они затащили лошадь в кабину фуникулера и закрепили ее наверху, а потом спустились.

Ирен потянула на себя дверь. Внутри горел свет. Все было готово к приему постояльцев: двухместные комнаты, гостиная с телевизором, двумя диванами и буфетом, просторная кухня с большим столом. Циглер потянула его в ту часть дома, которая примыкала к скале, в комнату с металлическими шкафчиками и закрепленными на стенах вешалками, видимо служившую одновременно тамбуром и раздевалкой. В глубине комнаты Сервас заметил желтую зарешеченную дверцу фуникулера, а за ней черный провал галереи, ведущей вниз.

Циглер махнула рукой, мол, входи, потом закрыла за ними дверцу и нажала кнопку. Мотор запустился, и кабина пошла вниз под углом градусов в сорок пять. Она медленно ползла по гладким рельсам, слегка вибрируя, и в черном туннеле, словно встречая ее, ритмично вспыхивали неоновые лампы. Шахта вывела в просторный зал, вырубленный в скале. Тут стояли станки, лежало множество труб и тросов. Рабочие здесь носили те же белые комбинезоны, что и персонал станции. Видимо, это была здешняя форма.

— Я бы хотел, чтобы этих рабочих допросили как можно скорее, до завтра. Не давайте им разойтись по домам. А что, сюда каждую зиму приезжают одни и те же люди?

— О чем вы подумали?

— Да пока ни о чем. Расследование в этой стадии похоже на перекрестье лесных дорожек. Все тропки сошлись, а правильная только одна. Когда безвылазно сидишь на горе, в замкнутом пространстве, вдали от мира, это связывает и давит. Тут надо иметь крепкую голову.

— Старые рабочие за что-то разозлились на Ломбара? Но зачем такой странный спектакль? Когда кто-нибудь хочет отомстить нанимателю, он является на рабочее место с оружием и, как правило, ругается с патроном или с его коллегами, прежде чем вступить в бой. Но ему никак не придет в голову привязывать коня на площадке фуникулера.

Сервас понимал, что она права.

— Надо провести психиатрическое тестирование всех, кто работал и работает на электростанции в последние годы, — сказал он. — Особенно тех, кто отправлялся именно сюда.

— Прекрасно! — прокричала она, пытаясь заглушить шум мотора. — А сторожей?

— Сначала персонал, потом сторожей. Если надо, будем допрашивать всю ночь.

— Ради коня!

— Ради коня, — подтвердил он.

— У нас есть шанс! В нормальную погоду здесь стоит невероятный грохот! Но сейчас заслонки закрыты, и вода из озера не поступает в распределительную камеру.

Сервас находил, что шум — вовсе не такое уж зло.

— Как это все работает? — спросил он, и ему тоже пришлось почти кричать.

— Я толком не знаю! Верхнее озеро наполняется талыми водами. Вода по подземным галереям поступает в укрепленные трубы, те самые, что мы видели, когда летели сюда. По ним она устремляется вниз, в долину, к гидравлическим механизмам электростанции. За счет силы падения воды вертятся турбины. Вода поступает каскадом, или что-то в этом роде. Турбины преобразуют энергию ее падения в механическую. Затем генераторы переменного тока вырабатывают электричество, а оно уже передается по линиям высокого напряжения. Станция дает пятьдесят четыре миллиона киловатт-часов в год: достаточно, чтобы обеспечить город с тридцатитысячным населением.

Выслушав эту маленькую лекцию, Сервас не мог не улыбнуться.

— Для человека несведущего вы на удивление компетентны.

Он обвел взглядом темную зарешеченную пещеру, металлические конструкции, сквозь которые протянулись кабели и вентиляционные трубы, неоновые лампы, огромные механизмы с контрольными щитками, бетонированный пол…

— Ладно, надо возвращаться, здесь мы ничего не найдем.

Когда они вышли, небо нахмурилось, и темные облака заклубились над ледяным кратером озера, который сразу обрел жутковатый вид. Ветер неистово завертел снежные хлопья. Пейзаж вдруг стал соответствовать совершенному преступлению: в нем проступило что-то хаотичное, темное и леденящее душу. Завывания ветра вполне могли заглушить отчаянное ржание умирающего коня.

— Надо спешить! — прокричала Циглер. — Погода портится.

Ветер трепал ей волосы, и белокурые пряди в беспорядке выбивались из прически.

4

— Мадемуазель Берг, не стану от вас скрывать, я не понимаю, почему доктор Варнье так настаивает на том, чтобы вы у нас работали. Я имею в виду клиническую и генетическую психологию, теории Фрейда — в общем, всю эту… муру. Лично я предпочитаю англосаксонскую методику.

Доктор Франсис Ксавье восседал за большим письменным столом. Это был маленький холеный человечек, еще не старый, в белом халате, с ярким галстуком в цветочек, с крашеными волосами и в экстравагантных красных очках. Говорил он с легким квебекским акцентом.

Диана стыдливо перевела глаза на «Руководство по умственным расстройствам», опубликованное Американской ассоциацией психиатров. Кроме него, на столе не лежало ни единой книги. Она чуть нахмурила брови. Оборот, который принимал разговор, ей не нравился, но Диана выжидала, пока маленький человечек выложит все карты.

— Прошу меня понять, я психиатр. Как бы это точнее выразиться?.. Я не желаю вас обидеть, но не вижу, какой интерес вы можете представлять для нашего учреждения.

— Я… я приехала сюда с целью углубления подготовки, доктор Ксавье. Доктор Варнье должен был вам сказать. И потом, ваш предшественник пригласил ассистента еще до своего ухода и дал согласие на мое отсутствие… простите, присутствие здесь. Меня пригласили в это учреждение после окончания Женевского университета. Если вы против моего приезда, то можете уведомить об этом…

— С целью углубления подготовки? — Ксавье поджал губы. — Да вы понимаете, где находитесь? На факультете? Убийцы, которые подстерегают вас в здешних коридорах, намного страшнее, чем ваши самые жуткие ночные кошмары, мадемуазель Берг. Они — наша Немезида, кара за убийство Бога во имя строительства общества, где зло стало нормой.

Последняя фраза показалась Диане напыщенной, как, впрочем, и все в докторе Ксавье. Но тон, которым он произнес эти слова — смесь страха и сладострастия, — заставил ее содрогнуться. Она почувствовала, как волосы встали дыбом на затылке. Ксавье их боится. Они бродят по ночам, когда он спит, а может, доктор слышит, как убийцы орут возле его комнаты.

Она разглядывала неестественный цвет крашеных волос Ксавье и вспоминала Густава Ашенбаха из «Смерти в Венеции» Томаса Манна. Тот тоже красил волосы, брови и усы, чтобы понравиться юноше, которого встретил на пляже, и обмануть приближающуюся смерть. Он не отдавал себе отчета, насколько безнадежна его патетическая затея.

— У меня есть опыт в судебной психиатрии. За три года я работала более чем со ста преступниками, совершившими свои злодеяния на сексуальной почве.

— Сколько из них были убийцами?

— Один.

Ответом ей была холодная короткая улыбка. Ксавье склонился над ее досье.

— Диплом психолога, еще один, Высшей школы клинической психологии Женевского университета, — читал он, и красные очки сползали на кончик носа.

— Я четыре года работала в частном кабинете психиатрии и судебной психологии. Видные специалисты поручали мне экспертизы в гражданских и уголовных делах. Все это записано в моем резюме.

— Стаж работы в пенитенциарных учреждениях?

— Медицинская служба тюрьмы Шан-Долон, судебная экспертиза. Я отвечала за виновных в преступлениях, совершенных на сексуальной почве.

— Международная академия права и психического здоровья, Женевская ассоциация психологов-психотерапевтов, Швейцарское общество судебной психологии… Ну-ну, хорошо… — Он снова перевел глаза на Диану, и у нее возникло неприятное ощущение, что она стоит перед судом присяжных. — Тут дело вот в чем. У вас совершенно нет опыта, необходимого для работы с такими пациентами, как наши. Вы молоды, вам еще многому надо научиться. Вы, сами того не желая, разумеется, по неопытности способны разрушить то, что нам с таким трудом удалось отладить. Это может привести к лишним страданиям наших клиентов.

— Что вы хотите сказать?

— Весьма сожалею, но я не хотел бы, чтобы вы занимались теми семью наиболее опасными пациентами, которые содержатся у нас в секторе А. Я не нуждаюсь в ассистенте, у меня есть заместитель: старшая медицинская сестра.

Она так долго молчала, что у него поползла наверх бровь, а когда заговорила, голос ее звучал спокойно и твердо.

— Доктор Ксавье, я приехала сюда именно для работы с этими пациентами. Доктор Варнье должен был вас уведомить. В ваших документах содержится корреспонденция, которой мы обменивались. Условия нашего соглашения предельно ясны. Доктор Варнье разрешил мне не только ознакомиться с пациентами сектора А, но и составить в результате бесед с ними рапорт психологической экспертизы. В особенности это касается пациента по имени Юлиан Гиртман.

Диана увидела, как Ксавье помрачнел, улыбка исчезла с его лица, а потом он сказал:

— Мадемуазель Берг, этим учреждением в настоящий момент заведую я, а не доктор Варнье.

— В таком случае мне здесь делать нечего. Мне остается только сообщить о вашем решении в вышестоящую организацию, прежде всего — в Женевский университет и доктору Шпицнеру. Я приехала издалека, доктор Ксавье. Вам следовало бы предупредить меня заранее. — Она поднялась.

— Мадемуазель Берг, подождите! — воскликнул Ксавье, вскакивая и протягивая руки, словно хотел что-то от себя отодвинуть. — Не будем горячиться! Сядьте! Садитесь, прошу вас! Поймите меня правильно. Я ничего против вас не имею, уверен, что у вас благие намерения. Кто знает, может быть, с определенной точки зрения… ваш, так сказать, междисциплинарный вклад сможет благоприятствовать пониманию этих монстров. Ну да, почему бы и нет? Единственное, о чем я вас прошу, это не вступать с ними в контакт без острой необходимости и строго соблюдать внутренний распорядок. Спокойствие в этом месте находится в весьма шатком равновесии. И хотя здесь меры безопасности вдесятеро превышают те, что приняты в любой психиатрической клинике, малейшее нарушение порядка может иметь неисчислимые последствия.

Франсис Ксавье вышел из-за стола. Он был еще меньше ростом, чем показался сначала. В Диане было метр шестьдесят семь, а Ксавье едва дотягивал до нее, даже стоя на каблуках. Безупречной белизны халат свободно болтался на нем.

— Пойдемте, я вам все покажу.

Он открыл встроенный шкаф. На вешалках стройным рядком висели белые халаты. Ксавье снял один и протянул Диане. На нее пахнуло затхлостью и дезинфекцией.

— Это действительно страшные люди, — мягко сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Забудьте о том, кто они и что совершили. Сосредоточьтесь только на работе.

Она вспомнила, что Варнье по телефону говорил ей то же самое, почти слово в слово.

— Мне уже приходилось сталкиваться с социопатами, — возразила Диана, и на этот раз в ее голосе не было прежней уверенности.