— Мама, что происходит? — спросил он.

Ее лицо было не тем лицом Шарлотты, к которому он привык, или он просто давно к ней не приглядывался. Ее напудренное лицо с глубокими морщинами, не знавшее ботокса и пластической хирургии, казалось таким хрупким. Голубые глаза без макияжа, прямой взгляд, направленный прямо на него, в самую душу. Когда в последний раз они так откровенно смотрели друг на друга?

— Мне тогда было шестнадцать, — сказала она обычным голосом без малейших эмоций. — Я встретила его в кафе «Ля Петит Зенг». Он пригласил меня на бой быков. За мной приехал на кабриолете его брат, а потом мы пришли сюда. Он хотел написать мой портрет.

— Ты хочешь сказать, что это был…

Вдруг таксист остановился, не выключая мотора. Между ним и Шарлоттой произошел короткий разговор.

— Он говорит, что дальше ехать нельзя, — объяснила Корду Шарлотта.

Они вышли из такси.

— Вон там, — сказала Шарлотта, указывая вдаль. — Видишь этот замок?

Вдали, на фоне северного склона горы, высилась огромная крепость с выцветшими желтыми стенами и красными ставнями.

— Я тогда думала, что это любовь, — сказала Шарлотта.

— Мама, неужели это был… — снова попробовал спросить Корд, но она оборвала его:

— Он сказал, что от моей красоты у него заходится сердце.

Корд вдруг почувствовал необыкновенный покой, — с ним такое бывало ровно после трех порций джина с тоником (четвертая порция оборачивалась катастрофой). Может, Шарлотта сошла с ума, а может, и впрямь переспала со знаменитым художником. В конце концов, какая разница? Его отец был тяжелым человеком, который измучил себя и остальных, и если эта поездка угодна его матери, кто он такой, чтобы перечить?

— Я никогда не любила твоего отца, — сказала Шарлотта. — Или это он никогда не любил меня. Я никогда не пыталась в этом разобраться.

По лицу Корда пробежала гримаса боли. Он не хотел копаться в своем ужасном детстве. И сейчас он боялся признаться себе, насколько ее слова были и про него тоже.

Я никогда не пытался в этом разобраться.

Корд оглянулся: он видел стройные кипарисы, травянистые холмы и небо густого синего цвета. Он смотрел на замок, вокруг которого тянулась светлая, цвета сливочного масла, стена, защищавшая от… кого? От Шарлотты с Кордом?

— Другие рисовали эти холмы, а он ими владел. Это его слова. — Шарлотта говорила словно во сне. — До прихода сюда я была девственницей, — прибавила она после некоторой паузы. — Мне было больно, но я подумала, что…

Корд помнил фотографии ее шестнадцатилетней. Вот она в школьной форме и гольфах, во взгляде — наивность, но и задор. Но он первый раз видел ее такой в реальной жизни.

— Отчетливее всего я помню, когда пришла туда: ощущение, что впереди — огромная жизнь. А потом, Корд, наступает момент, когда спрашиваешь себя — а что еще особенного может случиться?

— Мам, — сказал Корд. — У тебя еще многое впереди.

— А чего хочешь от жизни ты, дорогой мой? — спросила Шарлотта? — Так, чтобы по-настоящему, очень сильно. Ведь жизнь не бесконечна.

— Хочу быть счастливым, — ответил Корд. Вот он, тот самый момент, когда можно все ей сказать. Ведь она раскрыла перед ним всю свою душу.

Корд откашлялся:

— Мама…

Но вдруг Шарлотта подобрала полы своего платья, собралась с духом и побежала в сторону шато.

— Мама! — закричал Корд.

Водитель выскочил из такси и начал орать, чтобы она остановилась. Корд замер, ошеломленный.

— Мама! — позвал он, но Шарлотта даже не обернулась.

— Ей за это будет тюрьма! — сказал подбежавший таксист. — Замок закрыт для публичного посещения. — Arête! Arête, madame![153]

Корд рванул с места, но Шарлотта уже скинула туфли и неслась вперед со всех ног. Добежав до замка, она заколотила в дверь.

— Я здесь! — кричала она! — C’est moi! [154]

Наконец, Корд нагнал ее, тяжело дыша. Таксист замер в нескольких шагах позади. Корд отодрал руки Шарлотты от двери и опустил их вниз. Огромная массивная дверь была наглухо заперта. Постояв так минуту, Шарлотта вырвалась и побежала обратно в сторону такси. Она совсем свихнулась.

— Ну и пусть! — кричала Шарлотта, кружа по лужайке и раскинув руки, а сверху над ней нависали крутые корявые утесы, и вся она была объята огнем полуденного солнца. — Он мертвый! — кричала она. — А я живая!

Корд не смог удержаться от ухмылки. Значит, она точно была любовницей знаменитого художника. Сейчас все казалось возможным. Даже — взять и сказать свою правду.

— Мама, — позвал он.

Она обернулась.

— Я гей, — сказал Корд. — Джованни — мой любовник… Я люблю его.

Шарлотта не двигалась. Она молча кивнула, не выразив ни удивления, ни радости.

— И тебя я тоже люблю. — Корд подошел к матери и нежно обнял ее.

— Ах, — сказала Шарлотта, прильнув к сыну. — Какая же я счастливая.

3 / Реган

Реган засиделась до самого рассвета: она пила чай и работала, подсушивая на полу крошечные акварели, вклеивая в альбом билетики, странички меню и вырезки из туристических брошюр. Когда наступило раннее утро, она заказала кофейник с кофе и тарелку круассанов с маслом и повидлом. Как бы она ни мечтала оказаться во Франции, чтобы попить настоящего латте, но все же решила остаться в номере и заняться искусством. Она соскучилась по незаметному течению времени, когда можно переносить на бумагу образы, что роятся в голове.



Решив передохнуть и немного размяться, Реган поднялась с пола и открыла шкаф: ей хотелось убедиться, что вещи Мэтта действительно исчезли.

Ее план сработал. Но, перебирая пустые вешалки, она почувствовала страх. Что же она натворила? Реган представила, что скажет дочкам, и ей стало не по себе. Может, она поступила как эгоистка, так страстно желая второго шанса в жизни? Да, несомненно, эгоистка.



В утренней рассылке рекламировались ионотермические детокс-процедуры для похудения, «разработанные французским биохимиком». Их можно было пройти тут, на корабле. После этого, как обещала реклама, «вы вернетесь домой посвежевшей и помолодевшей на восемь-десять лет».

Восемь лет назад у нее уже был годовалый ребенок, и Реган уютно окопалась в своей берлоге, проживая дни согласно длинному, но очень простому списку дел. Ее обязанности состояли в том, чтобы утром покормить свою маленькую семью и чтобы к пяти вечера дом был в таком же порядке, как и в половине седьмого утра, когда Мэтт уходил на работу. В список дел также входили минеты: Реган вычитала в каком-то журнале, что надо удовлетворять мужа, чтобы он оставался тебе верен. Поэтому раз в неделю Реган старательно стягивала с Мэтта боксеры, совершала феллации и проглатывала результат. Когда он засыпал, она уходила в город, прихватив с собой Listerine [155]. А утром готовила кофе, яичницу и даже, прости господи, пекла блины. Она считала себя счастливой.

Но сейчас, оглядываясь на прожитые годы, она не могла не понимать, что все это просто смешно. Ведь если на самом деле она не создавала идеальный дом и идеальную семью, к чему были все эти усилия? Ведь, по зрелом размышлениям, она была винтиком в конвейере — сосала и глотала, терла, скребла, варила и жарила, делала свою часть работы, чтобы… что? Та, более молодая Реган была такой суетливой и глупой.

Реган натянула бледно-розовый халат, продолжая жалеть ту, другую Реган — молодую и нежную. Она вспомнила репетицию свадьбы в ресторане «Элизабет» на Тридцать Четвертой улице, когда Ли прижала ее к стенке в женском туалете, объявив, что Мэтт ей не подходит и что нужно отменить свадьбу. Теперь-то Реган понимала, как права была ее сестра.

Она зашла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Волосы спутаны, стянуты в высокий пучок и пришпилены карандашом ТМ. Кончики пальцев измазаны в краске. На лице разводы. Она становится одинокой матерью. Нужно искать работу и другой дом, где жить.

Раздвинув двери, она вышла на балкон. Глядя на Марсельский порт, на какую-то короткую секунду Реган вдруг почувствовала, что в ней обитает женщина, которой она и мечтала стать.

4 / Ли

Вечером у нее началось кровотечение. Отправив по электронной почте файлы для Франсин, Ли зашла в ванную переодеться и увидела алые пятна на белье. Свернувшись калачиком в кровати, Ли принялась истово молиться, слишком поздно осознав, что ничего в жизни она так не хочет, как этого ребенка. Пожалуйста, ну, пожалуйста, не оставляй меня, — просила она. — Пожалуйста. Я изменюсь.

Боль накатывала, и крови становилось все больше. Ли перепугалась и попыталась набрать Реган, а потом Корду. Когда ни один из них не ответил, она вызвала в номер врача, и тот подтвердил, что у нее случился выкидыш. Он дал ей обезболивающие таблетки, одну таблетку снотворного и сказал, что худшее позади. Еще он прибавил, что можно обратиться в медицинский центр на корабле, но Ли ответила, что уж лучше она полежит и выплачется. Когда врач ушел, Ли поменяла простыни. Таблетки она принимать не стала, полагая, что заслужила помучиться в наказание за свои глупые страхи и эгоизм. Потом боль утихла, и она уснула.

Проснувшись, Ли обнаружила голосовое сообщение от Джейсона, что уже само по себе было невероятно. Он был краток и довольно снисходителен, учитывая тот факт, что она совершила акт мошенничества. Ли даже представляла, как он сонно трет глаза, наговаривая сообщение: «Ли, это я. Послушай, в полицию я обращаться не стану. Но я несколько напуган и волнуюсь за тебя. Что еще за билеты на самолет? Почему я оплатил европейский круиз за тебя и еще каких-то трех твоих друзей? Ли, я заблокирую карту. Но я не злюсь на тебя — ты ведь придумаешь, как вернуть мне эти деньги. И, если честно, я очень за тебя волнуюсь. Я хочу, чтобы ты знала… В общем, эта карта больше не активна».

Так, одна за другой, перед ней захлопывались все двери. Сначала ушел Джейсон, потом ее карьера свелась к совсем уж печальным вариантам. И, наконец, с грохотом захлопнулась дверь в ту жизнь, где она могла бы стать матерью.

Ли всегда старалась оградить свою семью от страданий. И покупка круизного пакета на деньги Джейсона стала ее последней попыткой ухватиться за соломинку, она теперь понимала это. Ведь даже она, которая умела все разруливать, не была способна оградить свою мать от старости или спасти брак Реган. Да и сама она уже не сможет поменяться, чтобы родить ребенка или стать актрисой. Она старалась как могла, правда. Но не спасли ни эти тысячи долларов, ни экскурсии, ни праздники на корабле.

И, так же как ее отец, она вдруг поняла, что из всего этого есть только один выход. Это же так просто. Ли и прежде подумывала о самоубийстве — чтобы уплыть в мир фантазий, где всему наступает конец. Но каждый раз находила в себе силы передумать. А теперь ей было необходимо уйти.

Когда Ли красилась, у нее дрожали руки. Почему-то ей было важно выглядеть по первому разряду в последний день своей жизни. Ведь как-никак она же куколка. Ли надела облегающее платье в золотистых пайетках и положила руки на свой опустошенный живот.

Выйдя на балкон, она увидела море. И, так же как в детстве, когда она верила, что станет знаменитой, Ли посмотрела на сияющее звездами небо. Но из всего списка желаний у нее было только одно — чтобы эта боль от вечного неисполнения желаний, вечная боль, которая не отпускает, пока ты живешь, закончилась.

5 / Шарлотта

В вечернем листке «Сплендидо» было заявлено шоу талантов. Шарлотте показалось странным, что никто не связался с ней на предмет ее эссе, но на сайте конкурса, как она только что убедилась, черным по белому было написано: В последний вечер незабываемого круиза победитель конкурса «Путешествуй по миру» выступит со своим эссе на конкурсе талантов!

Шарлотта боялась возвращения в Саванну. Ей больше не хотелось самой заниматься стиркой, самой резать сыр, самой наполнять бокал шардоне. На корабле живешь как в коконе, где четыре тысячи людей имеют негласную договоренность — забыть о том, что все они могут пойти ко дну. Здесь не надо бегать за покупками, и тебе не грозят дурные вести, требующие от тебя каких-то действий. Ты просыпаешься каждое утро счастливой и наблюдаешь с балкона смену пейзажа. Шарлотта будет скучать по реву корабельного гудка, когда звенят, смыкаясь, бокалы шампанского и «Марвелозо» отплывает от берега.

Печально, но это путешествие только увеличило пропасть между Шарлоттой и ее детьми. Ужиная в своей каюте, она даже не знала, где они сейчас находятся. Она ожидала, что телефон будет разрываться от звонков, но никто не беспокоился, как она тут. Впрочем, в этом есть и свои плюсы — возможно, они не придут на шоу талантов. Шарлотта увидится с ними только утром, когда все уже закончится, и вместе они отправятся на последнюю экскурсию по Барселоне, прежде чем разлететься кто куда, каждый к своей жизни.

Закулисное помещение «Театро Фабулосо» оказалось гораздо меньше, чем она себе представляла. Одна стена была забита вешалками с театральными костюмами: взгляд Шарлотты скользнул по экстравагантным платьям со встроченными полосками из кожи, по черным прозрачным рубашкам… Надо же, из какой тесноты выпархивает на сцену волшебство! Шарлотта даже чувствовала застоявшийся запах распаренных тел возвращающихся сюда со сцены танцоров. Попросив у кого-то из ассистентов лак для волос и встав перед круглым зеркалом с подсветкой, она попшикала на свою прическу и зафиксировала пальцами локоны.

Подошел Брайсон с планшетом.

— Вы к нам на шоу талантов? — поинтересовался он.

— Разумеется, — ответила Шарлотта.

— Поставьте тут свое имя, — попросил он.

Шарлотта была обескуражена: Брайсон определенно не в курсе, что она — победитель конкурса «Путешествуй по миру». Шарлотта и прийти в себя не успела, как Брайсон забрал у нее планшет и подошел к другой женщине, гораздо старше самой Шарлотты.

— Я пою, — доложила женщина. — У меня приготовлено попурри из «Парней и куколок» и «Карусели»[156].

— Потрясающе, — сказал Брайсон.

После выступления восьми пассажиров, наделенных талантом, или уж скорее, по мнению Шарлотты, пребывающих в подобной иллюзии, на сцену вышел Брайсон и отпустил пару неуклюжих шуточек по поводу корабельных клозетов, слишком маленьких для мужчин с большим «достоинством». Шарлотта вздохнула и освежила помаду на губах. Сердце ее забилось, и она нервно откашлялась, когда Брайсон объявил:

— И, наконец, поприветствуем Шарлотту Перкинс, которая прочитает нам эссе под названием… — тут он заглянул в свой планшет, — под названием «Художник и я»!

Брайсон обернулся к Шарлотте, жестом приглашая ее выйти на сцену. Она растерянно заморгала.

— Идите же. — Молодая ассистентка легонько подтолкнула ее в спину.

— Но ведь я — победитель конкурса, — сказала Шарлотта. — Почему он не упомянул об этом!

— Прошу вас, не тяните, — сказала ассистентка.

— Шарлотта Перкинс! — еще раз объявил Брайсон. Ослепляющий свет софита выхватил фигурку Шарлотты в глубине сцены.

— Но ведь я — победитель, — повторила Шарлотта.

— Конечно, победитель, самый что ни на есть настоящий. — Ассистентка разговаривала с ней как с полоумной.

— Я никакой не маразматик, — сказала Шарлотта.

Тогда женщина взяла Шарлотту за руку и вывела ее на авансцену.

— А вот и она! — провозгласил Брайсон.

— А кто выиграл конкурс? — спросила Шарлотта.

Брайсон хмыкнул и сказал:

— Добро пожаловать на сцену!

— Я имею в виду конкурс «Путешествуй по миру», — сказала Шарлотта. — Ведь это я его выиграла.

— Как остроумно! — воскликнул Брайсон, обращаясь к публике, а потом наклонился к Шарлотте и прошипел:

— Конкурс аннулировали. Понятно? Никто ничего не выиграл. Прошу вас, читайте уже свое эссе.

Приобняв ее, он улыбнулся на публику. Мысли Шарлотты начали путаться. Если она не выиграла конкурс, то каким образом попала на корабль? Может, ей все почудилось? Неужели здравствуй, маразм?

— Готовы? — спросил Брайсон.

Шарлотта развернула распечатку. Свет прожекторов горячил кожу. Она покраснела и совсем растерялась. Во время написания эссе она думала, что делится историей большой любви, любви исторической, которая возносила ее красоту и особенность. Но с того вечера, когда она словно в горячке стучала по клавишам, что-то в ней поменялось. Теперь вся эта писанина казалась ей пошлой и недостойной. Обычная грустная история соблазнения юной девушки. Она-то радовалась, чувствуя себя избранной, предметом восхищения. Но художник просто попользовался ею, а она позволила ему проделать это с собой.

Как-то Шарлотта читала книгу о жене великого художника, в которой писательница объясняла, что героиня устояла в жизни только потому, что не стала ассоциировать себя с портретами, которые он рисовал с нее. Если женщина становится такой, какой ее воображают, она обречена на гибель. Ведь стоит мужчине потерять к ней интерес, она как будто перестает существовать. И теперь Шарлотта собиралась с силами, чтобы заговорить, чтобы пережить своего знаменитого художника, который уже давно умер.

Тишина в театре была сокрушительной.

— Я… — попробовала сказать Шарлотта. Она закрыла глаза и представила себе недовольное лицо Луизы, услышала ее слова: Какое разочарование.

— Я… — Шарлотта открыла глаза. — Когда-то я думала, что любима. — Она в задумчивости кусала губы. — Но любовь… — Она словно забыла про смятые в руках страницы. — Любовь — не про то, когда ты чего-то ждешь. Чтобы кто-то преподнес тебе ее… Это…

По залу прокатился гул недовольства. И смущение Шарлотты перековалось в гнев, пламя которого раздувалось все сильнее. Ей вдруг стало все равно, что думают о ней те или эти. К черту маму, к черту стыдливость. Она гордо подняла подбородок и прокричала в зал:

— Я хочу вам рассказать про своего первого любовника!

Тут все сразу притихли, даже Брайсон впечатлился.

— Просто сидите и слушайте, — сказала Шарлотта. — И вы все узнаете.

В зале воцарилась полная тишина, и Шарлотта начала читать:

— Когда я оказалась в его замке, я тогда была красивой девушкой. Он был похож на гнома, но в хорошем смысле этого слова. Трудно объяснить, но я все же попробую.

Она держала зал в напряжении на протяжении всей истории. И, наконец, торжественно произнесла:

— И я абсолютно точно могу сказать, что обнаженная на кушетке — это и есть moi.

От шквала аплодисментов заложило уши. Шарлотта была вне себя от счастья. Она представляла, как гордится ею Минни. Шарлотта кивками отвечала на обожание публики, она купалась в аплодисментах. Сложив листки со своим очерком, она опустила руку.

Вдруг всеобщее ликование было прервано криком:

— Человек за бортом!

— Это женщина! — завизжал кто-то другой. — О боже!

Брайсон выбежал к зрителям, оттесняя Шарлотту в сторону:

— Спокойно! Всех попрошу соблюдать спокойствие!

Распихивая друг друга, зрители проталкивались к выходу.

— Конец, — сказала в микрофон Шарлотта.

Брайсон утащил ее со сцены, и Шарлотта растворилась в толпе. Но пока другие глазели с пляжной палубы на творившееся непотребство, Шарлотта вернулась к себе в каюту, где ее ждала заполненная от руки открытка:


Я заканчиваю в половине одиннадцатого и почту за честь, если вы согласитесь прогуляться со мной. Ниже — номер моего сотового.
Ваш ПАРОС.


Шарлота молча присела. Она не представляла, где ее сотовый — то ли в фальшивой сумочке от Gucci, то ли в вечернем клатче, поэтому сняла трубку стационарного телефона и набрала номер. Хватит ждать с доставкой на дом всех прелестей этой жизни. Сегодня был ее день, и она была более чем готова соблазнить красивого во всех отношениях мужчину.

Часть 12

Барселона, Испания

1 / Шарлотта

Как и присоветовала Минни, Шарлотта встретила Пароса в ночной рубашке. Когда она распахнула перед ним дверь, глаза его расширились от удивления.

— О, Шарлотта, — сказал он.

— Привет.

— Как вы прекрасны, — сказал он.

— Благодарю. Не желаете ли войти?

— Да, конечно, — сказал Парос.

Шарлотта задернула занавески, выдернула из розетки телефонный шнур и настроила радио на мелодичный джаз.

— Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью, — сказала она, становясь все смелее и смелее. Что это за наглая штучка? Это же Шарлотта, да!

— Почту за честь, — сказал Парос и приглушил свет. — Прилягте.

— Ой, — сказала Шарлотта, охотно выполнив его распоряжение. — Мы не слишком быстро продвигаемся?

— Ваши желания совпадают с моими, — ответил Парос.

— Слишком большой был перерыв… — Шарлотта вдруг занервничала.

— И у меня тоже, — сказал Парос.

— Так зачем тогда откладывать? — сказала Шарлотта.

— Совершенно незачем, — сказал Парос.

— Тогда приступим, — сказала Шарлотта.

Он прилег рядом и покрыл поцелуями ее лицо, губы, шею.

— Ты вся — благоухание, — сказал Парос. Это было как в сказке. Вся благоухание?

Он прокладывал дорожку поцелуев к ее грудной клетке, к ее впалому животу и бедрам. Губы его были горячи, и каждый поцелуй расходился по телу словно разряд тока.

— Боже, — сказала Шарлотта.

Он поднял на нее глаза.

— Нет? — спросил он.

— Да, — сказала Шарлотта. И тогда он прикоснулся ртом к ее самому сокровенному месту. Это были страх и восторг одновременно, когда ее плоть затрепетала, как это случилось с ней не более одного-двух раз в жизни, и этот трепет нарастал, набирая силу.

— О боже, — вздохнула Шарлотта. Мозг ее отключился.

Мощная волна прокатилась по ней, и сердце словно взорвалось. Достигнув пика, она вдруг поняла, что все те тычки художника были ничто по сравнению с этим. Как и возня Уинстона не имела к ней никакого отношения. Эти мужчины были всего лишь пометками на полях страниц ее жизни. А то, что изверглось из самой ее сути, то самое, чего она так ждала и заслужила по праву — да! Именно! — это и было началом любовной истории Шарлотты.

2 / Корд

Под лампами искусственного света, в корабельной больнице, Корд сидел возле своей старшей сестры, которая не умерла. Всю ночь Корд и Реган по очереди дежурили возле находящейся в полузабытьи Ли.

— Я так и не дозвонилась до мамы, — сказала Реган. — Пойду схожу за ней?

— Пожалуй, — ответил Корд.

— Хорошо. — Встав со стула, Реган потянулась. Она кинула короткий взгляд на его телефон, лежащий на столике. — У тебя тут, кстати, куча сообщений, — сказала она.

— И ни одного от Джованни? — спросил Корд.

Реган пролистала сообщения.

— Нет, — ответила она, наконец.

— Тогда какая разница, — сказал Корд.

— Мне очень жаль, — сказала Реган. Корд неопределенно повел плечами. — Может, еще не поздно.

— Может быть, — эхом откликнулся Корд.

— Может, я перееду с детьми к тебе в Нью-Йорк, — сказала Реган. Корд поднял на нее глаза. — Шучу, — сказала Реган. — Но мне кажется, было бы неплохо уехать из Саванны, как думаешь?

— Я уже представляю тебя рядом, Рэй-Рэй. — Корд непроизвольно улыбнулся. Он посмотрел на Ли. Ее закрытые глаза были обрамлены накладными ресницами, губы — обескровлены. — Ведь на самом деле она совсем другая — сказал он. — Что же сотворил с ней этот чертов Голливуд? Кто эта женщина? Помнишь, как она записывала стихи в тетрадь на пружинках?

— Когда мы были маленькие, я преклонялась перед ней.

— Да, она так нас опекала.

— А потом взяла и уехала, — сказала Реган.

Корд выдохнул.

— Ей можно было.

— А потом и ты уехал. — Реган заморгала, чтобы не разреветься. — Но не могли же мы все хором бросить маму.

— О, Реган, — вздохнул Корд. — Прости.

— Передо мной-то что извиняться, — сказала Реган. — Да и давно это было.

— Согласен. — Корд закрыл глаза, продолжая думать о Джованни. — Я отойду на минутку, — сказал он.

— Конечно.

Корд вышел в коридор и пролистал сообщения. Нью-Йоркская биржа начала свою работу. Сегодня «Третий глаз» выходит на рынок со своими IPO. Самое последнее сообщение было от Уайатта: Ё-мое, акции «Третьего глаза» уже поднялись с $10 до $35! ТЫ БОГАЧ.

Корд должен был бы сейчас обрадоваться, но чувствовал одну лишь усталость. Он набрал Джованни. Где тот находится в эту минуту? Он представил Джованни на чердачной крыше, где имелся запасной выход на случай пожара (или, может, теперь это только его, Корда, чердак?) — вот он сидит, теребя свои черные волосы, и читает взятую в библиотеке книгу. Боль потери неприятно отозвалась в сердце. Он знал, что Джованни не снимет трубку, но он снял.

— Алло?

У Корда свело живот спазмом.

— Джованни. Джованни. Я так переживаю.

— Я знаю, знаю, что ты переживаешь, Корд. Но все кончено. И не звони больше.

— Но я виноват, — сказал Корд. — И прошу прощения.

— До свидания. — И Джованни положил трубку.

Стоя в этом стерильном коридоре, Корд вдруг снова почувствовал себя ребенком, загнанным в капкан наихудшего из всех дней своей жизни. Уинстон привел его тогда на задний двор, чтобы «покидать мячик» — у отца вообще были слишком примитивные представления о том, как вырастить из сына настоящего мужчину.

Корд никак не мог поймать мяч, а Уинстон раздражался все сильнее. Как понимал сейчас Корд, был ранний вечер, и отцу не терпелось уже приложиться к бутылке и допиться постепенно до свинского состояния. Но тогда Корду казалось, что отец требует от него невозможного, как бы его сын ни старался.

У Корда не получалось поймать мяч.

И вместо того, чтобы ослабить подачи, отец закручивал мяч еще сильнее. Корд знал, что отец любит его — по крайней мере старается. И он не был плохим человеком. Корд еще не знал тогда, не мог знать, что ему хочется целовать и любить мужчин, а не женщин. Он только знал, что неудачник. Мяч все время пролетал мимо, и Корду приходилось бежать и выковыривать его из кустов азалии.

Он и сейчас чувствовал, как горит его лицо, как кровят царапины на руках и как он стеснялся нагнуться, потому что с него сползали шорты. Он тогда подобрал мяч и кинул его обратно Уинстону. Он помнит, как тот оскалился и, размахнувшись, швырнул мяч в Корда.

Мяч попал ему в лицо, и тогда в Корде что-то сломалось. Он более не мог пребывать в теле сломленного ребенка. Он взлетел ввысь, наблюдая, как несчастный мальчик упал, приложив руку к носу. Корд ничего не чувствовал, когда безучастный отец подошел к своему сыну. Уинстон подобрал мяч, лежавший неподалеку, тихо сказал: «Девчонка», — и ушел в дом. Корд продолжал смотреть на лежащего на лужайке мальчика.

И тогда он сказал ему: Поднимайся. Ты справишься.

Сейчас Корд тяжело задышал, пронзенный болью детских воспоминаний, которые все были о страхе и о стыде. Но он справится с этим. Он сильный, трезвый, и он не один. Весь дрожа, мальчик поднялся на ноги. Корд снова набрал Джованни, сердце молотом бухало в груди.

— Алло? — сказал Джованни.

— Ты не прав насчет меня, — сказал Корд.

— Дорогой…

— Я ей рассказал про нас. И я завоюю тебя обратно — навсегда. Это навсегда, Джио. Ты позволишь мне эту последнюю попытку?

Наступила долгая пауза. Весь мир замер в ожидании. Наконец Джованни заговорил, и в голосе его чувствовались пережитый страх и любовь.

— Черт бы тебя побрал, — сказал он. — Черт бы тебя побрал.

Джио словно обращался к внутреннему голосу Корда, который становился все тише и тише, удаляясь.

Внутри Корда юный мальчишка победно вскинул кулаки.

3 / Реган

Увидев, что пропустила звонок от Ли, Реган почуяла неладное. Ли не оставила никаких сообщений и не снимала трубку, а материнство научило Реган доверять собственной интуиции. Она прибежала к каюте сестры и забарабанила в дверь. Та была заперта изнутри, и Реган вызвала охранников. Прошло двадцать мучительных минут, прежде чем один из них принес наконец ключ.

Когда Реган попала в комнату, Ли уже стояла на краю балкона, рыдая и бессвязно бормоча, готовая спрыгнуть. Растерянный охранник вызвал подкрепление. На нижней палубе столпился народ.

— Ли… — Реган раздвинула двери, стараясь говорить спокойно.

— Не прикасайся ко мне! — прокричала Ли, и сейчас она была похожа на зверя, загнанного в угол. — Оставь меня! Не прикасайся!

— Это же я, — сказала Реган. — Я люблю тебя. Пожалуйста.

— Ты не понимаешь, — сказала Ли. — Рэй-Рэй, я — как он. Я больше не могу, не могу.

— О ком ты говоришь? — Реган старалась услышать Ли, увидеть в этой женщине, готовой прыгнуть в море (или, что еще хуже, разбиться насмерть, упав на одну из нижних палуб), ту Ли, которую она когда-то знала.

— Я об отце. Я как отец, и я больше не могу. Это невыносимо.

— Об отце? Ты совершенно на него не похожа, Ли.

— Он покончил жизнь самоубийством, — сказала Ли. — Хотя я не должна была говорить об этом.

Реган оторопело выдохнула. Вдруг все сложилось — все загадки, связанные со смертью Уинстона и почему Шарлотта запретила им обсуждать это, и почему Ли улетела в Калифорнию…

— Все хорошо, — сказала Реган. — Ты не такая, как отец. Вернись.

Ли обернулась. Ее бледное прекрасное лицо было искажено мукой.

— Я держу тебя, — сказала Реган и протянула руку.

4 / Ли

Когда Ли была маленькой, она знала, чем занять себя, если Шарлотта уходила играть в теннис или занималась готовкой на кухне. Ли слушала музыкальный парад «Топ-40 с Кейси Кейсемом»[157]. Либо же она разыгрывала по телефону друзей и незнакомцев. Если Уинстон был дома, втроем на заднем дворе они играли в семью пещерного человека, гуляли по городу, покупали пиццу, мороженое и конфеты Jolly Rancher. Время растягивалось до бесконечности, и вечера все длились и длились, пока не наступала звездная ночь. Ли помнит кваканье лягушек и стрекот цикад. Запах еловых иголок и болотистой земли. Стук льда, падающего в хрустальный стакан Уинстона, и его голос как раскаленный нож.

После его смерти — маленький дом, в котором всегда звенит заразительный смех, ящики, забитые лапшой быстрого приготовления, попкорн из микроволновки. Вот Шарлотта устало валится на ротанговую кушетку: она целый день показывала недвижимость потенциальным покупателям, и с ней обращались как с грязью. Реган приносила ей прохладительные напитки, а Корд ложился поперек кушетки, слушая рассказы матери. Ли то впархивала, то выпархивала из комнаты с накрученным на руку телефонным шнуром. Она вечно куда-то собиралась, красила губы блеском, который пах аптекой.

Ли воспринимала их всех как данность, даже не понимая, как сильно в них нуждается. Она уехала при первой же возможности, считая их всех обузой.

И она хотела умереть. На телефоне кого-то из пассажиров оказалась камера с высоким разрешением, и он снял видео, как она стоит на краю балкона. Этот фильм о попытке самоубийства сделал ее звездой. Видео залили на YouTube, и у него были миллионные просмотры. Благодаря чему Франсин удалось подписать договор на участие в реалити-шоу еще до того, как Ли покинула Барселону.

А ведь именно об этом, будучи ребенком, она и мечтала длинными летними днями: о громкой славе, о вспышках фотокамер, когда она выходит из своего голливудского дома, о портретах на обложках журналов и, наконец, о больших ролях в кино, которые ей и стали предлагать через несколько месяцев после ее дебюта в реалити-шоу под названием «Один из вас полюбит меня».

В том видео Ли стоит на краю балкона огромного круизного лайнера: над ней простерлось испанское небо, а внизу истерят пассажиры. Шикарная, незабвенная, босоногая Ли в золотистом платье. Охваченная отчаяньем, которое позднее диагностируют как пуэрперальный психоз[158]. Ее волосы бьются на ветру, тушь размазана по лицу. Она стоит и вопит что есть силы: «Я просто хотела, чтобы хоть кто-то из вас любил меня!»

5 / Шарлотта

Музей, расположенный в готическом квартале Барселоны, притулился в старинном дворике-патио.

— Нужно занять очередь, — сказал Парос.

Как и обещано, он поджидал ее тут. На нем была фермерская одежда, но это ничего. Если их роман продолжится, они поедут в «Хилтон-Хед», и там Шарлотта поведет его на шопинг. Парос будет выглядеть просто шикарно в лоферах и в штанах от Vineyard Vines [159] в мелкий рисунок с розовыми китами.

Шарлотта с детьми пробыли в Барселоне три недели, сняв квартиру через Airbnb [160], дожидаясь, когда врачи разрешат Ли лететь. Шарлотта с Паросом попрощались с отплытием «Марвелозо» и снова воссоединились, когда корабль вернулся в Барселону.

— Тебя не уволят за шашни с бывшей пассажиркой? — кокетливо спросила Шарлотта.

— В глубине души я этого даже хочу, — ответил Парос.

Шарлотта прижала руку к груди. Неужели их желания совпадают?

Парос поцеловал ее в лоб. Они встали в конец очереди, что тянулась змейкой до самого входа в музей. Шарлотта подумала про себя, что его поцелуй был весьма галантен. И еще ей нравился его серебряный зажим для банкнот. Уинстон, например, вечно трясся над каждой бумажкой в своем портмоне.

Голые кирпичные стены музея создавали впечатление, будто они попали в бункер. С помощью путеводителя и двух экскурсоводов Шарлотта наконец нашла «Обнаженную на кушетке». Она замерла перед произведением искусства, на которое вдохновила художника. В картине, написанной в пурпурно-красных тонах, казалось, пульсировала сама жизнь. Лицо женщины оставалось в тени, а центром композиции являлась ее грудь. У Шарлотты и впрямь была шикарная грудь. Но эта женщина была вся открыта, словно предлагая себя миру — чтобы ею наслаждались, смаковали, поглощали.

— Это и в самом деле ты? — спросил Парос.

Она удивленно повернулась к нему.

— Я слышал о твоем эссе, — сказал Парос. — Мой товарищ Йонас работает в баре при театре, и он слушал тебя в тот вечер. Говорит, тебя приняли как звезду.

Шарлотта покраснела и снова взглянула на картину.

— Да, полагаю, это я, — сказала она. — Та, которой была когда-то.

Ей было жаль девушку, с которой писали эту картину, и вместе с сожалением о себе прежней она была рада, что прошла такой большой путь — вырастила детей, привезла их в Европу и встретила возлюбленного, вместе с которым может насладиться Барселоной. Когда художник поступил так с ней, она еще не была настоящей женщиной. Она стала ею только теперь.

Какое-то время они ходили, осматривая картины, а потом Парос притянул Шарлотту к себе. Она чувствовала его всего — от ног до макушки. Какое счастье, что она нашла его и позволила себе, чтобы и он нашел ее.

— Так не хочется расставаться, — сказал Парос, касаясь губами ее волос.

Шарлотта промолчала. Что она могла ответить на это? Предложить ему — Давай поженимся? Но ей уже не шестнадцать, и она знала, что брак ничего не решает. Сказать ему — Давай переедем в Грецию? Или в Саванну? В Париж? Это было бы слишком импульсивно, несмотря на его искусное владение языком.

— Поцелуй меня, — сказала Шарлотта.

И он так и сделал.



Они присоединились к детям и внучкам Шарлотты в «Дульчерия-де-ла-Кольмена» — преуютной кондитерской, что на площади Анхель. Конфеты в витринах сверкали как драгоценные украшения. На вывеске золотой филигранью были выведены слова Bombonería [161] (нет вкуснее слова на свете) и Pastelería [162]. Внутри на прилавке она высмотрела что-то вкусное под названием turrón [163].

— Это нуга, — тихо объяснил Парос. От него приятно пахло лаймовым парфюмом. — Говорят, ее вкушали еще атлеты Древнего Рима.

Она повернулась и спросила:

— А какую из них выбрать?

— О, нуга бывает твердая, мягкая, с марконским миндалем, яичным желтком и карамелью.

Пока Парос объяснял, Шарлотта увидела поднос с пирожными, посыпанными сахарной пудрой, а между ними примостилась крошечная табличка.

— Buñuelo, — прочитала Шарлотта.

— Это пончик, — сказал Парос.

Шарлотта просто тыкала пальчиком, а Парос заказывал. Не успела Шарлотта опомниться, как уже оказалась на площади, с полным пакетом сладостей в руках. В ближайшем уличном кафе все заказали по крошечной чашке кофе.

— Счастливая семья. — Отступив назад, прыткий фотограф навел на них камеру поляроид. — Улыбайтесь, счастливая семья! — сказал он. Шарлотта уже представляла себе эту картину маслом: ослабшая Ли, которой предстояло снова расстаться с ними; ошарашенный и преисполненный надежд Корд; Реган, еще только примеряющая на себя роль одинокой матери, и рядом с ней ее две дочери, которые целый день провели в волшебном парке Гуэль[164].

Когда все они были детьми, Шарлотта была слишком занята собственными страданиями, зарабатыванием денег, карпулингом… Она ругалась, если дети забирались к ней в постель, чтобы почитать рядом книжку, упершись пятками в ее ноги. Она покупала замороженную пиццу, коробками — макароны, а еще сыр, фрукты, молоко и пончики Энтенманн. Дети сметали все, оставляя ей одни лишь крошки.

Скоро они снова покинут ее, это факт, и она окажется одна в Саванне вместе со своим шардоне и кошкой. Но вспыхнула камера, и вся семья сгрудилась вокруг Шарлотты. Да, они уже были потрепаны жизнью, далеко не идеальны и скоро разъедутся кто куда. Но они ведь побыли вместе, и для нее это было более чем достаточно.

Шарлотта открыла картонную коробку. Вечернее барселонское солнце уже отбрасывало на площадь длинные тени. В воздухе витал запах карамели с металлическим привкусом фонтана, дно которого было усеяно монетками. Дети потянулись к коробке.

Когда от всего содержимого остался один лишь горячий сладкий пончик, Шарлотта взяла его и надкусила.

Эпилог / 2018

Налив в бокал для шампанского минералку с газом, Ли задержалась в материнской гостиной. Над камином висел их семейный портрет, написанный маслом. Вот Ли, тут ей шесть лет, в ее ослепительной улыбке притаился страх. Ли и сейчас ощущает присутствие за кадром отца, что настраивает свой фотоаппарат. Она слышит визгливый, нервный смех матери. Соленый воздух острова Хилтон Хед тяжел и влажен. Ее руку крепко обвили пальчики Реган. Сама Ли приобняла брата и чувствует сквозь футболку поло, какая горячая у него спина.

Наверное, Ли с отцом были и впрямь похожи: оба тревожные, склонные к меланхолии, и обоим требовалось лекарство, чтобы восполнить природный недостаток каких-то элементов в мозгу. Но был один поступок, который отличал их. Состоящий из какой-то доли секунды в череде мгновений, из которых складывается жизнь.

Три года назад, стоя на балконе над морем, Ли понимала, что больше не выдержит. У нее не было выбора, и она хотела спрыгнуть вниз. Внизу бурлили и пенились волны, обещая конец всем мучениям. Она набрала в легкие воздух и раскинула руки.

И вдруг она услышала за спиной голос Реган. Словно во сне, Ли обернулась и увидела свою младшую сестру: ее шелковое платье надувалось от ветра, взгляд — спокойный, открытый и мягкий. И она протягивала к Ли свои руки.

В последний для себя день Уинстон пошел вслед за туманом. Ли понимала это и с тоской глядела на океан.

— Я держу тебя, — сказала Реган.

Вопреки пропасти, что манила. Вопреки желанию освободиться. Посиневшее отцовское лицо. Запах океана и земляничного шампуня. Голос Реган шепчет, что ее любят. Рука сестры гладит ее волосы.

Благодарности

Сидя в маленьком закутке, в пижаме, печатая страницы этой книги, как не почувствовать себя одинокой, даже если ты интроверт. Поэтому я так благодарна своему кругу знакомых — женщинам-матерям, писателям и друзьям. Это Бет Хауеллз, Терра Линч, Сьюзан Чопра, Джейми Перкинс, Амелия Каналли, Дебби Вольфинсон, Стейси Гарднер, Биз Рамберг, Дженни Маунс, Тина Донаху, Кэролайн и Адам Уилсон, Мойра и Стефан Фарис, Лиз и Энди Гершофф, Даг Дорст, Оуэн Эгертон, Мэри Хелен Спехт, Далия Азим, лига грудного вскармливания, общество «Первая Книга Ребенка», канал «Библейские Чтения по Средам», Маша Гамильтон, Эндрю Шон Грир, Кристина Бейкер Клайн, Джейн Грин, Вендела Вида, Томас Ривейра, Лиа Стюарт, Жардин Либэр, Эллисон Линн, Лори и Дрю Дункан, Паула Дисброу, Эмили Ховланд, Эрин и Тим Кинард, Дженни и Шон Харт, Бен и Фрэнси Тисдел.

Важная оговорка: Шарлотта Перкинс — совершенно выдуманный персонаж, и я вовсе не списывала его с моей прекрасной матери Мэри Энн Уэстли, которая проживает в Саванне и пользуется гольф-мобилем. (Так же как и Парос не имеет никакого отношения к ее молодому красивому супругу Питеру Уэстли.) Спасибо моей собственной семье, а также семьям Уэстли, Маккей, Беннингсон, Мекель, Шабер, Уорд и Тоун — за то, что всегда так благосклонны к моим замыслам.

Отдельное спасибо самозабвенным путешественникам Хезер и Расселу Корт (единственная известная мне пара, чье первое свидание состоялось во время катания на верблюдах в Египте… О, я при этом присутствовала), у которых наша семья гостила в Афинах, и мы с нетерпением ждем нового приглашения.

Мишель Тесслер — потрясающий литературный агент и мой добрый друг. Спасибо тебе за восемнадцать лет (да-да, я посчитала!) поддержки, за мудрые советы и безумные приключения, безмерные мечты, за стейки с картошкой фри и гостеприимство, оказанное тобой во время моего пребывания на острове Кауаи[165]. Интересно, что мы еще такого придумаем?

Мне казалось, что «Семейный круиз» напишется легко. Но я ошиблась. Не знаю, что бы я делала без Кары Чезаре, которая проживала со мной каждую страницу и каждый описанный мной день на борту корабля. Дорогая Кара, ты помогала мне разрабатывать сюжет и характеры героев, чтобы я смогла отдаться этой работе всей душой. Я благодарна тебе за редакторские подсказки, за наши чаепития в «Плазе», да и вообще за дружбу. Для меня большая честь общаться с лучшими профессионалами на этом поприще, такими как Джина Чентрелло, Ким Ховей, Кара Уэлш, Бенджамин Дрейер, Дженифер Херши и Джесс Шуман.

Какое счастье быть замужем за человеком, который на вопрос: «А что, если я заберу наши последние сбережения и отправлюсь с мальчишками в средиземноморской вояж, чтобы собрать материал для книги?» отвечает — «Конечно». Я люблю тебя, Тип Мекель, и хотя ты говоришь, что скорей застрелишься, чем поедешь в круиз, я продолжу тебя уговаривать. И еще: WAM — это блестяще, THM — умно́, SJM — неистово, а NRM[166] — о-го-го с каким характером.