Заиграла музыка, Ник отвернулся от стола, глядя с напряженным вниманием, как пес на хозяина, в сторону лестницы, где теперь сидел Гэтсби. Он раскинулся на ступеньках, обозревая собравшихся уже не с гордостью императора, а с мальчишеским восторгом. Мы были его садом, а может, его муравьиной фермой. Пока он одобрял увиденное, и только Богу было известно, что могло произойти в противном случае.

И Ник, и я вдруг увидели, насколько одинок Гэтсби. Никто не приближался к нему. Никто не склонял голову к нему на плечо, не брал его за руку, увлекая танцевать. Музыка была хороша, луна садилась. Полночь миновала, принеся утомленный шарм, который на излете обретают все вечеринки. И то, что такой человек сидел в одиночестве, какие бы ни ходили о нем слухи, выглядело неестественно. Я привыкла быть одна, как, видимо, привык и Гэтсби, но к такому мужчине, как он, это не должно было относиться ни в коем случае.

С ним что-то не так – эта посетившая меня мысль была отчетливой, как звонок. Обдумать ее я не успела: рядом со мной возник дворецкий – может, тот же самый, что и прежде, а может, и другой.

– Мисс Бейкер? – осведомился он. – Простите, пожалуйста, но мистер Гэтсби хотел бы побеседовать с вами наедине.

– Со мной? – удивилась я, поднимая взгляд. На прежнем месте на лестнице Гэтсби уже не было.

– Да, мадам.

Я встала, переглянувшись с Ником. От него исходили замешательство, страстное стремление и легкая ревность, которая угасла прежде, чем он успел распознать ее. Я небрежно отсалютовала ему и направилась вслед за дворецким.

Глава 4



То краткое время, которое мы с Ником встречались, – и наверняка впоследствии – ему нравилось называть меня беспечной. Порой он говорил это с оттенком восхищения – к примеру, когда я обманом проводила нас в подпольный кабачок («ну так пароль же был тот самый, который мне сказал прошлой ночью Артур Кларенс, разве нет?»), но ближе к финалу он произносил это слово с осуждающим недоумением, словно любому разумному человеку следовало научиться некоторой осторожности.

Он называл меня беспечной, потому что не мог выразить, как завидовал моим деньгам, моей свободе и тому, что лишь немногие в мире способны вести себя как я. Честный ответ я ему не давала, потому что это не то, что получают мужчины. Они понятия не имели, насколько непозволительно женщинам в их окружении быть беспечными. Они смеялись, глядя, какой шум мы поднимаем, рассаживаясь в машинах, и никогда не задумывались о том, насколько длинные и скверные дороги соединяют одно фешенебельное заведение с другим. Этот мрак мог поглотить целиком любого, и девушка, которой доводилось брести обратно пешком, с туфлями в руке, в изодранных чулках и вызывать помощь, звоня из обшарпанной телефонной будки, впредь уже не уезжала на так неразумно выбранном туринг-каре.

Существовало несколько видов беспечности, которые могла позволить себе девушка в 1922 году, если была богата, хороша собой и высокомерна. Я была иностранкой и вдобавок сиротой, что прибавляло мне еще несколько пунктов. Я могла явиться домой пошатываясь, с рассветом, и застать тетушку Джастину все еще сидящей за обеденным столом вместе с ее давними подругами по суфражистскому кружку над разоренным блюдом с запеченным мясом, в густых клубах сигарного дыма. Вокруг них вечно щебетали бесы, которых они унаследовали от своих пуританских прародительниц-ведьм, а некоторые были обретены в ходе мелкой торговли душами, процветавшей в Венесуэле и Аргентине. Тетушкины подруги казались ожившей карикатурой на уродливых суфражисток, шумных, грубых и зловредных, среди них были и вдовы, и старые девы, и все имели весьма определенное представление о месте, которое должно отводиться им в мире. Когда я вваливалась утром в чулках, спущенных до щиколоток, и с весьма солидным засосом у основания шеи, полученным от Ника, надо мной смеялись, в меня тыкали пальцами, но никто не удосуживался остановить меня. В моем возрасте они сами отличались беспечностью и в большинстве случаев выжили.

В моем понимании беспечность, которая приводит к засосам или встрепанной прическе, вполне допустима. В отличие от беспечности совершенно иного рода, которая привела Дэйзи в мой дом однажды кристально-чистым мартовским днем 1919 года.

Дэйзи дебютировала сразу после перемирия, во время грандиозного и прекрасного события, в котором остро нуждался Луисвилл. Вместе с ней впервые вышли в свет еще шестеро девушек, и все горожане вздохнули с облегчением, увидев, что жизнь вновь становится нормальной – после того, как у них отняли сыновей. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем их сыновья вернутся, утратив конечности или с тяжестью на душе, которая так и будет глодать их всю жизнь, поэтому облегчение того сорта было из таких, что больше уже не повторились.

Я была слишком юной, чтобы дебютировать вместе с Дэйзи, и начинала подозревать, что мой дебют в свете не состоится никогда.

В тот год передо мной закрывались двери. Уолтеру Финли еще только предстояло появиться, но я видела, как развиваются события, как разрастается вокруг меня подобие лоз, оплетавших замок Спящей красавицы. Что-то было доступно мне, что-то нет, и девушки, всего год назад считавшиеся моими подругами, теперь отвергали меня. Медленно, но верно я исчезала из всех списков, меня вычеркивали, а мои одноклассницы взрослели и становились светскими дамами.

Им, как и мне, было очевидно, что я не последую по их пути – брак, званые обеды, благотворительность. Они не представляли меня официально своим братьям и кузенам, и, хотя прежде мной восхищались как любимицей, приносящей удачу, с завершением их детства для меня просто не осталось места в их жизни. Они понимали это интуитивно, их матери знали наверняка, и в конце концов мне не осталось ничего другого, как признать то же самое. Я существовала на некой границе приемлемого, порой отклоняясь от нее в одну сторону, порой – в другую.

Последний год, который Соединенные Штаты провели в состоянии войны, я почти полностью прекратила ночевать дома и проводила ночи у той из подруг, в которую была влюблена на текущей неделе. Миссис Кристиансен, матери Мэри-Лу Кристиансен, пришлось украдкой отвести меня в сторонку и объяснить, что так нельзя, что я злоупотребила гостеприимством и теперь пойдут разговоры.

Мне повезло, что разговоры пошли не о том, чем я на самом деле занималась, однако их хватило, чтобы привести Дэйзи ко мне домой в марте, после ее дебюта. Она подъехала к моим дверям на своем белом родстере – маленьком, белом и двухместном, с ослепительной и нервной улыбкой и предложением подвезти меня до школы.

– Я просто подумала, что давно не видела твое милое личико, – объяснила она, крепко сжимая в руках коричневый бумажный пакет. – Смотри, я и завтрак нам прихватила!

И вправду прихватила – из булочной, расположенной далеко от района, где мы обе жили. Ее обычно блестящие темные волосы выглядели сальными, платье было измятым и слегка запачканным. Она где-то провела всю ночь – все приметы были достаточно знакомы мне, чтобы я и встревожилась, и исполнилась любопытством.

Ради спокойствия судьи Бейкера, который с равнодушным видом следил за нами в окно, мы направились в сторону школы, но, не доезжая до нее, свернули на север. Едва дом скрылся из виду, Дэйзи закурила, держа сигарету двумя длинными пальцами, и с небрежным видом выпустила дым, продолжая рулить. Не дождавшись от нее предложения, я взяла сигарету сама и прикурила от серебряной зажигалки-сердечка. Забытый пакет из булочной валялся у нас под ногами, но исходящий от него запах сахара и малинового джема смешивался с ароматом сушеных розовых лепестков в бледно-розовых сигаретах Дэйзи.

Некоторое время мы ехали вдоль реки, затем свернули в лес напротив острова Твелв-Майл. В Луисвилле продолжался март. Облака зависли низко над головами, как приспущенные паруса, и я уже жалела, что не надела жакет потеплее, прежде чем позволила Дэйзи умыкнуть меня.

Она остановила машину на высоком берегу над серой зимней водой. Словно в ответ на наше прибытие, вода заволновалась, забурлила, волны украсились гребнями из желтовато-белой пены, потемнели и утратили прозрачность. И не успокаивались, пока Дэйзи не пригладила волосы и не сделала несколько глубоких вдохов.

– Джордан, ты же знаешь, каковы люди.

– Ну ладно, – отозвалась я спокойно, хотя и начинала нервничать. – Рассказывай.

И она рассказала. Ее мать уехала на месяц в Мобил. Помочь ей было больше некому. Два дня назад она, проснувшись, вдруг поняла, что у нее уже два месяца нет месячных, регулярных как по часам с ее четырнадцати лет.

– А Жан Биссе? – спросила я, правильно произнеся его имя. Все мы научились его произносить, когда он прибыл из Нового Орлеана с багажом отцовских деловых связей и широкой обаятельной усмешкой. Дэйзи он достался почти случайно. Они бредили друг другом, пока не перестали, и еще несколько дней назад казалось, что они непременно предстанут перед алтарем.

Она покачала головой – коротким жестом, решительно захлопнувшим эту дверь. Неважно, знал он или нет, а тем более – какие чувства испытывал. В таких делах девушки почти всегда оставались предоставленными самим себе.

– Я не смогу смотреть отцу в глаза, – пробормотала Дэйзи, закрывая глаза ладонями. – Это его убьет.

Вряд ли. В конечном счете все с ней будет в порядке. Она могла просто уехать куда-нибудь, присылать домой открытки с уверениями, что чудесно проводит время в Уокигане, или в Колумбусе, или в Хартфорде, и вернуться с высоко поднятой головой. Но при этом она могла навсегда перестать быть Дэйзи Фэй из Луисвилла, а этого она бы не вынесла.

– Помоги мне, – повторила она, и я кивнула.

Морочить ей голову мне было некогда. Казалось, в случае отказа она направит машину вместе с нами обеими прямо со скалы в воду. Река Огайо пробегает полную тысячу миль, прежде чем скормить свои тайны Миссисипи, и каждый год, думала я, среди этих тайн оказываются принесенные в жертву юные девушки, преданные и потерянные. Одни скрывают в себе младенцев, у других разбиты сердца и проломлены головы, но все они вскармливают собой Миссисипи, и становиться одной из них в мои планы не входило.

– Ладно, – сказала я. – Я знаю, куда ехать.

Там, куда мы направлялись, продавали жареную рыбу, которую, согласно вывеске, ежедневно вылавливали из реки Огайо. Летом эту вывеску озаряли бы зачарованные светляки – крупные, превращающие вид на реку в танцующее поле звезд. Но сейчас шел март, светляки давно погибли. Благодаря чарам несколько еще ползали по краям вывески или, сохранив слабое зеленовато-золотистое свечение, еле мерцали над названием ресторана – «У Фулбрайта».

Когда мы вошли, заведение уже закрывалось, и худенькая девчонка несколькими годами моложе нас уставилась на неожиданных посетительниц, не выпуская из рук метлу. В углу читал газету какой-то старик, медленно жамкая беззубыми деснами кусок жареной рыбы. Больше никого не было.

– Ты уверена? – прошипела Дэйзи, и я пожала плечами.

Загромыхала занавеска из бусин, из-за нее вышла тощая женщина в голубом тюрбане. Она вперила в нас ледяной взгляд, поэтому и я не постеснялась уставиться на нее в ответ. К белым она не принадлежала – вот все, что я могла утверждать наверняка. Кожа на ее лице была темнее моей, хоть и не намного, и казалось, она не улыбалась уже много лет. Ее рот выглядел неподвижным, словно высеченным на известняке, и она будто без слов говорила, что его не в силах источить ничто.

– Купите какой-нибудь еды, – коротко велела она нам, потом сказала девчонке с метлой: – Переверни табличку и ступай домой, пока мама тебя не хватилась.

Старика она не тронула, будто он был такой же принадлежностью заведения, как потрескавшаяся кожаная обивка табуретов или чан с маслом, злобно шипевший за прилавком. Дэйзи спросила пикулей, а я, проголодавшись, заказала сэндвич – приторно-сладкий хлеб и жареную рыбу, щедро политую лимонно-желтым яичным соусом. На минуту женщина занялась делом, протирая и без того чистый прилавок и пользуясь случаем, чтобы понаблюдать за нами. Дэйзи угрюмо смотрела в свою тарелку, но я дерзко ответила на взгляд незнакомки. За мной с детства водилась дурная привычка глазеть на людей, но на этот раз, думала я, все по-честному: не я начала первой.

– Мы сюда не есть пришли, – наконец выговорила Дэйзи, сжимая и разжимая пальцы на прилавке.

– Да уж знаю, – с издевкой отозвалась женщина. – А могли и просто отнять у меня время, а потом сбежать, ничего не купив. Так что уж посидите чуток.

– Вы же сами не хотите, чтобы мы задерживались здесь дольше, чем необходимо, – вмешалась я лишь слегка дрогнувшим голосом. Еда помогла, но усталость не проходила. Мне хотелось скорее покончить со всем, и женщина зло зыркнула на меня.

– В беду попала не ты, да? Ты похожа на «куколок», а они для этого слишком умны. И приличны.

Я ответила ей пристальным взглядом. Про «куколок» я знала, хоть и не была знакома с ними. Так называли дочерей хозяина прачечной на 19-й улице. Однажды, много лет назад, я видела их, когда миссис Бейкер приезжала по делу к их родителям. Чистенькие и аккуратные, «куколки» были несколькими годами старше меня и, пока наши родители обсуждали стирку, толкали друг друга локтями, перешептывались и разглядывали меня с неприкрытым любопытством. В тот раз их отец спалил утюгом какие-то шторы из ирландского льняного полотна, и больше мы не имели с ними дела. Иногда девчонки из школы называли меня «куколкой Джордан», но это звучало почти необидно.

– Стало быть, ты, – сказала женщина Дэйзи.

– Да, я, – настолько тихим и потерянным голосом Дэйзи при мне еще никогда не говорила. – Умоляю! Отец просто умрет…

Женщина пожала плечами.

– Тридцать пять долларов, – объявила она, и Дэйзи вздрогнула.

– У меня столько не наберется, но…

– А сколько у тебя наберется прямо сейчас? – раздраженно перебила женщина. – Ты что, явилась с пустыми карманами?

– Нет! Нет, я не…

Смутившись, Дэйзи выхватила бумажник, рассыпая билетные корешки, квитанции и засушенные лепестки цветов. Ее пальцы так тряслись, что я в итоге отобрала у нее бумажник и сама достала хрустящие купюры. Долларов набралось не тридцать пять, а тридцать, и женщина философски пожала плечами. Купюры она сунула в тот же карман, что и деньги за еду, и кивнула.

– Ладно. Езжайте домой. Вернетесь в четверг.

– Но я не могу! – запротестовала Дэйзи, и я так же ясно, как если бы смотрела в хрустальный шар, увидела, что она сейчас заявит: у нее очередная вечеринка или увеселительная прогулка, которую никак нельзя пропустить. Честно говоря, уже то, что она выделила на нашу поездку целый день, выглядело из ряда вон выходящим.

– Мы вернемся, – перебила я. – Идем же, Дэйзи.

Мы сели в машину, Дэйзи изводилась от беспокойства – можно ли доверять этой женщине, не видел ли нас кто-нибудь, а вдруг это какое-нибудь мошенничество, ведь среди целителей полным-полно мошенников. Сдерживая желание отвесить ей оплеуху, я позвала ее по имени. Она обернулась ко мне, взглянула огромными перепуганными глазами, и я вздохнула.

– Дэйзи, успокойся.

Как по волшебству, она притихла и молчала всю дорогу до дома на Уиллоу-стрит. Я увидела единственный светящийся желтый прямоугольник – окно в кабинете судьи, в остальном дом был пуст и молчалив. Выбираясь из родстера Дэйзи, я вдруг почувствовала себя гораздо более взрослой и по-житейски мудрой, чем когда садилась в эту же машину минувшим утром.

Дэйзи удивила меня, набросившись со спины и заключив в объятия. Она всегда была ласковой, но в ее объятиях или поцелуях, больше похожих на осторожное клевание, всегда ощущалась дистанция. А в сегодняшнем объятии пространства между нами не осталось, и на секунду я запрокинула голову, прижавшись к ней.

– Не говори никому, – взмолилась Дейзи, и я решила сделать вид, будто она меня поблагодарила.

Я стала подниматься по тускло освещенной лестнице – туда, где застыл в коридоре призрак Анабет Бейкер, злобно таращась на меня. Она уже не пугала меня так, как в детстве, – не выглядывала из темных дверных проемов, не хватала меня за щиколотки из-под кровати, так что каждый вечер мне приходилось запрыгивать под одеяло. Она меня недолюбливала, но эта неприязнь с годами стала чуть более душевной. Воздух вокруг нее был промозглым, и я знала, что не стоит слишком долго смотреть ей в глаза – от этого у меня возникала болезненная слабость, не проходившая часами.

Но на этот раз вместо того, чтобы пройти мимо нее, я остановилась, чтобы ее оглядеть: старомодное платье, плавные волны прически «помпадур» и кольцо темных синяков вокруг шеи.

– А как это было у тебя? – спросила я. – Ты тоже оказалась беспечной?

* * *

Наступил четверг, Дэйзи перехватила меня по пути в школу. С тех пор как мы побывали в «Фулбрайте» несколько дней назад, мы с ней не общались, но она явилась, словно так мы и договаривались, за несколько минут до того, как я вступила на территорию Блейкфилда. Пока я садилась в машину, Дэйзи улыбнулась растерянным школьникам за моей спиной и благосклонно, как королева, помахала им рукой.

– Выглядишь лучше, – заметила я, и она рассмеялась.

– О, милая, со мной все просто ужасно! Я не сомкнула глаз с тех пор, как мы виделись в прошлый раз, и ты только посмотри…

Она сняла руку с рычага переключения передач и показала мне: все кончики пальцев, кроме большого, были аккуратно забинтованы.

– Вчера вечером я была прямо сама не своя, и мне захотелось чаю. Сначала все шло нормально, но, прежде чем я успела опомниться, вдруг оказалось, что я визжу во весь голос, по полу растекается кипяток, а мамина керамическая шкатулка, где она держит заварку, вдребезги разбита. Как же это было жутко, Джордан…

Я сидела молча, откинувшись на спинку сиденья и затягиваясь ее сигаретой. Я представила, что у нее под повязками: обожженные подушечки пальцев. Она не просто задела рукой медный чайник – она умышленно причинила себе боль.

Она качала головой, рассказывая, как утром отец отругал ее и дал денег, чтобы она купила новую керамическую шкатулку для заварки, пока мать не вернулась домой. Я предоставила ей воображать ту мою реакцию, какая ей по душе, и, пока мы ехали, разглядывала тусклое мартовское утро с солнцем, еле-еле поднимающимся в небо, с людьми, которые спешили на учебу или на работу и не имели никакого отношения к нам с Дэйзи. С таким же успехом мы могли быть ангелочками пролетом через Луисвилл с какой-нибудь божественной миссией, невидимые в нашем белом родстере.

Мы затормозили у «Фулбрайта», в то время суток переполненного. У нас на виду две женщины в сестринских формах вошли, еще пошатываясь после тяжелого дежурства в соседней больнице Благодатной Марии. Поверх таблички с мертвыми светлячками было видно, что все столики заняты, и…

– Нет-нет, ни в коем случае.

Дэйзи съежилась на своем сиденье, качая головой и вцепившись в руль так крепко, что я уж думала, костяшки ее пальцев прорвут тонкую кожу.

– Джордан! Джордан, нет, я не могу… Прошу, пожалуйста, я не могу, лучше я уеду домой. Не могу, не могу.

– То есть не пойдешь, – огрызнулась я и резким движением выбралась из родстера, взмахнув косами за спиной.

Раздражение внесло меня прямиком в двери ресторана, несмотря на многочисленные взгляды. На меня всегда глазели, когда я появлялась в людных местах Луисвилла. В Чикаго я смотрелась бы совершенно заурядно, но мы были не в Чикаго. Держась так прямо, будто мне в позвоночник вставили стальной прут, я уставилась в упор на девчушку за кассой. Женщины, с которой мы говорили несколько дней назад, нигде не было видно.

– Мне сэндвич с рыбой, – заявила я, предоставляя ей самой разобраться, что это значит. Свой четвертак я придвинула по прилавку к ней, она соскребла его и скормила стальной машине.

– Минутку, – попросила она и скрылась на кухне.

Секунды уползали прочь, а я продолжала смотреть прямо перед собой, с лицом неподвижным, как камень, но чувствуя, как шее сзади горячо так, словно я весь день провела на солнцепеке.

– Эй, ты которая из двух – Энджи или Маргарет? – послышался голос за спиной. Так звали «куколок», и я не стала отзываться, хотя позднее задумалась, не лучше ли было бы выдать себя за кого-нибудь из них. Это помогло бы немного замести следы, но, как и сказала та женщина, «куколки» слишком известны умом и верностью приличиям, чтобы натворить что-нибудь в этом роде.

Наконец девушка вынесла бумажный пакет с аккуратно свернутым верхом. Цветочный рисунок на пакете оказался неожиданно симпатичным, девушка вручила мне его робко. Я забрала пакет и, широко шагая, вышла, краем глаза ловя подозрительные взгляды.

Не стоило мне являться сюда в школьной форме, брезгливо думала я. Или же я могла бы зайти с другой стороны, но Дэйзи, конечно, подвезла нас прямо к входу для посетителей.

Она ждала меня, пригнувшись так, словно в этом окружении сама машина вовсе не выглядела подозрительно.

– Ну? – спросила она, когда я села.

Я открыла пакет и вместе со своим сэндвичем вытряхнула банку из-под варенья с какой-то зеленой растительной мешаниной и квитанцией на установку новой вытяжки. На обороте квитанции аккуратным скользящим почерком были написаны инструкции.

Схватив банку и квитанцию, Дэйзи запихнула их к себе в сумочку. Я ела сэндвич, обратный путь мы проделали молча.

Мы приехали домой к Дэйзи, она отпустила кухарку на весь день – оделив ее милой улыбкой и пятьюдесятью центами. Из-за повязок она с трудом шевелила пальцами, поэтому первую половину мерзкого зелья сварила я – в четырех стаканах воды, как предписывал рецепт. В воздухе расплылся резкий запах зелени, маскирующий вонь, от которой мой желудок скрутился узлом, – землистую, напоминающую сад после сырой зимы.

Дэйзи выпила это снадобье залпом, по-солдатски высоко подняв отставленный локоть. Я последовала за ней наверх, где в спальне она улеглась на свою кровать под пологом, а я села за ее письменный стол, делать уроки. К учебе я была равнодушна, но, когда хотела, получала удовлетворительные оценки. Для меня школа скорее была местом, куда можно ходить, чего мне не позволялось, пока была жива миссис Бейкер.

– Ну и какой в этом смысл? – гадала Дэйзи. – Какой во всем этом смысл?

– Если бы не было никакого, мы бы ничего и не делали, – ответила я, так смягчив голос, что она рассмеялась.

– Верно.

Я закончила математику и приступила к географии. За моей спиной Дэйзи чиркнула спичкой, зажигая ароматическую свечу на подоконнике, и вся комната наполнилась запахом сирени. Улегшись навзничь, Дэйзи притягивала к себе дым, пропускала и свивала его между пальцами, как ленту. Будь она мальчишкой или более целеустремленной девушкой, она могла бы поступить в Йель или даже в Оксфорд, учиться эфирным или алхимическим искусствам, но она была полностью готова отказаться от учебы к тому времени, как закончила школу.

Четыре часа спустя, когда пришла пора заваривать вторую половину содержимого банки из-под варенья, у Дэйзи уже начались спазмы. Вторую порцию она выпила так же быстро, как первую, поморщилась, а затем рухнула в постель, свернулась жалким комочком и притянула меня к себе.

Следующие три часа она провела в неспокойном сне, время от времени просыпаясь от судорог, сотрясавших все тело.

«А вдруг та женщина дала нам слишком сильное средство? – думала я, но помалкивала. – А вдруг оно убьет Дэйзи?»

Шатаясь, дрожа и обливаясь потом, Дэйзи добрела до ванной. К счастью, ванная была современной, и Дэйзи пробыла там довольно долго. Оставшись по другую сторону двери, я слышала, как она плачет, и эти тихие всхлипы заставляли меня беспокойно вышагивать из угла в угол. Но я не могла ничего делать, кроме как ждать. В туалете спустили воду – раз, другой, и мне представилась рука Дэйзи, крепко вцепившаяся в шнур, побелевшие костяшки и впившиеся в ладонь перевязанные кончики пальцев. Я взяла себя в руки, готовясь позвонить врачу, но когда Дейзи вышла, она выглядела бледной, но спокойной, с лицом и руками, дочиста отмытыми холодной водой.

– Пойдем со мной в постель, – позвала она.

Мы легли, утомление разливалось в воздухе. Все изменилось, а может, изменились лишь мы.

– Если до завтра кровотечение не прекратится, ты должна обратиться к врачу, – вдруг сказала я, вспомнив, что слышала от какой-то девушки в этом году. – Обязательно, потому что…

– Ш-ш! – Дэйзи прижала мою голову к своему плечу. – Все хорошо. Теперь все хорошо.

Дым завис над нашими головами, и Дэйзи придала ему сначала форму сердца для меня, а потом – замка и лошади.

– Помнишь, как мы познакомились? – сонно пробормотала она. – Хочу, чтобы когда-нибудь ты вырезала мне что-нибудь великолепное, гораздо больше того льва. Вырежи мне дом, чтобы жить в нем, принца, чтобы приехал и спас меня, и, конечно, столько яблонь, чтобы в воздухе висел аромат, и гору – чтобы все это разместить далеко-далеко отсюда.

– Само собой, – сухо отозвалась я. – Пара пустяков.

Мы обе некоторое время дремали и проснулись, когда мистер Фэй постучал в дверь и слегка приоткрыл ее.

Дэйзи была скроена скорее по отцовскому, нежели по материнскому образцу. У ее отца, стройного и худощавого, волосы были черными как тушь, а глаза – мечтательными, словно он каким-то образом существовал в отрыве от мира и не уставал удивляться его острым граням и мелким жестокостям.

– Дэйзи?.. Ты отпустила Сайприсс раньше, чем она успела приготовить ужин. А я и не знал, что у тебя сегодня вечером в гостях Джордан.

– Прости, прости, – Дэйзи зевнула и вяло помахала рукой. – Мне хотелось принести маме чаю, чтобы извиниться за разбитую чайницу, и я пробовала сама заварить его.

Мистер Фэй фыркнул, выслушав дочь, и покачал головой.

– Позвоню в клуб, чтобы прислали нам что-нибудь перекусить.

– Только не мне. Видимо, папа, сегодня я ограничусь лунным светом и розовыми лепестками. А для Джордан закажи что-нибудь, хорошо? Знаешь, она ведь так усердно заботилась обо мне.

– Разумеется. Джордан, будешь отбивную с картошкой?

– Да, сэр. Большое спасибо.

Он закрыл за собой дверь, вновь оставив нас в вечернем сумраке, а я смежила веки. Осторожными, какими же нам приходится постоянно быть осторожными, и награда за это – возможность полежать в темноте, как будто мы всё те же девчонки, что и неделю назад.

Глава 5



Покрывало опустилось на меня, пока я шагала вслед за дворецким по особняку Гэтсби. Это покрывало было прозрачным, как шифон для летнего платья, легким, почти невесомым, но пока мы проходили по залам, никому не давало ни увидеть, ни остановить меня. По пути я праздно размышляла, что это – просто обычай и здоровое чувство самосохранения, чтобы не посвящать посторонних в дела Гэтсби, или же в самом деле подействовал некий амулет, какая-нибудь фигурка в кармане дворецкого или в каблуке его ботинка.

Мы прошли мимо Мины Лохлир, только что вернувшейся из европейского турне, я увидела двоих мужчин, увлеченных разговором под бюстом Антиноя в нише. Одним из собеседников был Дэнис Рейдер, бродвейский комик, и, хотя второго я не знала, мне показалось, им не понадобится прилагать много стараний, чтобы обольстить друг друга. На вечеринках у Гэтсби не существовало правил, во всяком случае традиционных, и я задумалась, не останутся ли эти люди здесь так же, как человек, которого мы встретили в библиотеке, оторванные от мира, откуда прибыли.

В нише под лестницей устроился сенатор Барнс Хиллкок без пиджака и с сигарой «Мадуро Абано» в руке. Он беседовал с человеком, который длинными пальцами рисовал наброски прямо в воздухе между ними, и поверх плеча художника я увидела, как лицо сенатора багровеет и наливается тщеславием – вероятно, превосходящим по возрасту древних римлян.

Вскоре мы очутились перед дверью с элегантными панелями и ручкой из чистой яшмы. Дворецкий открыл ее, доложил обо мне и отступил, легким жестом приглашая войти. Как только дверь за мной закрылась, я почувствовала, что покрывало, до сих пор наброшенное на меня, сдернули, хотя опять не поняла, в чем дело – то ли некие чары сняли, то ли у Гэтсби просто настолько проницательный взгляд.

– Джордан Бейкер! – с удовольствием воскликнул он. – Надо же, какой красавицей вы выросли!

В свою очередь я решила, что выглядит он так, будто успел опробовать несколько поз, прежде чем дворецкий доложил обо мне. Комната, выбранная им для нашей встречи, была небольшой и уютной, с роялем в дальнем углу и нерастопленным камином в глубине. Мне представилось, как он встает, опираясь одним локтем на каминную полку, или устремляет взгляд в окно, выходящее на бухту, а потом просто решает дождаться меня в центре комнаты, с улыбкой на лице и руками, засунутыми в карманы. Другие мужчины в такой ситуации чувствовали бы себя неуютно, а он держался совершенно непринужденно, довольный тем, что на него глазеют, – лишь бы глазели с достаточным благоговением.

– Выросла, – согласилась я, проходя в комнату. – И, пожалуй, предполагала, что вы начнете с чего-нибудь пооригинальнее. Теперь я жительница Нью-Йорка, так что выросли и мои ожидания.

В моем голосе слышалось достаточно юмора, чтобы улыбка не исчезла с его лица, он жестом предложил мне ушастое кресло – одно из пары стоящих у камина.

– Не хотите ли присесть, Джордан? Позволите налить вам чего-нибудь?

– Того же, чего и вам, конечно.

Я имела представление, что предлагается остальным гостям, но, что бы ни предпочел Джей Гэтсби, этот выбор должен быть исключительным. Ничего иного он бы попросту не допустил, и я с интересом проследила, как он берет с изящного сервировочного столика для напитков бутылку резного хрусталя с притертой пробкой. Жидкость внутри бутылки была густой, вязко-черной, как ежевичный сироп. Перетекая в две стопки с золотыми ободками, она двигалась с томной неторопливостью. Одну стопку Гэтсби протянул мне, при этом слегка улыбнувшись.

– Эта партия доставлена из Италии. Вывезти ее из Италии оказалось, в сущности, труднее, чем ввезти в Штаты. Пришлось упаковать ее в груз скрипок Малатесты, по бутылке в каждую. Видите ли, Прато считает эти скрипки священными, что весьма забавно, если вспомнить, какой цели они послужили.

Он устроился напротив и пригубил напиток, не сводя с меня глаз.

Демоник полагается пить без льда и неразбавленным: в малых дозах – как лекарство, в дозах побольше – для удовольствия. Поскольку рядом со мной не было друзей, я выбрала компромиссный вариант, немного подержала напиток во рту, дала ему отчасти стать теплым паром и лишь потом проглотила. Он был настолько крепким, что без этой меры предосторожности я бы закашлялась, и даже с ней мне пришлось сидеть очень прямо, сфокусировав взгляд на одной точке противоположной стены, поскольку комната начала плавно крениться. Внизу живота потянуло, как при влюбленности, и я, наслаждаясь этими ощущениями, все же напомнила себе, что они лишь результат действия исключительно адской магии.

– Что же стало со скрипками? – спросила я. Я не играю, но на Бродвее нашлись бы музыканты, в том числе небедные, которые на многое отважились бы ради подлинной скрипки Малатеста.

Гэтсби пожал плечами – легкая улыбка на лице, стопка в пальцах уже пуста.

– Увы, они разбиты. Досадно, но демоник стоит таких жертв, вам не кажется?

– Это история, которую вы обычно рассказываете тем, кого хотите привлечь на свою сторону?

– Это история, которую я рассказываю вам, – его улыбка стала другой – играла на моих чувствах, намекала, что он не рассказал бы об этом никому другому. Я особенная, и приглушенное тепло крови демона в моем желудке указывало, что это правда.

Но я знала, что и Ник особенный, и ошеломленное, пораженное выражение в глазах Ника, которое я недавно видела, вновь напомнило мне сесть прямее и вместо того, чтобы выпить остаток содержимого стопки, приберечь его на потом.

– Она предназначена, чтобы убедить и меня рассказать вам что-нибудь?

Сразу стало заметно, что для него это чересчур прямолинейно. Он ожидал чего-то более покладистого, любезного и милого, но быть достаточно милой мне никогда не удавалось.

– Вы меня помните? – неожиданно спросил он, глядя в свою стопку. Его тон вдруг стал почти уязвленным.

Я воспользовалась случаем, чтобы рассмотреть его. К этому моменту вечеринки большинство мужчин уже как минимум расстегнули пиджаки, если не расстались с ними. А Гэтсби по-прежнему выглядел так, словно только что отошел от зеркала в своей гардеробной, пробор в его волосах точностью напоминал кремовую прорезь на искусно сотканном черном бархате. Туфли сияли, будто купленные сию минуту по такому случаю, и блеск лакированной кожи служил лишь отдаленным подобием глянца, наведенного на черный ноготь его безымянного пальца.

На кончике моего языка вертелся ответ – нет, я его не помню, совсем не помню, – но тут он поднял взгляд на меня. Этот взгляд немного взвинтил меня: он как будто позволил мне заглянуть в самую глубину, в эту пустующую комнату, пустую не потому, что ее нечем заполнить. Нет, содержимого там было на целый особняк – и вещей, и людей, и, вероятно, демонов.

Пустовала она потому, что он отказывался наполнять ее, сдерживался, запирал двери. Слишком легко было увидеть, как кто-нибудь, случайно наткнувшись на это место, окажется потерянным навсегда. Одному человеку никогда не заполнить его. Понадобилась бы целая история.

Двери резко захлопнулись, и на этот раз Гэтсби посмотрел на меня встревоженно. Я увидела слишком много, больше, чем он намеревался показать; все должно было пойти совсем не так. Вспомнив о своей стопке, я сделала еще один крохотный глоток, чтобы дать нам обоим время прийти в себя.

– Джордан, мне нужна ваша помощь.

Я ждала от него чего угодно, но только не этого. Мои глаза в полутьме комнаты, казалось, стали огромными, вбирали весь свет, какой могли, чтобы сформировать его образ. Это оказалось нелегко, как и предсказывал демоник в моей крови. Его оказалось слишком много, больше, чем должно быть человека, и я не видела его целиком и сразу.

– Нужна, а как же, – дерзко откликнулась я, и он улыбнулся, будто услышал от меня что-то действительно забавное.

– Вы поговорите с Ником для меня? Расскажете ему обо мне?

– Я ничего о вас не знаю, – возразила я. – А он мне нравится. С какой стати мне с ним говорить?

Его улыбка стала жесткой, а потом сменилась выражением грусти. Оно выглядело настолько правдоподобно, что я заморгала.

– Потому что я романтик. И всегда был им.

– Это не ответ.

– Ответ, – настаивал он. – Мне надо поговорить с Ником. Надо, чтобы он… узнал, кто я, кто я такой на самом деле.

– Вы же ранее прекрасно беседовали с ним сами, – напомнила я, но он покачал головой.

– Нет, что вы, – сказал он. – Мы были на вечеринке, говорили о войне, и он то и дело на что-нибудь да отвлекался.

На миг я задумалась, помнит ли он тот же разговор, что и я. В дальнейшем я убедилась, что вполне вероятно и обратное.

– Я не люблю вмешиваться в чужие романы, – солгала я.

– Речь не об этом, – торопливо заверил он, но виноватое выражение, мелькнувшее на его лице, сказало о другом. – Послушайте, буду с вами честен. Все, что вам нравится, все, чего вы…

– Нет! – перебила я, гневно уставившись на него. – Этого не будет, слышите? Прошу, никаких сделок, только не по этому поводу. Меня все и так устраивает, благодарю.

Уголок его рта дрогнул в легкой улыбке.

– Я мог бы раздобыть то, что вы хотите. Дать вам то, что вы пожелаете. Это мне хорошо удается. Лучше всех.

Я одним махом допила остатки демоника, потому что не хотела смотреть, как он окажется прав, а он наверняка окажется. В собственных желаниях я еще не разобралась, и, даже если бы он не исполнил их, возможно, мне понравилась бы его попытка.

Облизнув губы, я приготовилась вскочить и, закатив шумный скандал, покинуть комнату, однако он вдруг присел на подлокотник моего кресла, не сводя с меня красивых глаз и ничем не выдавая своей причастности к преисподней.

– Ну пожалуйста, Джордан!

Опять этот намек на ранимость. Я вздохнула, потому что уже тогда понимала, как он мне нравится. Он был старше меня, значительнее во всех отношениях, до которых только есть дело миру, и его обращенное ко мне «пожалуйста» угнездилось в моем сердце согревающим угольком.

– Видите ли, только вы одна на это способны, – шептал он. – Больше мне некого попросить, не на кого рассчитывать.

Он потянулся к моей руке, но я поспешила отдернуть ее. Не знаю, почему – может, из-за демоника, самоубийства в красивой бутылке, – но было что-то и в самом Джее Гэтсби.

Вид его стал слегка обиженным, но, прежде чем он успел извлечь выгоду из этой обиды, я кивнула.

– Отлично, – сказала я. – Кое-чем я не делюсь, но, пожалуй, к Нику Каррауэю это не относится.

Гэтсби расцвел улыбкой, в которой не ощущалось ни притворства, ни соблазна – одно лишь облегчение. Не слушая, как я ахаю, он взял в обе руки мою ладонь, крепко пожал ее и отпустил. Нет, мне совсем не понравилось.

– Когда-нибудь я станцую на вашей свадьбе, – пообещал он, сумев так подсластить нанесенную обиду, что я засмеялась.

– Можно подумать, найдется кто-нибудь, достойный меня, – беспечно откликнулась я. – Так мне сказать ему, что это вы подвесили луну в небе? Или в одиночку разбили немцев на берегах Роны?

Он замялся, тогда-то я и увидела, что он за человек. От меня он хотел, чтобы именно так я и сказала Нику, но в конце концов покачал головой.

– Вы ведь помните меня еще до отправки за границу, да? Когда я был с…

– Да.

– Расскажите ему, каким я был тогда.

Неожиданно эти слова тронули меня. Если он хотел, чтобы Ник понял, каким он был раньше, когда еще имел душу, когда был всего лишь целеустремленным юношей, любившим не ровню себе, – что ж, это романтично, разве нет? За свою жизнь я так редко встречала подобную романтику, что моя ответная улыбка получилась грустноватой.

– Ладно. А теперь можно мне вернуться в мой мир?

– Разумеется, мисс Бейкер.

Он порывисто поднялся, протянул мне руку, помог встать и проводил до двери. Сенатор Хиллкок как раз проходил мимо, чистенький, как докторский саквояж, полный склянок с морфием и скальпелей, и с официальным видом кивнул Гэтсби. Тот с улыбкой приложил два пальца к виску в кратком приветствии.

– Ох уж эти мне нувориши, – произнес он.

* * *

Готовность Гэтсби отпустить меня к остальным гостям имела бы смысл, но он этого не сделал. Наоборот, держал меня при себе, прижимал мою руку, лежащую на сгибе его локтя, и, когда вернулся в роскошь своего естественного окружения, что-то в нем вновь изменилось.

Теперь он был моим другом – сопровождал меня по залам, предупредительно обошел стороной стайку дебютанток у подножия грандиозной лестницы и улыбался только мне. Гэтсби не рисовался передо мной и не пытался меня впечатлить. Вместо этого он склонялся к моему уху, чтобы поделиться скандальными сплетнями про вон того адмирала или сообщить, что платье этой рыжей гораздо лучше смотрелось бы на мне, и я поняла, что в свои реплики он вкладывает иной смысл. «Мы с вами сделаны из одного и того же теста, – словно говорил он. – Разве нам не весело?»

Я знала, что это в лучшем случае ложь во спасение, но пока мы проходили по раззолоченным залам, под звуки музыки из сада, в атмосфере, пропитанной запахом денег, мне становилось ясно, что он, возможно, другого мнения.

Бог ты мой, да ведь он считает, что ведет себя искренне, с изумлением думала я и, наверное, именно в этот момент прониклась к нему симпатией. Моя броня дала трещинку – совсем крошечную, но большего и не потребовалось.

Он жестикулировал в воздухе длиннопалыми кистями, с воодушевлением в голосе расписывал блистательные новшества своего дома и то, каким большим способен стать мир после войны. Казалось, он приглашает в этот мир меня, желает поделиться со мной его удовольствиями.

И с Ником, разумеется. И пока я смотрела, как его руки очерчивают перед нами сверкающие узоры, а губы выговаривают высокопарные слова, я решила, что совсем не прочь поделиться, если меня как следует попросят.

Вечеринка вырождалась в непристойный хаос, что неизменно раздражало меня. В наихудшем свете люди предстают именно в переходные периоды, перемещаясь из одной жизни в другую. Прекрасные гости Гэтсби оказывались неряшливыми, раздражительными, беспутными человеческими существами, какими они и были. На подъездной дорожке вспыхнула драка, даже магия не помогала каждому покинуть этот дом в тех же пальто и туфлях, в которых они явились сюда, и освещение вдруг словно выявляло всевозможные изъяны там, где прежде оно же скрывало их.

В переполненном вестибюле началась давка, меня прижало к Гэтсби, и он любезно обнял меня, чтобы не дать упасть. От внезапного соприкосновения наших тел я покраснела, и его взгляд приобрел страстный блеск.

– Да вы же просто прелесть, мисс Бейкер, – тихо произнес он, и по его удивлению я поняла, что он говорит искренне.

– Так и есть, – отозвалась я с улыбкой и была награждена ответной улыбкой от него.

Вдруг Гэтсби замер, какое-то раздражение мелькнуло на его лице. На миг мне подумалось, что он опомнился, но потом я проследила направление его взгляда и увидела приближающихся к нам двоих рослых мужчин в темных костюмах: их лица были неподвижны, но в осанке и походке сквозило нетерпение.

– Увы, вам придется меня простить, – отрывисто произнес он и отошел.

Эта сцена явно не предполагала наблюдателей, а я не желала становиться таковым, и как раз тут я заметила, что компания, с которой я приехала – к счастью, за вычетом студента, – машет мне с веранды. Но, прежде чем я успела нехотя направиться к ним, я чуть не столкнулась с Ником, который стоял так близко, что странно было, как я не заметила его раньше. Во взгляде, которым он окинул меня, мне почудилась некая напряженность: наверняка он видел, как я прощалась с Гэтсби. Поколебавшись между раздражительным и ласковым тоном, я остановила выбор на интригующем.

Привстав на цыпочки, потому что он оказался неожиданно рослым, я положила ладонь ему на плечо.

– Я только что узнала нечто невероятное, – зашептала я. – Долго мы там пробыли?

Мое дыхание овеяло его ухо, и он слегка вздрогнул, обвив рукой мою талию, на что я и рассчитывала.

– Без малого час.

Конечно, а как же иначе? Работа на публику.

– Было… просто изумительно, – пробормотала я. – Но я пообещала не рассказывать об этом ни единого слова и вот теперь мучаю вас.

На его лице отразились сомнения, но я видела, что теряться в них ему предстоит недолго. Он явился на вечеринку к Гэтсби, угощался за его столом, попал под действие его чар. Уже слишком поздно.

Я разрешила ему найти меня, когда он пожелает. В телефонном справочнике мой номер значился под именем тетушки Джастины, миссис Сигурни Хауорд. Мне казалось, он позвонит – если, конечно, Гэтсби не приберет его к рукам, как лакомый кусочек. По-моему, Ник был не из тех, из кого получаются хорошие любовницы, живущие за чужой счет и в сиянии чужой славы где-нибудь в квартирке на Парк-авеню. Однако он мог рискнуть и приобрести подобный опыт, прежде чем сбежать обратно в Миннесоту.

В грандиозных застекленных дверях с поздней ночью за ними отражался, как в зеркале, весь вестибюль. В этом отражении я видела, какими жадными глазами провожал меня Ник, пока я шла прочь, и вместе с тем уловила момент, когда он перевел взгляд с меня на Гэтсби.

Глава 6



А что было потом? Все целиком вылетело из головы.

По прошествии времени может показаться, будто все мое лето заняли визиты к Дэйзи и роскошные вечеринки у Гэтсби. Однако лето выдалось насыщенное, и лишь много позже, когда мне удалось собрать ведущие к катастрофе этапы, словно стеклянные бусины на нитку, эти моменты выделились из общего ряда.

Студент, с которым я приехала на ту вечеринку, пропал, и, поскольку он был из хорошей семьи, по этому поводу поднялся небольшой переполох. После той ночи его никто не видел, слухи ходили самые мрачные, пока его сестра не объявила во всеуслышание, что он уехал учиться за границу. Никто ей не поверил – впрочем, от нас этого и не требовали. Я поддержала одну из кампаний тетушки Джастины, направленную против методов торговли готовым платьем в Швейном квартале. Юные девушки сдавали свои тела на десять минут, на час или на сутки, и, хотя от беременности, травм и болезней их защищали амулеты, немало девушек, открыв глаза, обнаруживали, что у них неприятности – либо с законом, либо с одной из организованных преступных группировок, либо с каким-нибудь одураченным мужчиной, очарованным лукавыми глазками на свежем личике.

Эти манекенщицы, или vêtes, как их называли на французско-карибский манер, были в основном белыми, слишком молодыми и в разной степени наделенными умом. По указаниям тетушки Джастины я вносила залоги, вела счета, писала полные решимости письма и приходила к выводу, что, окажись я на их месте, я гораздо осмотрительнее выбирала бы тех, кого подпускаю к себе со спины. Мне приходилось разъезжать по всему городу, бывать в полицейских участках, судах и ночлежках, и, хотя в этой работе я не проявляла особого усердия, волей-неволей добрые дела копились, как небрежные кучки монет возле корзины для грязного белья.

Когда благотворительность чересчур утомляла, всегда находилось множество людей, на которых можно поглядеть. Летом Нью-Йорк превращался во что-то вроде веселого чистилища. Мужчины отправляли жен с детьми на взморье или за город и сразу же посылали за своими симпатичными подружками или друзьями, легко переносящими жару. Несмотря на отсутствие настоящих детей, в атмосфере застойных летних месяцев было что-то ребяческое, карнавальное, и бриз приносил легкие оттенки соленой воды и тянучек и тихий перезвон карусельных мелодий.

Лето 1922 года началось с жаркого и сухого вихря. К северу от города вспыхнули пожары, которые должны были прекратиться лишь с приходом осенних дождей. Порой пепел, который ветер приносил с гор Кэтскилл, падал на город, крупные, жирные черные хлопья оседали нам на плечи, непоправимо портили крахмальное белье. Для нас, оставшихся в городе, лето началось с раздражительности и вялости, которые со временем лишь усиливались.

После вечеринки у Гэтсби я на несколько недель потеряла Ника из виду. От нечего делать я порой гадала, с Гэтсби ли он, а может, предан забвению светского свойства, подобно многим, приезжающим в большой город со Среднего Запада. Они спешили на Восток в поисках воодушевления, считая, что им его недостает, а потом запирались в душных комнатах, словно решали вообще не покидать их.

Я подумывала навестить Дэйзи, выяснить, не появлялся ли он там, но Дэйзи, беспокойную и нигде не задерживающуюся надолго, на некоторое время унесло в Атлантик-Сити. Однажды, пока Том развлекался со своей подружкой, она забрела в казино «Ящик игрушек» и за единственную скучную минуту, проведенную за игорным столом, выиграла сотню долларов. На следующий день в газетах появились ее фото – стоя на обтянутом зеленым сукном столе, она бросала фишки тем, кому не так повезло. Ее рот был приоткрыт в улыбке, и на краткий миг, навсегда запечатленный на странице бульварной газеты с ее жирной смазанной печатью, она превратилась в богиню.

Так что Дэйзи отпадала, и я думала, что и Ник тоже, – до тех пор, пока однажды вечером не вышла из «Бижу» вместе с Нэн Харпер, миловидной девушкой, не на шутку зацикленной на себе. Шоу оказалось удачным, и я, любезно распрощавшись со спутницей, оглядела улицу в поисках такси. Если бы я не отвлеклась, Ник ни за что не сумел бы подобраться ко мне незамеченным.

– Куда вас отвезти? – спросил он приветливо и мягко.

– О-о!

Я оглядела его с головы до ног, потом еще раз, и вместо того, чтобы признаться, что лучше бы отправилась спать, попросила доставить нас в «Лирик» – подпольный бар, устроенный прямо под станцией метро, которой, строго говоря, не существовало. Надо было сесть в поезд метро на станции «Уолл-стрит» и переехать через реку до станции «Генри-стрит», а потом обратно. Требовалось повторить это как минимум дважды, чтобы на обратном пути обнаружить, что есть промежуточная станция, которой в первый раз не было, – «Коламбия-стрит». Мы прокатились туда-сюда трижды, и лишь после этого поезд остановился на станции «Коламбия-стрит» специально для нас, и я, схватив Ника за галстук, потянула его на платформу, стараясь не попасть в щель каблуком. Вести Ника за собой пришлось через всю платформу и часть пути по туннелю, а он нервничал, прислушиваясь к далекому рокоту очередного поезда.

Не обращая внимания на шум, я дважды постучала в дверь, похожую на служебную, а когда ее открыли, нам навстречу вырвались взрывы смеха и звуки труб. В тот год «Лирик» пользовался популярностью, вводя моду на как можно более секретные подпольные кабачки. Его хозяева отстегивали полицейскому управлению Нью-Йорка так же, как и другие, более открытые клубы, но вся суть заключалась в том, чтобы притворяться, будто они этого не делают. Привкус опасности возмещал безвестность «Лирика», так что тем летом бизнес шел бойко, люди набивались в зал под завязку, даже когда не теснились на привозном танцполе.

У бара я заказала нам два «реаниматора» и повернулась к Нику, который разглядывал кирпичную кладку теплого красного оттенка, гобелены на стенах, сводчатые потолки над головами, поросшие, словно грибами, оранжевыми лампами от «Тиффани». Бархатные кабинеты не были заняты все до единого, как на выходных, но народу собралось все равно немало. Со своего места я увидела нескольких алчных молодых юристов из офиса окружного прокурора, седовласого русского плутократа под руку с двумя девчонками из «Зигфелда» и Донну Брунсвик, уже не столь популярную, как раньше, но все еще разодетую с иголочки – похоже, в настоящую кожу золотых змей.

– То еще заведение, – заметил он, и я усмехнулась.

– А вы думали, я просто спятила прямо в подземке?

– Признаться, я даже не представлял, чего ждать.

– От меня?

Ник быстро стрельнул глазами по сторонам, словно в поисках выхода.

– Пожалуй, от Нью-Йорка, – ответил он, и я взяла его руку, поцеловала в ладонь и отпустила.

– Ну вот, не бойтесь, – сказала я. – Я вам устрою экскурсию.

«Реаниматор» понравился ему настолько, что он заказал еще два, после чего так расхрабрился, что позвал меня танцевать. Двигался он грациознее, чем я ожидала, и после первых нескольких туров достаточно освоился, чтобы веселиться, не прибегая к таким стандартным оправданиям, как отсутствие опыта.

Под конец он прижимал меня к себе крепче, чем поначалу, и я, разгоряченная, повлекла его в один из самых неприметных кабинетов в глубине зала. Высокие стены заглушали большинство звуков, я села по ту же сторону стола, что и он, уютно устроившись под его рукой. От его одежды пахло приятно, свежо и немного простовато, но в тот момент меня все вполне устраивало.

– Не понимаю я тебя, – сказал он, не пытаясь отстраниться. Он положил теплую щеку мне на макушку, обхватив ладонью мою руку, держащую очередной коктейль – на этот раз «сайдкар».

– А чего тут непонятного? – весело отозвалась я. – Я играю в гольф. Хожу по вечеринкам. Ты мне нравишься.

– Правда нравлюсь? – воскликнул он так удивленно и живо, что я рассмеялась.

– Да, нравишься. Иначе я не стала бы тратить времени. А я тебе нравлюсь?

– Ну, я же тебя не знаю.

– А при чем тут то, что я тебе нравлюсь?

Я думала, в тот момент он меня поцелует, но он вместо этого отстранился, вид у него стал слегка смущенным.

– Я тебя не знаю, – сказал он, – но, кажется, не прочь узнать.

В попытке выиграть время я пригубила коктейль. Такие слова я слышала нечасто. И не знала точно, по душе они мне или нет, но под взглядом Ника решила, что по душе.

– Пожалуй, я могла бы разрешить тебе узнать меня, – произнесла я, и он заулыбался с неподдельным удовольствием.

В итоге мы провели в «Лирике» несколько часов и оба так проголодались, что заскочили в какой-то ресторан и заказали на двоих порцию хэша из солонины с яичницей. Ник немного рассказал мне о войне – ничего мрачного, только про день, когда над Кантиньи взошло не золотое, а серебряное солнце, и как в брошенной каске пищали птенцы. Роль подружки солдата меня не особо прельщала, но мне понравилось слушать его и вести себя за едой серьезнее, чем обычно.

После этого осталось всего несколько часов до того, как Нику предстояло отправиться на работу, что насмешило меня, потому что я уже давно не встречалась с теми, кому приходилось беспокоиться по таким поводам.

– Не надо возвращаться в Уэст-Эгг, – предложила я. – Поедем ко мне домой. У тебя будет своя комната. Обещаю даже не лезть к тебе в постель и давать поспать.

Судя по всему, он намеревался повести себя по-рыцарски и настоять на своем желании уехать домой, поэтому я придвинулась ближе, взяла его за рубашку и запечатлела легкий поцелуй прямо под ухом.

– Не заставляй меня упрашивать, – шепнула я. – А то я на тебя рассержусь.

– Не могу, – слабо улыбнулся он, но, когда попытался придвинуть меня ближе, чтобы поцеловать в ответ, я отъехала на свое сиденье, как подобает леди. И с удовольствием услышала, как он лишь вздохнул, а потом повернул машину на север, к Парк-авеню и к дому, где подруги тетушки Джастины всё еще скрашивали серость будней.

– А-а, Джордан, вот и для тебя нашелся славный малый, – воскликнула миссис Креншоу, если уж на то пошло, убившая мужа и заменившая его военным еще симпатичнее, чем Ник. Ее бес, сидящий на изящной цепочке от «Тиффани», прикрепленной к запястью, на всякий случай зашипел на нас, а я подобрала юбку. Сшита она была из нежного шелка, с прозрачным шифоновым чехлом, и я рассчитывала надеть ее на вечеринку на острове Говернорс в следующую субботу.

– Надо же! Давненько мы не видели тебя с парнем, милочка, – строго заметила миссис Бэддикок. – Следи, чтобы он помнил свое место.

– Конечно, – пообещала я и, оставив Ника с ними, отошла позвонить Ларе, тетушкиной прислуге. Она наскоро привела в порядок комнату для гостей и даже отыскала полосатую пижаму, принадлежавшую покойному мистеру Сигурни Хауорду. Я забрала пижаму и ушла за Ником, который как раз пропускал стаканчик на сон грядущий вместе с моей тетушкой.

В дверях я помедлила, с насмешливым удивлением разглядывая их – ожившую карикатуру на пылкую юность и суровую старость. Ник выглядел довольно разнузданно с остекленевшими глазами и с развязанным галстуком, а тетушка Джастина, вероятно выпившая в тот вечер больше нас обоих, невозмутимо взирала на него: спина ровная, как по струнке, волосы уложены двумя безупречными серебристыми крыльями. Он пытался поблагодарить ее за гостеприимство, но она прервала его, заявив, что к ней оно не имеет ни малейшего отношения.

– Ник, – позвала я, – оказывается, я такая хозяйственная. Даже нашла тебе пижаму.

Он промямлил что-то, обращаясь к тетушке, и последовал за мной в комнату для гостей, где с неловким благодарным кивком взял у меня пижаму.

– Кажется, твоя тетя меня возненавидела, – предположил он, садясь на край только что застеленной постели.

– Она могла бы. Но я бы сказала, что она еще недостаточно хорошо знает тебя, чтобы ненавидеть. Так что, вероятно, она относится к тебе всего лишь неодобрительно и неприязненно.

– Неужели тебя это не беспокоит? – удивился он, а я улыбнулась.

– Раньше беспокоило, когда я была очень юной. А теперь кажется не настолько важным.

– А что важно для тебя в твоем солидном возрасте?

Я позволила ему взять меня за руку и поставить между коленей. Он, конечно, был старше меня, но в мягком свете лампы с зеленым абажуром смотрелся моим ровесником или даже младше. Легко положив руки на мою талию, он посмотрел мне в лицо. И выглядел почти мучительно серьезным и совершенно искренним.

Я приложила ладони к его щекам и нежно поцеловала в лоб. Ему предстояло спать еще меньше, чем мы рассчитывали.

– Быть умной. В чем-то разбираться. Знать себя лучше всех.

– Мисс Бейкер, не думаю, что вы всегда такая умница, – сказал он, закрывая своими ладонями мои. Дразнящие нотки в его голосе неявно обещали когда-нибудь перерасти в подлинное чувство.

Почему-то я отпрянула, различив их, мои руки выскользнули из-под его рук, как вода. В тот момент мне показалось, что если я нравлюсь вот так – это уже чересчур. Мне требовалось на время удалиться к себе, побыть среди надежных и привычных вещей, обо всем поразмыслить и решить, хорошо это или нет.

– Вовсе я не умница, – я подмигнула. – Я лучше.

Выйдя, я закрыла за собой дверь, в груди пенилась сладость, как от шампанского. Лицу было горячо, но этот жар не имел никакого отношения к выпитым нами коктейлям или к зною, который просачивался в квартиру сквозь трещины, заставляя стены летом источать влажную сырость.

О да, он мне нравится, думала я с легким головокружением.

По пути в свою спальню я прошла мимо тетушкиного кабинета. У нее все еще горел свет; она приобрела беспокойную привычку отсыпаться в самую жару. Я заглянула к ней, чтобы пожелать спокойного сна, но она, как всегда чуждая сентиментальности, лишь покачала головой.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – спокойно произнесла она.

– Конечно, понимаю, – ответила я уверенно.

Несколько часов я проспала в своей постели, мне снился целый поезд людей, лица которых стерли гигантским ластиком. Проснувшись незадолго до восьми, я услышала, как тетушка Джастина наконец укладывается спать. И уже подумывала перевернуться на другой бок и снова уснуть, как вдруг вспомнила, что Ник в комнате для гостей совсем один.

Босиком прошлепав по коридору, я открыла дверь, застала Ника спящим и так бесшумно, как только могла, прокралась в комнату посмотреть на него. Он спал, лежа на животе, сдвинувшись к краю широкой постели и свесив с нее руку так, что кончики пальцев касались пола. В полосатой хлопковой пижаме моего дяди он приобрел причудливо-старомодный вид, и я, слегка улыбнувшись, скользнула к нему под одеяло. Мне хотелось получше рассмотреть его, может, дотронуться до его лица, пока оно такое расслабленное и спокойное, но я не успела: он открыл глаза.

Мгновение его взгляд был совершенно бессмысленным, пустым, как первая страница школьной тетрадки. Он понятия не имел, кто я, где он или что я замышляю. Потом его губы растянулись в улыбке, и постепенно он ожил весь.