– Как это возможно?

– Человек не нашел жилья или покинул страну.

Когда Грейс положила трубку, ее физическое состояние стало таким же угасшим, как огонь в камине. У нее больше не было никакого следа.

– Спасибо вам за помощь и прием, – заставила она себя произнести, не выказывая смятения.

– Я вижу, вы разочарованы, инспектор. Мне очень жаль, что больше ничего не могу для вас сделать, – признался старик, вынимая из буфета стопку бумаг. – Попытайтесь спросить в Гамельне, в отеле «Цур Бёрзе». Помню, сын Браунера прожил там несколько дней перед тем, как покинул город. Возможно, там о нем знают больше. Я говорю «возможно», потому что прошло почти пятнадцать лет…

Грейс записала название заведения, не питая на сей счет никаких иллюзий.

– А, вот, наконец, и фотографии! Я знал, что сохранил их. Странное ощущение, когда пересматриваешь их. Тогда еще была жива Амелия, – мрачно пробормотал он.

Грейс деликатно предоставила хозяину дома время совладать с чувствами и внимательно просмотрела переданные им ей снимки. Старик не сгустил краски. Комната Лукаса была попросту пугающей, увешанная старинными гравюрами с гримасничающими лицами и странными существами, полулюдьми-полузверями, с налитыми злобой глазами.

Она узнала сцены из «Красной Шапочки», «Мальчика с пальчик» и «Ослиной шкуры». Более внимательно рассмотрев фотографии, она заметила, что проиллюстрированы были только эти три сказки. Никаких следов «Белоснежки», «Спящей красавицы» или «Хансель и Гретель». Почему Лукас выбрал именно их? Просто любил или же персонажи этих сказок имели для него какую-то особую символику?

Этот вопрос, хотя и далеко не основной, все же возбудил любопытство Грейс. Она собиралась с лупой рассмотреть одну из гравюр, изображавшую мрачную хижину в чаще леса, но тут Людвиг вложил ей в руку раскладной туристический проспект.

– Возьмите себе. Это план Гамельна. Мне он больше не нужен, – сказал он. – Отель «Цур Бёрзе» на нем должен быть обозначен.

Грейс действительно заметила отель. Она складывала проспект, рекламирующий городские достопримечательности, которые непременно нужно посетить, когда одно изображение пронзило ее мозг, раздавило грудь и скрутило живот. Окаменев, охваченная ужасом, молодая женщина едва успела схватиться за край камина. Ее пальцы, вдруг ставшие влажными и негнущимися, соскользнули, комната, из которой вдруг вышел весь кислород, закрутилась, ноги отказали, и она рухнула на ковер.

Глава 19

Открытый рекламный проспект валялся у ее ног, а Грейс в приступе панического ужаса не могла оторвать глаз от персонажа, занимавшего в нем первое место. Его разноцветное одеяние казалось точно таким же, какое она видела в ту тревожную ночь в своей комнате на проникшем туда неизвестном. Оно было таким же, как у ее мучителя, приходившего в ее камеру, таким же, какое она все эти годы изображала на бумаге: длинная, разноцветная роба до пят и мягкая шляпа. Человек шел бодрым шагом по средневековой улице, держа в руках флейту, на которой, видимо, с увлечением играл, в то время как за ним бежал легион крыс.

– Мисс? – услышала Грейс сквозь туман паники.

Она ощутила, что ее пытаются поднять, и встретилась с сочувствующим взглядом Людвига.

– Присядьте, вам стало плохо.

Она с трудом встала на ватные ноги, в горле застрял комок, пальцы дрожали, воздух не поступал в легкие, челюсти так сжались, что она не могла говорить. Так на нее подействовал шок от реминисценции.

– Что случилось? – спросил хозяин дома, поддерживавший ее, помогая дойти до стула.

Грейс понадобилось несколько долгих минут, чтобы суметь ответить. Гипнотизирующие огоньки камина и успокаивающее присутствие старика помогли ей постепенно восстановить контроль над своими эмоциями.

Чувствуя себя в состоянии ходить, она встала, чтобы подобрать оставшийся у камина проспект, потом вернулась к стулу и показала иллюстрацию, спровоцировавшую у нее приступ.

– Легендарный гамельнский Крысолов, – пробурчал старик. – Это он привел вас в такое состояние? – спросил он, вороша недогоревшие угли, после чего подбросил в камин полено.

Грейс наблюдала за огненными искорками, вьющимися в темноте, когда в угли врезался новый деревянный кругляш. Ожившее пламя стало лизать сухое потрескивающее дерево.

– Объясните, – попросила она.

Она смутно припоминала эту сказку, которую прочитала еще в детстве, но сюжет не очень четко запечатлелся в ее памяти.

– Эта история, пересказанная, в частности, братьями Гримм, считается предназначенной для детей, – начал он. – Но, на мой взгляд, она ужасна.

Людвиг Фрейман задумался, пригладил густые брови, после чего продолжил:

– Давным-давно город Гамельн подвергся нашествию крыс. Они пожирали урожай, пугали кошек, даже нападали на младенцев в колыбелях. И тогда у ворот города появился незнакомец в ярком разноцветном одеянии. Он не был выходцем ни из одной окрестной деревни. Этот человек уверил горожан, что может избавить их от бедствия за тысячу флоринов, которые будут ему выплачены, как только все грызуны исчезнут. Не теряя времени, Крысолов, как его назвали, заиграл на флейте странную мелодию. При ее звуках все крысы вылезли из своих убежищ и присоединились к музыканту. Не переставая играть, тот увел их к протекающей возле города бурной реке, в которой они утонули все до единой.

– Страшное будет дальше, верно? – предположила Грейс, начинавшая вспоминать неприятное впечатление, оставшееся у нее после этой сказки.

– Действительно, – медленно подтвердил Людвиг грустным голосом. – Жители отказались платить флейтисту и даже обвинили его в том, что он сам спровоцировал нашествие крыс, чтобы потом выступить в роли спасителя и получить крупное вознаграждение. Бесцеремонно изгнанный, этот человек хладнокровно пообещал вернуться и отомстить. Все только посмеялись над его угрозами: ну что мог сделать обычный музыкант? Но в День святых Иоанна и Павла, в час, когда взрослые находились в церкви, на улицах Гамельна послышалась странная мелодия, привлекавшая всех детей, которые отправились следом за флейтистом, приплясывая в такт музыке. И таким образом сто тридцать ребятишек вышли за ним за городские стены, потом пошли к горе, потом в пещеру… – Старик вздохнул. – И больше никто и никогда их не видел, – закончил он.

В комнате вновь установилась тишина. Только потрескивал огонь под тяжелым сводом, где теперь витал дым.

С красным в свете камина лицом, Грейс погрузилась в свои мысли. Она спрашивала себя, какая связь могла существовать между этой мрачной историей и тем, что произошло с ней. Несколько гипотез промелькнули в ее мозгу, но она их отбросила. Этот рассказ был всего лишь сказкой, легендой, а ей для продолжения расследования требовалось нечто конкретное.

– А теперь скажите мне, почему этот флейтист произвел на вас такое впечатление…

– Это тоже долгая история, господин Фрейман, и я пока еще не готова ее рассказать. К тому же мне бы хотелось отправиться в Гамельн и попытать удачу в отеле, о котором вы мне сказали.

Грейс поднялась и, уже тверже стоя на ногах, направилась к выходу.

– Благодарю вас за помощь и приношу свои извинения за то, что подвергла вас этому… испытанию.

– Не беспокойтесь. Я и не такое видел. Надеюсь, что вы найдете то, что ищете, – закончил хозяин дома, открывая дверь.

– Кстати, а где я могу узнать больше про легенду о флейтисте? Есть в городе музей или что-нибудь подобное?

Хозяин дома горько усмехнулся.

– Вся туристическая индустрия Гамельна построена вокруг этой истории: статуи, игрушки, вывески ресторанов, сувениры, часы с фигурками… На каждом углу вам напоминают эту отвратительную историю. Даже устраивают шествия, в которых переодетые крысами дети ходят за взрослым, одетым в Крысолова. И все считают это забавным…

Грейс почувствовала в голосе собеседника нечто большее, чем просто недовольство. Первоначальная ироничность тона превратилась в гнев. Теперь он сжимал кулаки, а подбородок выпятил вперед, выражая отвращение.

– Все города эксплуатируют древние легенды для поощрения туризма… – заметила Грейс, чтобы помочь Людвигу выразить свою мысль до конца.

– Эти люди осознают, что является предметом их развлечения? Этот флейтист – дьявол. Как можно смеяться и веселиться по поводу демонического создания, ведущего невинных детей в танце смерти? Как они осмеливаются устраивать празднества по поводу истории, в которой исчезли более ста ребятишек?

Его взгляд был одновременно пугающим и напуганным.

– Это ведь всего лишь легенда, господин Фрейман. Что вас так рассердило?

Он уставился на нее. В его глазах дрожал огонек страха.

– Правда в том, что это, возможно, не легенда. А совсем наоборот.

Грейс почувствовала, как тревожное предчувствие, терзавшее ее чуть раньше, возвращается.

Перед тем как закрыть дверь, Людвиг Фрейман напоследок посоветовал ей:

– Сходите в церковь, и вы увидите.

Глава 20

Как она и опасалась, «Цур Бёрзе» оказался тупиковым путем. В отеле сохранялись регистрационные книги лишь за последние пять лет, и даже если бы Грейс захотела найти кого-нибудь из тех, кто работал в интересующее ее время, то, как объяснил ей нынешний директор, отель за последние пятнадцать лет столько раз менял хозяев, что невозможно найти персонал, работавший при каждом руководителе.

Итак, Грейс окончательно потеряла след того, кого считала своим спасителем, сына Клауса Браунера, а с ним и единственный реальный след, способный привести к тем, кто похитил и изнасиловал ее.

Стоя на тротуаре перед отелем, одна под ночным небом, она услышала вдали звон церковных колоколов. Значит, вот так закончится ее день безумной надежды. Ей захотелось посмеяться над собой, хотя бы лишь для того, чтобы сгладить боль от предсказуемой неудачи. Бросившись очертя голову в это расследование, гордясь собственной решительностью, уверенная, что наконец-то узнает правду о своем прошлом, она была ослеплена собственным желанием найти покой в жизни, где любовь и даже желание больше не будут табу. Но в своем энтузиазме она отказалась признаться себе, что начинать это расследование слишком поздно: двадцать с лишним лет спустя шансы обнаружить улики практически равнялись нулю.

Ледяная морось, предвестница снега или снега с дождем, колола ей лицо. Она сунула руки в карманы парки и наткнулась на проспект, подаренный Людвигом. Грейс вынула его. Получается, у нее для исследования оставался единственный след: возможная связь между ее мучениями и легендой о гамельнском Крысолове. Гипотеза была очень туманной и иллюзорной. Возможно, выбор разноцветного одеяния ее мучителем был всего лишь случайностью. И тот факт, что Клаус Браунер жил близ Гамельна, весьма вероятно, тоже был тем, что в ее профессии именуется обманчивым совпадением.

Но что еще она могла сделать? Разве что вернуться домой и до конца своих дней проклинать себя, говоря, что не все предприняла для того, чтобы докопаться до истины. Теперь ей казалось невозможным погасить огонь мести, который она так разожгла. Она получит покой только после того, как заставит своего мучителя заплатить. Следовательно, должна проверить, если ли у легенды о Крысолове с флейтой реальная основа, даже если сама она в это не верит. Если это всего-навсего детская сказка, она тотчас оставит этот химерический, даже нелепый след.

Грейс доверилась совету Людвига Фреймана и направилась к городской церкви, словно взрослый человек, решивший добыть доказательства существования Деда Мороза.

Она хмуро подняла воротник и пересекла дорогу, чтобы войти в массивную арку, отделяющую новый город от исторической части.

Ощущение перемещения во времени было настолько сильным, что она остановилась. Широкий бульвар приглашал гостя войти, как входят в парк аттракционов, постепенно открывая внизу склона переплетение темных островерхих крыш, которые следовали друг за другом, словно примятые колпаки гномов. В конце центральная аллея отпускала руку туриста, чтобы рассыпаться лабиринтом мощеных улочек, каждая из которых звала осмотреть ее, погрузиться в ее тайны. Двинувшись дальше, Грейс четче разглядела неровные каркасы фахверковых домов, так сильно наклоняющихся по обе стороны узких проходов, что пешеходные дорожки, казалось, сами проложили себя между зданиями. Огненный свет фонарей, подвешенных над средневековыми дверями домов, отражался от блестящих мокрых мостовых и от фасадов песочного цвета. Там и тут виднелись вывески в виде пивной кружки, грозди винограда или резного ключа, которые, скрипя, покачивались на ветру, приглашая открыть двери игрушечных домиков, откуда лился теплый свет, приглушенный кружевными занавесками.

Атмосфера могла быть феерической, если бы улицы не были так пусты, – подумала Грейс, дойдя до места, где главная аллея разделялась на лабиринт улочек. Только одна пара туристов быстро прошла мимо нее, бросая вызов плохой погоде и холоду ночи. Без людей город уже не имел ничего волшебного, он казался почти тревожным. Как будто все жители спешно бросили свои дома.

Грейс посмотрела на табличку с силуэтом флейтиста, указывавшую многие направления, в том числе и к церкви, куда она сразу пошла по извилистой улочке. Рождественские гирлянды висели на фасадах, как плохо подстриженные брови, на островерхих крышах флюгеры в форме петухов скрипели, показывая направление ветра. Только эти негромкие острые крики сопровождали звук шагов Грейс. Она несколько раз оборачивалась, уверенная, что кто-то идет за ней, но видела только мелкую морось, которая постепенно усиливалась. Она невольно вспомнила семью в аэропорту, потом машину, висевшую у нее на хвосте по дороге к прежнему жилищу Клауса Браунера. Что это, разыгравшаяся фантазия или у нее все-таки есть основания для беспокойства?

Держась начеку, готовая дать отпор, она прибавила шагу и вышла на широкую мощеную площадь, на которой стояло каменное здание, чья зубчатая архитектура в стиле Ренессанс резко контрастировала со средневековыми домиками. Проходя мимо, она заметила металлическую табличку с позолоченным медальоном, в котором был выгравирован гамельнский Крысолов. Потом ее взгляд скользнул по надписи, выбитой на мраморной доске. Грейс пробежала ее одним глазом, спеша пройти в церковь, и только потом осознала, что прочитала. Она ожидала фольклорного рассказа, насыщенного поддерживающими легенду деталями для заманивания туристов. Но преамбула, написанная на нескольких языках, поведала ей, что данный текст является цитатой из Люнебургского манускрипта, датируемого 1440–1450 годами и составленного неким монахом. Это один из первых письменных документов, подтверждающий появление зловещего Крысолова с флейтой в Гамельне. Грейс просмотрела его, стараясь понять написанное при помощи своих скудных познаний в немецком:

Anno 1284 am Dage Johannis et Pauli war der 26. Juni
Durch einen Pieper mit allerley Farve bekledet gewesen
CXXX Kinder verledet binnen Hameln geboren
To Calvarie bi den Koppen verloren.


Текст был слишком сложным и, вероятно, даже не на современном немецком. Поэтому она внимательно прочитала английский перевод на соседней табличке:

В год 1284-й, в день Иоанна и Павла,
То есть 26 июня,
Флейтистом в разноцветной одежде
130 детей, рожденных в Гамельне, были уведены И потерялись в месте Кальвария близ Коппена.


Нигде прежде она не читала, чтобы сказочные сюжеты так точно привязывались к датам, местам и цифрам. Эта квазиисторическая версия странным образом подтверждала легенду и сказку братьев Гримм. Но на сей счет были возможны сомнения: все-таки это свидетельство было зафиксировано почти через двести лет после описываемых событий. В ту эпоху, когда были распространены самые фантастические верования, легенда могла успеть укорениться и затмить истину, если даже у происшествия была реальная основа.

В тишине пустынной площади прозвонил колокол, сообщавший время: 19.30, и Грейс поспешила в церковь, любопытствуя, подтвердит ли данное посещение текст таблички. Она пошла в указанном направлении по узкому проходу, извивавшемуся между старыми наклоненными домами. Табличка сообщала, что улица называется Бунгелозенштрассе, то есть «улица без барабанов». Читая, почему она получила такое название, Грейс не смогла не вздрогнуть от неприятного ощущения: это было последнее место, где видели исчезнувших детей, и с тех пор здесь запрещались музыка и танцы.

Большая любительница чтения, привыкшая проникаться атмосферой вымышленных миров, Грейс не могла не представить, как более семисот лет назад сто тридцать девочек и мальчиков шли именно там, где ступала ее нога. Эти беззаботные счастливые души следовали в почти гипнотическом восхищении за флейтистом, уводившим их к их мрачной участи.

Перед ней вновь во всем ужасе возникла фигура в разноцветном одеянии с капюшоном. Она поспешила поскорее пройти эту улицу, вызывавшую болезненные воспоминания. Ориентируясь по многочисленным табличкам, она пробиралась между домами и наконец вышла на другую площадь, к гамельнской церкви с колокольней, тонкой, словно рыцарское копье. Она толкнула тяжелую двустворчатую деревянную дверь и, морщась от запаха ладана, который переносила с трудом, вошла. Она очень скоро поняла, почему Людвиг Фрейман указал ей это место. В глубине культового здания, в нише правого крыла, витраж четко изображал Крысолова. Нарисованный в профиль, в разноцветном одеянии, он шел впереди нескольких одетых в серое мальчиков и девочек на заднем плане.

Грейс прошла через пустынный неф и остановилась перед рисунком на стекле, который, к сожалению, оставил ее равнодушной. Даже хуже: витраж разрушил ее смутную надежду обнаружить доказательства историчности легенды. У нее возникло чувство, что перед ней веселая детская иллюстрация. Вся тревожность и реалистичность образа Крысолова были убраны и заменены симпатичной карнавальной праздничностью. Людвиг Фрейман слишком наивен, – сказала она себе.

Уже собравшись уходить, Грейс опустила глаза на надпись, ускользнувшую от ее внимания при входе, и поняла свою ошибку. Людвиг был прав.

Надпись гласила, что нынешний витраж – современная и полностью переработанная версия старого, погибшего витража. Источники между XIV и XVII веками свидетельствуют, что оригинальное произведение, сильно отличающееся от этого, было установлено в церкви около 1300 года, то есть вскоре после роковой даты 1284 года, и что, следовательно, оно являлось историческим свидетельством. С чего бы жители Гамельна изобразили столь мрачное событие в священном месте, если его достоверность не была несомненной?

Грейс подошла к поясняющей табличке и с огромным интересом обнаружила рисунок с выцветшими красками, сопровождаемый легендой: «Вот на что был похож оригинальный витраж, воспроизведенный здесь в акварели Августом фон Мёрсбергом, в 1592 году приехавшим из Эльзаса в Гамельн, чтобы расследовать достоверность истории о флейтисте и исчезновении детей».

В отличие от современного расплывчатого символистского витража рисунок поражал точностью изображенных деталей. На переднем плане, слева, занимая около четверти площади, стоял облаченный в одеяние из разноцветных полос Крысолов, держа возле губ свою флейту. Из-под ворота его платья выступало нечто напоминающее доспехи. На изображенном на заднем плане холмистом пейзаже видны были два оленя и олениха, лежащие перед лесом, а также деревушка Гамельн, с ее уже существующей гордой колокольней. Колония крыс убегала из Гамельна, направляясь к реке, где была нарисована маленькая лодка, в которой сидел музыкант. Выше, справа, было завершение истории, не оставлявшее места для разнотолков. Поднимаясь по холму, более высокому, чем прочие, флейтист направлялся к пещере, ведущей вглубь горы. За ним, точно сомнамбулы, вытянув руки, шагало множество ребятишек. Позади группы, на некотором расстоянии от нее, один из детей, упавший на спину, вытянул руку, словно крича последнее предупреждение своим обреченным товарищам. Возле смертельной бездны, рядом с вершиной, возвышались крест и виселица, мрачные символы того, что ожидало невинные души.

Теперь у Грейс не было ощущения, что она смотрит иллюстрацию к книге сказок, скорее тщательное изобразительное изложение столь ужасающего события, что оно должно было навсегда сохраниться в памяти в мельчайших деталях.

Хотя и поколебленная в своем мнении, молодая женщина все же не могла сразу отбросить все сомнения. Ей не хватало дополнительного доказательства, чтобы она решила продолжать расследование, основываясь лишь на этом следе.

И когда она дочитала до конца пояснительный текст под оригинальным рисунком, ее решимость рухнула. То, что она там узнала, потрясло Грейс.

Текст на табличке уточнял, что помимо нарисованной и передаваемой из уст в уста легенды, один из первых административных регистров города Гамельна, начатый в 1384 году, открывался этой простой, емкой и холодящей кровь фразой:

«Ровно сто лет назад ушли наши дети».


Глава 21

Потрясенная последним открытием, Грейс теперь была убеждена, что должна отрабатывать след мрачной гамельнской легенды. Набор доказательств в пользу подлинности события был достаточно весом, чтобы она сочла его историческим фактом, на который могла опереться в собственном расследовании. За более подробной информацией она решила отправиться в городской музей, адрес которого значился на каждом туристическом плакате.

Было ровно 20.12, а музей закрывался в этот день в 20.30. Определив его расположение по геолокатору своего телефона, Грейс поняла, что находится всего в минуте ходьбы от цели. Она пулей вылетела из церкви, едва не сбив с ног входившую в него пару. Ту же самую, которую встретила на улице полчаса назад. Оба удивленно посмотрели на нее, а она продолжила путь на Остерштрассе, пешеходную улицу. Краем глаза она отметила обилие традиционных позолоченных вывесок кафе и ресторанов, террасы перед которыми в погожие дни наверняка заполнялись туристами. Но сейчас, зимой, улица была почти пуста, лишь редкие силуэты передвигались в неярком свете небольших уличных фонарей, заменивших здесь фонари на стенах домов. В лицо и глаза хлестала морось. Наконец Грейс заметила фасад музея, ярко освещенный мощными лампами. Она толкнула входную дверь, укрытую под резной каменной аркой, и столкнулась нос к носу с Крысоловом, одетым в свой разноцветный наряд. Она в шоке резко отпрянула.

Сидевшая за стойкой молодая женщина с фиолетовыми волосами в изумлении уставилась на нее.

Грейс взяла себя в руки и попыталась скрыть смятение под иронией:

– А, так это не настоящий, а мне показалось… ну, ладно.

Сотрудница музея окинула ее пустым взглядом, после чего произнесла на английском:

– Боюсь, у вас не хватит времени обойти музей. Мы закрываемся меньше чем через пятнадцать минут.

– Я здесь не как туристка, я веду расследование уголовного дела, – с самым серьезным видом заявила Грейс, показывая свое служебное удостоверение. – Я бы хотела встретиться с тем, кто руководит музеем.

Дежурная администраторша с крашеными волосами как будто заколебалась. Создавалось впечатление, что она ищет ответ, как действовать в данной ситуации, но не находит.

– Пригласите, пожалуйста, если возможно… – настаивала Грейс с улыбкой.

– Э-э, да… Я позову господина Бравекода.

Менее чем через минуту к Грейс, протягивая руку, подошел мужчина лет сорока с небольшим, с коротко подстриженными светлыми волосами.

Инспектор нашла его очень элегантным в облегающем фигуру пуловере цвета морской волны и модных очках в золотой оправе.

– Нат Бравекод. Чем могу быть полезен? – спросил он на безукоризненном английском.

– Грейс Кемпбелл из национальной полиции Шотландии. Возможно, вы сможете мне помочь раскрыть одно очень необычное дело. Оно никак не затрагивает ваш музей, – поспешила добавить она, заметив озабоченную мину директора. – Могу я поговорить с вами наедине?

– Разумеется, пойдемте в мой кабинет. Спасибо, Герш, – поблагодарил он дежурную администраторшу, смотревшую на полицейского инспектора со смесью восхищения и страха.

Они прошли через первый зал, в котором огромное количество изображений излагало историю Крысолова. Каждый художник старался привнести свою ноту зловещности в то, что на первый взгляд казалось праздничным шествием. Дети были доверчивы и радостны, сам музыкант казался веселым и полностью сосредоточенным на своем инструменте. Но, присмотревшись внимательнее, можно было заметить недобрый косой взгляд флейтиста, каким он смотрел на ближайшие жертвы, или же парализованное от страха лицо одного ребенка, сознающего, какая участь их ждет, и не способного предотвратить беду.

Чуть дальше внимание Грейс привлекли белые подставки, на которых были установлены залитые светом стеклянные колокола, а внутри них различные предметы, заинтересовавшие ее. В первом – старинная карта Европы; во втором – пара красных башмачков; в третьем – куча гравия.

– Что это такое? – поинтересовалась она, указывая на разнородную коллекцию.

– Наша постоянная экспозиция по легенде о Pied Piper, иначе говоря, Флейтисте. Мой кабинет там. Прошу…

– То, что меня интересует, находится здесь, – ответила Грейс, подходя к витринам. – Я ищу, в первую очередь, любую информацию, подтверждающую возможную историческую основу этой мрачной истории.

– А… не вы одна. – Директор хотел развить тему, но передумал. – Могу я вас спросить, какая связь между легендой?..

– И моим расследованием?

– Да, чтобы я мог быть более точен в своих разъяснениях.

– Это конфиденциальная информация. Мне, прежде всего, необходимо знать, есть ли в этой гамельнской легенде правда, и если да, в какой мере.

Мужчина поправил очки на носу.

– Ха… В этом-то весь вопрос. Я, даже после двух лет изучения данной темы, не составил себе на этот счет твердого убеждения. Главными источниками являются хранящийся в музее городской регистр 1384 года, где упоминается исчезновение детей, Люнебургский манускрипт, датируемый 1440–1450 годами, который вы видите и который привносит некоторые детали, и, наконец, акварель Августина фон Мёрсберга 1592 года, копия которой здесь представлена. Добавлю к вышеперечисленным историческим источникам эту плиту из старинных укрепленных ворот Гамельна, обычно менее известную туристам, которая показывает, насколько это событие за века превратилось для жителей города в настоящее наваждение.

Он присел на корточки перед установленной на подставке каменной глыбой бежевого цвета, высотой около метра, и провел пальцем вдоль выгравированной на ней готическими буквами надписи.

– «Эти ворота были возведены в год 1556, через двести семьдесят два года после того, как колдун увел из города сто тридцать детей», – перевел он.

Почти три века спустя горожане продолжали помнить эту трагедию, – подумала Грейс. – Как не увидеть в этом проявления коллективной травмы?

– А каково назначение предметов, выставленных в витринах?

– Это несколько игривое изображение всех гипотез, которыми историки пытаются объяснить, что же в действительности могло произойти с детьми 26 июня 1284 года.

Директор подошел к первому колоколу.

– Эта карта иллюстрирует теорию эмиграции. В то время Балтийский регион Восточной Европы был очень слабо заселен, и крупные землевладельцы тех территорий нуждались в рабочей силе. Поэтому они регулярно засылали в перенаселенные города Германии своих посланцев для вербовки свежей крови. Самые неимущие семьи не отказывались от продажи некоторых своих детей, чтобы пришлось кормить поменьше «лишних» ртов. Это могло произойти в Гамельне, причем не однажды. Можно себе представить, что странствующие вербовщики для привлечения внимания одевались в яркие одежды и играли на каких-нибудь музыкальных инструментах.

– Есть доказательства этой гипотезы? – спросила Грейс.

– И да, и нет. Конечно, в дальних уголках Прибалтики были обнаружены фамилии, сходные с распространенными в Гамельне. Но на самом деле такие фамилии широко встречаются во всех восточных областях. И данное объяснение, априори убедительное, очевидно, является ошибочным.

– Тем более что можно задать вопрос, почему жители Гамельна превратили это событие в трагедию, если, с одной стороны, эта практика, по вашим словам, была широко распространена, а с другой – жители были согласны отдавать детей.

– Совершенно верно.

– А красные башмачки?

– Это не обувь той эпохи, но они иллюстрируют несколько легкомысленную гипотезу. Вы что-нибудь слышали о пляске святого Витта?

– Нет…

– Речь идет о болезни, проявляющейся у детей от пяти до пятнадцати лет после заражения стрептококком определенного вида. Тот поражает нервную систему и провоцирует непроизвольные движения. В частности, спазмы мускулов торса, выкручивание рук и ног, что создает впечатление перманентного прерывистого и беспорядочного танца. В Средневековье полагали, что звуки флейты способны останавливать эти неконтролируемые спазмы…

Грейс задумчиво покачала головой.

– Стало быть, дети Гамельна одновременно заболели этой пляской святого Витта, а флейтист увел их неизвестно куда, пытаясь успокоить…

Директор пожал плечами.

– Вы мне возразите, что сто тридцать ребятишек, одновременно заболевших одной и той же болезнью в одном и том же городке, это немного слишком.

– Я не специалист в данном вопросе; возможно, в те времена эта болезнь была очень распространена, не знаю. Зато ни в одном из исторических текстов, рассказывающих об этом случае, я нигде не видела упоминаний о болезни или о лечебной роли флейтиста. Напротив, тексты, скорее, задают загадку: дети ушли, но никто не знает, куда и почему. Тон лаконичный, фатальный, никаких объяснений, только вопросы о непостижимом.

– Действительно. Остается гипотеза об эпидемии чумы, которая, будто бы, выкосила самых молодых, а музыкант в этом случае символизирует смерть, забирающую души малышей.

Грейс продолжала сомневаться:

– Если бы в Гамельн пришла чума, она бы затронула не одних детей. Речь шла бы о массовых смертях во всем городе, как мне кажется.

– Да…

– Мысль, к которой возвращаются все исторические тексты и легенда, – это уход детей. Если я правильно помню, Люнебургский манускрипт наиболее точен, – сказала Грейс, возвращаясь назад. – Мне кажется, я видела свидетельство монаха на одной из ваших табличек с объяснениями.

Грейс довольно быстро нашла то, что искала.

– А, вот, это здесь: «Сто тридцать детей, рожденных в Гамельне, были уведены. И потерялись в месте Кальвария близ Коппена». Где это – Коппен?

– Полагают, что речь идет о холме близ Коппенбрюгге, в нескольких километрах отсюда. Там скалистые склоны, поросшие лесом, а в конце тропы, карабкающейся на вершину, имеется впадина в форме черепа, с древних времен называемая locum calvaria. Это латинское выражение означает «место черепа».

– Значит, дети могли быть уведены в это место и там потеряться?

Размышляя об этом, Грейс вдруг осознала, что один элемент истории не давал ей покоя с самого начала.

– Мистер Бравекод, во всем этом мне кое-что непонятно. Как стало известно, куда они ушли, если их никто не видел и никто оттуда не вернулся?

– Объяснение очень простое. Возможно, вам не рассказали легенду во всех подробностях, но в большинстве ее версий двое детей, будто бы, не дошли до конца дороги и вернулись к своим родителям. И на то была веская причина: один был глухой, он следовал за остальными по тропинке, все-таки не поддавшись околдовывающей мелодии флейты, и не вошел в пещеру. А другой был хромым и не сумел вскарабкаться на вершину холма. Увечья спасли их и сделали свидетелями трагедии.

Грейс бросила взгляд на акварель Августина фон Мёрсберга, висящую в некотором отдалении, и поняла, что художник хотел показать, рисуя позади группы ребенка, упавшего на спину и протянувшего руку к тем, кто продолжают свое неотвратимое восхождение на холм. Но теперь, когда она решила этот вопрос, ее заинтриговала другая деталь истории.

– Наверное, я покажусь вам занудой, но почему сто тридцать маленьких жителей города так доверчиво пошли за человеком, которого видели впервые в жизни? Тем более так далеко от дома? В околдовывающую музыку я не верю.

Грейс перехватила тревожный огонек, сверкнувший в глазах директора, впрочем, тут же вновь принявшего немного устало-разочарованный вид.

– Знаете, в ту эпоху дети были намного более независимыми. А развлечения были редкими. Какой-нибудь шарлатан, обещавший вам веселые танцы, был счастливой находкой, позволяющей на время забыть о тяготах существования.

Это объяснение не совсем удовлетворило молодую женщину, но она не нашла доводов, чтобы возразить. Она отложила эту деталь в сторону, и тогда остальной рассказ показался ей вполне связным. Но она пришла сюда не для того, чтобы собрать материал о Крысолове для диссертации. Ей не хватало главного: найти конкретный элемент, позволяющий связать легенду с ее личной историей. На этой хрупкой базе основывалась ее последняя надежда добраться до ее мучителя.

– Что находится на этом «месте Кальвария»?

Бравекод саркастически усмехнулся:

– Тёйфелькюхе, кухня дьявола. Провал в земле, куда ссыпаются отвалившиеся куски скал. Рассказывают, будто дьявол поджаривал своих жертв на этой огромной каменной сковородке.

Грейс инстинктивно бросила взгляд на третью витрину, в которой лежала куча гравия.

– Это одна из последних и наиболее вероятная гипотеза, – объяснил директор. – Флейтист заманил детей на вершину, чтобы напугать их родителей, но он наверняка намеревался вернуть им их потомство после того, как преподаст хороший урок. К сожалению, шутка плохо закончилась, когда землетрясение вызвало внезапный оползень. Это предположение тем более правдоподобно, что в данной части холма Коппенбрюгге проходит разлом земной коры.

Тут Грейс заметила игрушечные руки и ноги, торчащие из миниатюрной горы.

– У меня всегда были сомнения по поводу этой мизансцены, – заявил Бравекод задумчиво. – Я спрашиваю себя, не станет ли присутствие деталей, изображающих погибших маленьких жертв, более сильной психологической травмой для ребенка, чем полагают…

Грейс молчаливым кивком согласилась с ним, одновременно подводя невеселый итог беседы. Ничего из того, что она узнала, не позволяло увязать рассказ о флейтисте с ее собственным расследованием.

Прежде чем окончательно похоронить свои надежды, ей оставалось задать один вопрос фундаментальной важности:

– А на этом «месте Кальвария» проводились раскопки, чтобы обнаружить скелеты, например?

– Да, конечно, в 2016 году.

Грейс не ожидала такого ответа. В экспозиции не было даже намека на раскопки.

– И что же нашли археологи? – возбужденно спросила она.

– Доказательства оползня и кости… козьи. Там и сейчас встречаются козы: прыгают со скалы на скалу. А кроме этого ничего. Иначе, поверьте, об этом поспешили бы возвестить всему миру. Представляете, какая была бы выгода музею от наплыва туристов?

Грейс глубоко вздохнула, но не потеряла своего профессионализма.

– У вас есть отчет о раскопках, чтобы я могла на него взглянуть?

– У меня должен быть краткий отчет о результатах. Где-то в кабинете. Подождите, я сейчас вернусь.

Через пять минут директор протянул Грейс папку, в которой лежало всего четыре листа. На нескольких фотографиях были изображены места раскопок и, в частности, знаменитая «кухня дьявола».

Текст наставительно сообщал, что нагроможденные каменные блоки имеют минеральный состав, аналогичный скале, а отломы на них типичны для появляющихся при обрушении, вызванном последствиями сейсмической активности. Отчет констатировал отсутствие человеческих останков и не привносил никакой информации, которая могла бы помочь Грейс покончить с кошмаром ее прошлого.

Потеряв веру от разочарования, она закрыла папку и протянула ее Бравекоду.

– Спасибо, что уделили мне время.

– Вам это помогло?

– Я теперь знаю, что пошла по ложному пути.

– Мне очень жаль. Но эта история такая… туманная. Удачи.

Расстроенная, Грейс попрощалась с директором и направилась к выходу. Она исчерпала свои идеи. Ее расследование зашло в тупик.

Глава 22

Грейс увидела, что дверь музея закрылась за молодой женщиной, работавшей дежурным администратором. Она прибавила шагу, чтобы тоже выйти, но тут услышала за спиной голос Ната Бравекода:

– Инспектор, подождите.

Удивленная, она обернулась.

Казалось, директор ждет, чтобы удостовериться, что дежурная не вернется, и, только убедившись в этом, заговорил вновь:

– Послушайте, я хочу сделать вам одно признание.

– Я здесь затем, чтобы выслушать вас, – ответила Грейс, более внимательная, чем когда-либо.

– Насколько возможно, это должно остаться между нами, договорились?

– Насколько возможно, обещаю.

Нат Бравекод расстегнул воротник рубашки, словно беря паузу, чтобы сформулировать свою мысль:

– Лично я убежден, что эта история с исчезновением детей имеет в своей основе совершенно реальную катастрофу. Иначе рассказ о ней не запечатлелся бы в коллективной памяти. Произошло нечто ужасное и из ряда вон выходящее, это бесспорно. Но, в отличие от всего, о чем рассказывают здесь, в музее, я думаю, современники прекрасно знали, что произошло с их детьми…

Грейс смутило это сделанное в последнюю минуту признание директора, который неожиданно сменил свой несколько менторский тон, говорил взволнованно, почти строго.

– Если они знали правду, то почему не открыли ее?

– Потому что не могли сказать это вслух.

Голос Ната Бравекода потерялся в тишине музея. Грейс не подгоняла его. Ей казалось, что ему нужно оценить то, что он собирается сказать.

– Сто тридцать детей не просто исчезли, они были убиты. А тот, кто совершил это массовое убийство, не был чужим для жителей Гамельна. По этой причине маленькие жертвы не насторожились и последовали за своим палачом. Вы были правы, когда только что подвергли эту часть рассказа сомнению. – Он помолчал и сделал глубокий вдох. – Знаменитый флейтист в действительности был не кем иным, как извращенным убийцей и, возможно, педофилом-насильником.

Для Грейс это утверждение было как удар кулаком в живот.

– Кто он был? – спросила она, все еще не отойдя от шока.

– Персоной, облеченной властью, разумеется. А личность его четко открывается на изображении, которое у нас перед глазами, – сказал он, указывая на копию акварели Августина фон Мёрсберга. – Достаточно уметь расшифровывать символы. Подойдите ближе.

Грейс встала рядом с директором.

– Вот, в центре композиции, находятся три оленя, один из которых совсем молодой, без рогов, и потому его можно принять за олениху. Обычно на них не обращают внимания, поскольку эти три животных не упоминаются в рассказе о Крысолове. И тем не менее вся эта картинка построена вокруг них! Потому что в эпоху Средневековья, которой вдохновлялся художник, главная идея картины, та, которую следовало во что бы то ни стало донести до зрителей, ставилась в центр.

– И на что же намекают эти три оленя?

– Нам они ничего не говорят, но для людей той эпохи послание было очень ясным. В 1284 году неподалеку отсюда проживали три графа фон Шпигельберг, три брата: Николаус, Мориц и самый младший Герман. И знаете что? У этих трех братьев, имевших не самую лучшую репутацию, потому что их называли сеньорами-разбойниками, на гербе был изображен олень. А догадываетесь, где стоял их замок?

Грейс ответила сразу, не раздумывая:

– В Коппенбрюгге, у подножия Кальварии?

– Совершенно верно. Впрочем, он и сейчас там стоит. А теперь взгляните: слева крупным планом изображен Крысолов. С первого взгляда видишь в основном его разноцветное одеяние, но приглядитесь вот здесь, возле шеи…

– Да, я обратила внимание: немного высовывается латный воротник, как будто под костюмом на нем надеты доспехи.

– Зачем классическому Крысолову-флейтисту доспехи? Эту защиту носили только солдаты и аристократы. Кроме того, в документах герцога Богуслава Померанского, родственника Шпигельбергов, обнаружено упоминание о том, что 8 июля 1284 года, то есть через две недели после исчезновения маленьких гамельнцев, Николаус и Герман были вызваны в качестве свидетелей по этому делу. К сожалению, детали процесса неизвестны, но совпадение слишком очевидно, чтобы быть результатом обычной случайности.

– Стало быть, два брата были вызваны свидетелями против их брата Морица, подозреваемого в похищении детей?

– Не знаю. Источники останавливаются на том, что я вам сказал. Но легко предположить, что одного из братьев ненадолго побеспокоили, после чего дело быстренько замяли в связи с его привилегированным статусом. Затем у родственников жертв, на которых оказывали давление три брата, не осталось иного выбора, кроме как чтить память своих погибших детей в аллегорической форме, ни разу не называя виновных прямо. Вот почему в текстах уход детей описан так загадочно. Это из страха перед репрессиями. Но Гамельн и вся округа знали правду. И лишь Август фон Мёрсберг в 1592 году, после расследования, прямо обвинил графов в своей акварели, использовав код живописи. Будущим поколениям он оставил свое творение, более важное, чем свидетельство или устное предание, рисунок, позволяющий им назвать виновных, не вызывая при этом мер со стороны наследников графов.

На этот раз Грейс почувствовала, что она недалека от цели. Но ей требовалось расставить элементы головоломки по местам, прежде чем продолжить поиски. Возможно, до Коппенбрюгге.

– Простите за занудство, но где же в этой истории крысы?

– Это довольно просто, – ответил Бравекод. – Как феодальные сеньоры района, графы должны были защищать окрестных жителей в обмен на уплату теми налога. Вторжения грызунов в ту пору были частым явлением, и некоторые люди втайне придумали инструменты, способные издавать звуки, имитирующие призывы этих животных к совокуплению. Переодетый флейтистом, чтобы заставить жителей поверить в то, что он обладает особым даром, один из графов действительно увел крыс из города. За оказанную услугу он потребовал плату, но не звонкой монетой или скотом, а детьми, к чему наверняка пристрастился, подбирая несчастных брошенных малышей или похищая их в окрестностях. Однако на этот раз он заломил чересчур высокую цену, и горожане ему отказали. Разъяренный граф вернулся в одеянии веселого музыканта, когда взрослые слушали мессу. Пообещав детям лакомства или другие приятные подарки, он под музыку увел их на Кальварию, возможно, в пещеру, и я не решаюсь вообразить, какую участь он им уготовил…

Данная версия истории вполне могла быть связана с тем, что пережила Грейс. Если ее мучитель одевался в костюм Крысолова, чтобы издеваться над ней, значит, ему была известна скрытая интерпретация гамельнской легенды.

Может быть, он даже был потомком графов фон Шпигельберг или кого-то из их ближайшего окружения.

– Вы не желаете мне сообщить предмет вашего расследования, инспектор, но если, как я догадываюсь, жаждете навестить замок сеньоров-разбойников, чтобы отыскать в нем доказательства этой версии, знайте: вы ничего там не найдете. За четыре года я лично обыскал его от подвалов до чердаков. Вся первоначальная меблировка за столько веков была либо уничтожена, либо распродана. Сохранилось лишь несколько официальных документов, ни в одном из которых никак не упоминается гамельнская трагедия.

– А потомство графов?

– Род угас в 1557 году.

– Твою мать! – не сдержалась Грейс.

Ни ее спокойный голос, ни фигура с мягкими округлостями не подготовили директора музея к подобному проявлению досады. Грейс поняла, что повергла его в смущение.

– Простите, – извинилась она. – Вырвалось.

– Ничего страшного. Я хотел бы вам помочь. Но расследовать дело семисотлетней давности, на которое к тому же наложено табу, это… совсем не просто…

– Но, если эта трагедия действительно имела место, я не могу поверить в то, что не нашли никаких следов. История Крысолова широко известна. Энтузиасты должны были попытаться залезть на Кальварию и что-то там найти.

– Несколько энтузиастов действительно предпринимали раскопки, но без результата, – ответил Нат Бравекод, пожимая плечами. – Лет десять назад группа молодежи поднималась туда, чтобы повеселиться, и вот они заявили в полицейском участке, что слышали шум, доносившийся из пещеры. Но они были так пьяны, что полицейские не поверили их свидетельству.

– А из раскопок 2016 года действительно ничего не удастся вытянуть?

– Вы же читали краткий отчет, как и я…

– Да, действительно, я…

Грейс замерла с поднятой рукой, потому что ее мозг пронзил один вопрос:

– Подождите, когда вы говорите «краткий отчет», вы подразумеваете, что существует и другой, более подробный и полный?

– Э-э, да…

– Вы его видели?

– Нет, в то время я стажировался в местной газете в отделе «История». Я связался с тогдашним начальником городской полиции Харальдом Шмидтом, отвечавшим за безопасность и нормальное проведение работ археологической экспедиции, и он меня заверил, что полный отчет скучен и напичкан технической терминологией, которая служит исключительно для того, чтобы увеличить объем и прикрыть полное отсутствие находок.

– И вы не захотели это лично перепроверить?

– Он обещал, что пришлет мне первоначальный документ, время шло, а я так ничего и не получил. Я дважды напоминал ему, но он все время был занят. Я даже попытался связаться напрямую с археологами, но те не ответили на мои запросы. В то время у меня хватало забот с моей диссертацией по истории и с поисками работы. В конце концов я оставил свои попытки.

– Стало быть, отчет все еще пылится где-нибудь в шкафу в полицейском участке?

– Да, это вполне вероятно. Тем более что Харальд Шмидт умер.

– Где находится участок?

– В десяти минутах ходьбы отсюда. Когда выйдете, поверните налево и идите прямо до Лохштрассе, а там направо. Полицейский участок в конце улицы.

– Спасибо за все ваши объяснения, мистер Бравекод.

Заметив волнение директора от того, что он сообщил ей в неофициальном порядке, Грейс постаралась улыбнуться ему.

– И, надеюсь, то, что вы мне рассказали, не туфта…

Рот директора медленно округлился, выражая его удивление, а затем растянулся в улыбке.

На этот раз Грейс покинула музей и быстрым шагом направилась в полицейский участок.

Глава 23

Безлунная ночь накинула свой саван на средневековый город Гамельн, и лишь квадратики света от окон домов, обещавшие теплое убежище от сырости, выделялись на мокрых мостовых. Грейс не удивилась бы, встреть она в этом лабиринте улочек девочку в красной шапочке, укрывшуюся под козырьком над дверью, или женщину с бесконечно длинными волосами, спускающимися с верхушки поросшей плющом башни. В этом городе царила атмосфера нереального, как в волшебных сказках, где чудеса соседствуют с ужасом. Грейс хотелось отдаться приятным и успокаивающим мыслям, но ей тут же начинало казаться, что из темноты ниши за ней следят злые глаза, а за стенами города, у их подножия, бродят жестокие создания. В этой призрачной атмосфере молодая женщина размышляла. Почему полицейский проявил такой интерес к археологическим раскопкам? Этот вопрос не давал ей покоя.

Встревоженная, Грейс открыла дверь полицейского участка и зашла в дежурную часть, где крепкого вида офицер играл на своем телефоне в «Кэнди Краш». Она с горечью вспомнила о том, что в ходе предыдущего расследования узнала об этом виде досуга.

– Ну, какой уровень? – весело спросила она на английском.

– А, пятьдесят восьмой… не блестяще. Чем могу помочь?

– Я приехала из Глазго, веду расследование о… вы сочтете это странным… о гемельнском Крысолове.

– Вы журналистка?

– Нет, инспектор полиции, – ответила Грейс, доставая служебное удостоверение. – Я знаю, это может показаться нелепым, но дело, над которым я работаю, возможно, так или иначе связано с легендой.

Офицер как будто задумался.

– Знаете, я впервые такое слышу. И что вы рассчитываете найти здесь? Вам бы, скорее, следовало отправиться в музей.

– Я как раз оттуда и узнала, что несколько лет назад комиссар Шмидт обеспечивал безопасность археологических раскопок на холме Коппенбрюгге. Отчет о них наверняка сохранился в ваших архивах, и мне бы хотелось на него взглянуть, если это возможно.

– Действительно, просьба немного странная, – заметил дежурный, возвращая Грейс ее удостоверение после того, как внимательно его изучил. – Но я не вижу никаких препятствий, это не секретная информация. За какой год этот отчет?

– За 2016-й, кажется.

– Сейчас посмотрю. Подождите здесь, пожалуйста, – сказал он, указывая на ряд черных пластиковых стульев.

Он вернулся минут через десять, пыхтя от напряжения, с тяжелой коробкой в руках, которую поставил к ногам Грейс.

– Здесь все досье за 2016 год, за исключением тяжких преступлений. Смотрите.

– Спасибо. А вам пока советую посмотреть это видео, – сказала она, протягивая ему свой телефон. – Вы узнаете, в том числе, как приложения и социальные сети заставляют вас попусту растрачивать время и вашу жизнь…[2]

Дежурный окинул молодую женщину подозрительным взглядом, но, не имея лучшего занятия, взял мобильный и вернулся за свою стойку.

Грейс опустилась на корточки перед коробкой, наполненной бумагами, и принялась их перебирать. Но речь в основном шла о ссорах между соседями и жалобах жителей на мэрию из-за плохого состояния дорог.

– Здесь всё, полагаю? – спросила она дежурного, поглощенного просмотром рекомендованного ею фильма.

– Э-э, да…

Где же может быть этот отчет? – спросила себя Грейс. – Почему его здесь нет?

Она перетащила коробку в дежурную часть и несколько грубовато поставила ее прямо под нос полицейскому, чтобы привлечь его внимание.

– Не могли бы вы дать мне учетную книгу дел за 2016 год? – попросила она с самой очаровательной улыбкой.

Полицейский вздохнул, но согласился покопаться в большом металлическом шкафу, откуда извлек папку с документами, которую передал этой чрезмерно требовательной инспекторше.

– Спасибо, офицер.

Она открыла бежевую папку и стала отслеживать пальцем строки.

Месяц за месяцем регистр указывал название заархивированного дела, его номер, количество страниц, иногда дату выдачи и возврата, а также личность бравшего. Просматривая этот длинный список, она не нашла ничего интересного вплоть до даты 22 января 2016 года, где ясно было указано: «Отчет об археологических раскопках в Тёйфелькюхе, 163 с.». Значит, отчет насчитывал на сто пятьдесят с лишним страниц больше, чем резюме, с которым она ознакомилась. Теперь Грейс была уверена, что более полный отчет существовал, и она законно могла задать вопрос, действительно ли он содержал одни топографические данные, как полагал директор музея. Чем составители его наполнили?

Заинтригованная этим открытием, Грейс была еще больше заинтригована, когда узнала, что это досье было выдано в самый день его сдачи в архив кому-то, кто вместо своего имени и даты возврата поставил только вопросительный знак.

– Прошу прощения, – сказала Грейс, легонько махнув рукой офицеру, по-прежнему сосредоточенному на ее телефоне.

– Угу?

– Я полагаю, что все выдачи дел из архива должны тщательно фиксироваться в этой книге?

– Подтверждаю.

– Тогда, почему эта графа не заполнена? – спросила Грейс, указывая пальцем на ячейку, в которой должно было значиться имя взявшего дело.