– Она была моей женой. Моей. И мне плевать, сколько глупых книг ты прочитала. Мне на хрен не сдалось ничего преодолевать.

Джой хочет ответить, но не может подобрать слова. Кажется, она из последних сил сдерживается, чтобы не заплакать.

– Айзек, я просто хотела…

– Помочь? – почти взвизгивает он. – Я. Не. Хочу. Твоей. Помощи.

По комнате разливается звенящая тишина. Джой молчит. Сидящее в шкафу существо – и то замирает. Джой шмыгает носом, утирает глаза и направляется к выходу. У самой двери она останавливается и поворачивается к Айзеку.

– Хватит притворяться, будто реального мира не существует, – говорит она. – От этого страдаешь не только ты.

Джой уходит, сбегает вниз по лестнице, растворяясь в гулком эхе тяжелых шагов. Айзек закрывает глаза и, качая головой, прислоняется к шкафу. Он слышит, как хлопает входная дверь, как впечатываются в тротуар ее каблуки – все дальше и дальше, все тише и тише. Не открывая глаз, Айзек подходит к кровати и тяжело опускается на нее. Он роняет голову на руки и уже собирается разрыдаться, но его отвлекает скрип дверной петли. Он поднимает глаза и видит, что из открытого шкафа за ним наблюдает Эгг.

– Все слышал? – спрашивает Айзек.

Конечно, Эгг все слышал. Он качает головой – и вместе с ней раскачивается все его тело. Потом он пытается скрестить руки на груди – они переплетаются друг с другом снова и снова, словно пара змей с картины Босха. Маленькое личико Эгга напряжено. Его губы с вечно опущенными уголками поджаты, а большие глаза старательно прищурены, будто он пытается состроить не совсем свойственное себе выражение лица. Выражение разочарования.

– Блу бла, – осуждающе говорит он.

– Знаю, – отвечает Айзек, тоже качая головой. – Я сорвался. Позвоню ей и попрошу прощения.

Эгг наклоняется вперед и чуть сильнее приоткрывает глаза, как бы направляя его: «И?»

– И прости, что запер тебя в шкафу, – добавляет Айзек. – Но я, вообще-то, пытался тебя защитить. Мог бы и спасибо сказать.

– Басиба, – выдает Эгг с таким выражением лица, будто возмущенно вскидывает свои несуществующие брови.

– Отлично, – вздыхает Айзек. – Решил встать в позу?

Эгг выглядит крайне довольным собой. Айзека захлестывает чувство вины. Он снова опускает голову на руки и начинает поскуливать, представляя, как раболепно будет вымаливать у Джой прощение. И вдруг он что-то чувствует. Маленькая трехпалая ручка взъерошивает волосы на его затылке – так он гладил Эгга тогда, на кухне, много недель назад. Эгг утешает его. Или нет… Комната втягивается в пространство – как тогда, на кухне, много недель назад. Кровать всасывается в пол, будто желе в сливное отверстие, шкафы бабочками разлетаются по эфиру, стены рассыпаются, словно потревоженные ветром семена платана, и уносятся в небытие. Айзек по-прежнему чувствует под собой матрас и все еще ощущает прикосновение Эгга. Но он снова парит в звенящей черной пустоте, простирающейся насколько хватает глаз. Айзек начинает судорожно хватать ртом воздух. Ему не холодно, но дыхание клубится облачками пара. Он смотрит налево, потом направо. Ничего. Только бесконечный космос. Он уже готов запаниковать, когда замечает что-то вдалеке. Мигающий огонек. В его сторону с пронзительным писком потерявшейся белухи плывет что-то вроде маяка. Айзек пытается податься ему навстречу, но не может пошевелиться. Не важно. Маяк подползает все ближе, и Айзек понимает, что лампочка мигает на носу чего-то вроде капсулы. Совсем маленькая, она упорно пробивается через темноту. Сквозь прозрачный материал облицовки Айзек различает чей-то силуэт – такой крошечный на фоне бескрайней пустоты. Проплывая мимо Айзека, существо сигналит ему: би-бип. Трудно не обратить внимание, как сильно капсула походит на гроб.

Айзек хочет рассмотреть ее получше, но Эгг отнимает руку от его затылка. Комната восстает из небытия. Айзек снова стоит посреди своей более чем земной спальни, привалившись к шкафу. Он трет глаза. Смотрит на Эгга. Айзек помнит, как тогда, на кухне, в ответ на вопрос, откуда он прибыл, Эгг размозжил грейпфрут об столешницу. Возможно, этим он пытался что-то сказать, но Айзек, слишком погруженный в собственные проблемы, не смог правильно интерпретировать его действия. Айзек воображает Эгга, который из окна спасательной капсулы наблюдает за тем, как его дом постигает судьба, уготованная впоследствии грейпфрутам, печеньям и тарелкам с одной земной кухни. Он воображает разлетающуюся на куски планету. Воображает огромный космический корабль, набитый такими же потерянными, как Эгг, существами. Воображает, как этот корабль бороздит просторы Вселенной в поисках своего пропавшего сына. Воображает Эгга, совершающего аварийную посадку в лесу. Какие душераздирающие картины! Теперь Эгг кажется Айзеку куда более одиноким, чем он сам. И Айзек обретает цель, которая, вероятно, поможет и ему найти дорогу обратно – в реальный мир. Это дело будет поважнее тех, что в списке, – вот оно, стоит напротив и хлопает глазами.

– Я помогу тебе вернуться домой, Эгг, – обещает Айзек. – Даю слово.

Он обращается скорее к самому себе – и правильно делает, потому что Эгг все равно не слушает. Он слишком занят, выуживая из ящика пару старых носков Мэри. Эгг задумчиво вертит их в крошечных ручках, потом поворачивается к Айзеку и показывает носки ему.

– Атабями ли абаем? – спрашивает он. – Оставляем или отдаем?

Айзек почти улыбается. Почти.

– Отдаем, – отвечает он.

Семь

Может быть, Айзек Эдди – пришелец? По крайней мере, чувствует он себя соответствующе. Не считая краткого визита Джой и сеансов терапии с доктором Аббасс, он уже несколько месяцев почти не общается с себе подобными. Он походит на инопланетянина даже внешне. Как же Айзек Эдди выглядел в прошлом году, пока не порвал все связи с другими представителями человеческой расы? Уж точно не так, как он выглядит сейчас. Это, чем бы оно ни было, кажется настолько внеземным, насколько вообще возможно. Судя по сталагмитовым волосам и сталактитовой бороде, мир, из которого он явился, населен каменным народом. Раньше его глаза светились – теперь они сияют не ярче двух обточенных морем галек. Айзек задубел, окостенел. Он не разговаривает ни с кем, кроме своего полуметрового постояльца неизвестного биологического вида. Из-за недостатка человеческого общения ему начинает недоставать еще и умения по-человечески себя вести. Все, чему Эгг не может научиться у телевизора, он перенимает у одинокого мужчины, который нашел его в лесу. С каждым их разговором Айзек по капле теряет человечность, а Эгг, напротив, обретает ее. Вероятно, через пару месяцев они встретятся примерно посередине этой шкалы.

Чем лучше Эгг осваивает английский, тем упорнее Айзек пытается выяснить, почему и как он прибыл сюда. Пока что Айзек придерживается своей теории о спасательной капсуле, но удивительная рассеянность Эгга делу не помогает. Приходится искать творческие подходы: эмоционально размахивать руками или использовать для объяснения яркие игрушки. Эгг даже научился считать, что оказывается полезным при необходимости измерить расстояние, время или высоту. Правда, его все еще смущает, что рост в «метр с кепкой» может значительно отличаться от упомянутого метра. Они общаются не только с помощью слов. Айзек даже обретает некое отдаленное представление о путешествии Эгга. Слово «отдаленное» здесь как нельзя кстати, потому что единственное, что Айзек знает наверняка, – это тот факт, что Эгг родом из далекой-далекой галактики. Остальное Айзек толкует в силу своей фантазии: разбитая тарелка и расплющенный грейпфрут наверняка символизируют катастрофу. Интересно, какие чувства испытываешь, наблюдая, как твой мир разлетается на кусочки, будто расплющенное о кухонный стол печенье? Кто-кто, а Айзек знаком с этими чувствами не понаслышке. В надежде найти подтверждение своей теории он даже пытался снова проникнуть в воспоминания Эгга: подкрадывался к нему сзади и взъерошивал его пушистый затылок, стараясь вызвать какое-нибудь новое, более информативное видение. У него ничего не получилось. Похоже, Эгг способен контролировать свое волшебное прикосновение. Тем не менее, раз уж Эгг совершил аварийную посадку в лесу у моста примерно в пятнадцати минутах езды от дома Айзека, где-то по Земле могут бродить и другие его соплеменники. Айзек намерен помочь Эггу найти тот огромный металлический корабль из первого видения. Он снова будет играть в «Инопланетянина» – только на этот раз он возьмет на себя роль Эллиота. Героя на велосипеде. Он поможет Эггу связаться со своими. Но сначала нужно раздобыть все необходимое. И ради этого после нескольких месяцев на задворках внешнего мира Айзек Эдди собирается отправиться в город.

Похоже, перемены в поведении Айзека не укрылись и от Эгга. Он снова наблюдает за ним. Слушает, как Айзек насвистывает под пыжащийся за стеной саксофон. Смотрит, как он вприпрыжку направляется в прихожую с под завязку набитыми мусорными мешками в руках, переселяя их поближе к входной двери. Как достает из тумбы под телевизором в гостиной связку ключей, отпирает заднюю дверь и целеустремленно идет к сараю в глубине сада. Совсем недавно Айзек ни за что не решился бы на подобное, но он готовится к надвигающемуся дню «икс» так, как другие люди готовятся к марафону или военным учениям. Закалка включает в себя бесстрашные вылазки для отправки мусора в мусорные баки и восстановления способности перекидываться парой слов с прохожими. Еще она подразумевает необходимость проложить в Гугл-картах кратчайшие маршруты до благотворительной лавки, хозяйственного магазина и любимой парикмахерской так, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из старых знакомых. Нужно привыкнуть находиться на улице, не впадая при этом в панику. В рамках подготовки Айзек даже решил подстричь газон на заднем дворе и позволить Эггу поиграть на скошенной траве – конечно же, в глубокой ночи, когда соседи точно не станут выглядывать в окна. Такого Айзек недельной давности не допустил бы и в страшном сне, но Айзека недельной давности больше нет. Он стал другим. Со стороны может показаться, что он начинает вспоминать, каково это – быть человеком. Что он, вероятно, даже готов снова обрести счастье. Впечатление это обманчиво. Пока.

Наконец поход Айзека и Эгга в город спланирован и подготовлен. Айзек даже решился избавиться от нескольких старых спортивных топов, поношенных купальников и треснувших солнцезащитных очков Мэри. Теперь они делят один мусорный мешок – из тех, что столпились у входной двери, – со сморщенными простынями, которые Айзек обнаружил в недрах сушильной машины. Кстати, он медленно, но верно продвигается по списку. Он уже вычеркнул Позвонить маме. Конечно, беседа вышла недолгой, и он отверг мамино предложение приехать на старый добрый семейный ужин, а заодно помочь ей с готовкой, зато хотя бы успокоил ее тем, что он все еще жив, все еще способен разговаривать и даже в некотором роде сыт. Он успел вычеркнуть из списка еще и Посадить цветы, что казалось попросту невозможным во все предыдущие недели, когда он боялся выходить на улицу (в том числе в собственный сад), не говоря уже о том, чтобы выбираться на настоящие улицы (в том числе городские). Георгины – любимые цветы Мэри – ему подарила Джой, чтобы, «выглядывая летом из кухонного окна, он всегда вспоминал свою жену». Он отправил Джой фотографию свежепосаженных цветов, а затем набрал ее номер и извинился за то, что вел себя как последняя сволочь. Она его простила. Он поделился с сестрой своими грандиозными планами выбраться в город подстричься, опустив часть о своем намерении соорудить космическое коммуникационное устройство. Джой вроде бы порадовалась за него. Если бы она знала, что он недоговаривает – про яйцо, про то, как часто он на самом деле выходит из дома, – она бы так не спешила.

Айзек и Эгг стоят у двери, готовые к выходу в свет. По подсчетам Айзека, проще всего избежать нежелательного внимания в оживленном центре города в послеобеденное время во вторник. Эгг подошел к техническим моментам сборки передатчика с той же скрупулезностью, с какой Айзек – к их походу по магазинам. На огромных листах старой бумаги для рисования, которую Айзек выдал ему из своих запасов, Эгг набросал несколько схем. Вместо кисти он использовал свой похожий на сардельку палец, а вместо чернил – каминную сажу. Он проконтролировал процесс сооружения Айзеком самой простенькой антенны из вешалок, коктейльных ложек и веревки. Теперь эта хлипкая конструкция кое-как держится на крыше – Айзек приладил ее на самый край через окно ванной на верхнем этаже. А еще Эгг составил собственный список – Айзек уверен, что своим существованием этот перечень обязан исключительно тому, с какой нескрываемой завистью Эгг посматривал на список Айзека. По словам Эгга, в его списке есть все что нужно, чтобы он мог попытаться связаться с сородичами и найти семью, которая, по предположениям Айзека, во-первых, существует, а во-вторых, ждет его. Список составлял, конечно же, Айзек – под диктовку Эгга, важно расхаживающего взад-вперед, задумчиво пощипывая пушистую бородку.



Батарейки (пальчиковые)

Скотч

Скрепки

Лазерная указка

Удобрение (для помидоров)

Мука из твердых сортов пшеницы

Садовый гном (какой-нибудь)



Расшифровка его лепета заняла немало времени. Некоторые пункты вызвали у Айзека вопросы. Он погуглил изображения садовых гномов и уточнил, их ли Эгг имеет в виду. Потом он показал Эггу полупустую бутылку с каким-то удобрением, которая хранилась у него в сарае, но Эгг был твердо уверен, что для дела подойдет только подкормка для помидоров с высоким содержанием калия. Айзек, незнакомый с технологическими особенностями мира Эгга и не стремившийся в них вникать, решил не приставать к нему с дальнейшими расспросами. Что ж, мука у него и так есть – ей, притулившейся в дальней части одного из кухонных шкафов, удалось уцелеть в побоище. Список Айзек положил в карман джинсов, которые надел впервые за… долгое время. Настолько долгое, что ему едва не пришлось разминать закоченевшие, слежавшиеся штанины, как светящиеся дискотечные палочки. Правда, они все равно на него не сели – как не сел ни один из его ремней. Пришлось взять один из ремней Мэри – ярко-желтый клетчатый поясок, оставшийся с того краткого сезона ее личной моды, когда она косила под героиню «Бестолковых». Но даже с этим ремнем он выглядит куда приличнее Эгга.

Ну а что? Нельзя просто взять и провальсировать по центру провинциального городка в паре с маленьким пучеглазым монстром и надеяться, что люди ничего не заметят, – конечно, Айзеку пришлось принять меры предосторожности, чтобы Эгг не спровоцировал панику. В поисках подходящих вещей Айзек перерыл мусорные пакеты с одеждой на выброс и обследовал самые дальние углы гардероба. В конце концов он соорудил самодельный слинг и усадил Эгга в него, стараясь придать ему вид человеческого младенца. Заставить его снова притвориться яйцом было бы слишком жестоко, поэтому Айзек просто плотно запеленал Эгга в одеяло – так чтобы его длинные руки не вывалились на тротуар и он об них не споткнулся. Кутая Эгга, он воспользовался моментом, взял одну из его пухлых ладошек и взъерошил ею свои волосы – а вдруг? Никакого видения за этим не последовало. Упаковав Эгга в кокон так, что его лицо почти полностью исчезло под одеялом, Айзек прикрыл его огромные глаза еще более внушительными пластиковыми солнцезащитными очками, которые Мэри купила в эпоху подражания Одри Хепберн. Оставалось разобраться только с белоснежной хохлатой макушкой Эгга. Айзек нахлобучил на нее неношеную кепку, которую Мэри когда-то купила для него в рыболовном магазине на острове Мингалей. «Гроза рыб и женских сердец» – жирными буквами было написано над козырьком. И вот Айзек стоит на пороге с Эггом на груди, его списком в кармане и упакованной в мусорный пакет одеждой Мэри в руке. Он бросает последний взгляд в настенное зеркало и выходит на улицу. Даже за темными очками видно, что Эгг хмурится.

– Ну, согласись, все же лучше, чем в рюкзаке, – напоминает Айзек.

Переживая, как бы Эгг не нашел способ высвободить руки, чтобы поразмахивать ими в знак протеста, Айзек стремительно соскакивает с порога, проносится по ведущей от двери дорожке и оказывается на тротуаре. Едва очутившись на улице, он начинает жалеть о своем решении. Он чувствует себя выпавшим из гнезда птенцом – таким же маленьким и беспомощным. Обычно на этом месте он уже запирался в машине и направлялся в противоположную от центра сторону. Проезжал мимо офиса доктора Аббасс и ехал, ехал, ехал – к тому единственному человеку, которого все же навещает, пусть и не хочет в этом признаваться. Вина электрическим током пробегает по коже Айзека, и он едва не приваливается к своей машине. Небо затянуто облаками, но солнце все равно кажется Айзеку слепяще ярким. На улице тихо – но только не для Айзека. Машины проносятся мимо с пронзительным ревом истребителей, а облетающая вишня обрушивается на тротуар артиллерийским огнем белесых лепестков. Айзек изо всех сил старается сохранить самообладание. Он спотыкается, чуть не падает, но в конце концов удерживает равновесие. Прищурившись, он поворачивается в нужную сторону и делает первый осторожный шаг, за которым следует второй и третий. Айзек начинает продвигаться в центр. Он корчит гримасу насвистывающему почтальону и приветственно кивает пышнобородому рыжему прохожему с багетом, который, он подозревает, может оказаться тем самым живущим по соседству саксофонистом. Сейчас Айзек слишком обескуражен происходящим, чтобы выяснять, так ли это. Оба мужчины смотрят на него, раскрыв рты и вскинув брови, но Айзек не обращает на это внимания. Он, стиснув зубы, старается двигаться дальше. К тому времени как он добирается до конца улицы, его дыхание становится немного ровнее, чем при панических атаках. Несмотря на головокружение, он больше не спотыкается, и ему даже удается держаться на ногах, не хватаясь за дорожные знаки и чужие заборы. Он медленно вбирает в грудь воздух, выпрямляется и выдыхает.

«Ты справишься», – настраивает он себя.

– Ты справишься, – скорее всего, поддакивает Эгг, но из-за закрытого одеялом рта выходит лишь едва различимое «МмгГфхмм».

В конце тихого глухого переулка, в котором расположен его дом, Айзек сворачивает налево – на такую же зеленую, но немного более круто уходящую в горку провинциальную улицу. Прямо до конца, снова налево, потом за угол – и он в городе. К этому моменту Айзек успевает вспотеть. Отчасти из-за тяжелого мусорного мешка, набитого спортивной обувью и кожаными куртками. Отчасти из-за волнения, вполне естественного, когда привязываешь к груди неведомое существо и тайком проносишь его по многолюдной главной улице провинциального городка. Однако по большей части из-за самого города, дороги которого вырисовывают карту жизни Мэри Морэй. Для Айзека эти улицы являются перекрестьем всех тех мест, где они вместе гуляли, пили, ели. Вместе жили. Он едва добрался до самой южной окраины центра города, а уже прошел мимо агентства недвижимости, в котором они купили свой дом, мимо киоска, откуда им доставляли газеты, мимо их любимой мясной лавки и нелюбимой булочной. Ему не скрыться от Мэри. Она повсюду.

«Смотри, – нашептывает внутренний голос. – Вот она хихикает, сидя за столиком у окна в неоправданно дорогом итальянском ресторане, потому что не может полакомиться креветками в чесночном соусе так, чтобы масло не стекало по подбородку. А вот она слоняется без дела у магазина, в который отправила тебя за пивом. Она забыла паспорт дома и оптимистично волнуется, что ее примут за семнадцатилетнюю. Видишь ее? Как она в который раз просматривает тома, выставленные у входа в старый книжный магазин на полке с надписью «все по десять пенсов», хотя, несмотря на множество предпринятых попыток, она пока не обнаружила там ни одного стоящего произведения. А вот она ждет автобус. Ловит такси. Выглядывает из расположившегося на верхнем этаже винного бара. Обезьянничает в подвальном окошке маникюрного салона, одними губами проговаривая: «Еще пять минут. Подожди меня».

Айзек снова захлебывается в чувствах. Трескается, как хрупкая яичная скорлупа. Он вспоминает, как переживал, что разобьет Эгга и заляпает желтком всю машину в то утро, когда вез его из леса. Тяжело сглотнув и утерев лоб свободной рукой, Айзек резко сворачивает налево – в благотворительный магазин. С огромным трудом он заставляется себя отдать пакет, набитый одеждой Мэри.

– Кто это у нас такой малышочек?

Женщина перегибается через прилавок, чтобы получше рассмотреть сидящего в самодельном слинге «ребенка». Даже когда желтая кожа и огромные бусины глаз Эгга не видны, болтающийся на груди Айзека и безотрывно глядящий прямо перед собой сверток в форме яйца выглядит жутковато. Особенно в этой мужицкой кепке и непроглядных, подчеркнуто дамских солнечных очках. Лицо женщины вытягивается.

– Он спит, – бросает Айзек и пулей вылетает из магазина.

Оставшись без тяжелого груза вещей Мэри, он чувствует, что, вероятно, совершил огромную ошибку. Он едва не поддается порыву вернуться, но все же не позволяет отчаянию одержать над ним верх. Он старается всем нутром ощутить наступившую легкость. До расслабленной прогулки по центру Айзеку, конечно, пока далеко, но и спотыкаться он перестал. Его уже не раздражают свет и шум. Его не особенно волнует даже ворочающийся Эгг, который теперь задался целью выпростать желтые ладошки из-под одеяла и стащить со своего лица огромные очки, как у Одри Хепберн. Каждый раз, когда ему удается высвободить руку, Айзек заталкивает ее обратно в одеяло и ободряюще похлопывает Эгга по рыбацкой кепке с немым обещанием скоро его выпустить. Он обгоняет пару увлеченных спором восьмидесятилетних стариков, подходит к перекрестку и нажимает кнопку переключения светофора. Слишком сосредоточившись на борьбе с проворными руками Эгга и совершенно забыв правила дорожного движения, Айзек пересекает улицу почти вслепую и чуть не попадает под автобус. Но ничего, он остается цел, громко извиняется и идет дальше. Он протискивается через тяжелую дверь хозяйственного магазина. У входа его встречает шаткая полка с цветочными горшками. Под потолком угрожающе висят всевозможные метлы.

– Что ищешь, друг?

Из-под одеяла раздается бубнеж Эгга.

– Батарейки, – пытается сказать он, но вместо этого гундосит что-то вроде: «Баксяк».

Айзек маскирует его бормотание нарочитым покашливанием, затем достает из кармана и разворачивает измятый список. Стоящий за прилавком мужчина бросает взгляд на поддельного ребенка, тоже закашливается, отводит глаза и принимается имитировать бурную трудовую деятельность.

– Пальчиковые батарейки, – начинает зачитывать список Айзек.

– Ага, есть такие. – Продавец кладет их на прилавок.

– Скотч.

– Ага, в наличии. – На прилавке появляется клейкая лента.

– Скрепки.

– Ага, вот. – Он приносит коробок.

Айзек, щурясь, сверяется со списком. В повисшей паузе Эгг снова перехватывает инициативу.

– Уайжина каска, – доносится из-под одеяла. Мужчина снова переводит взгляд на «ребенка». Айзек снова кашляет, пытаясь привлечь его внимание.

– Лазерная указка.

– Лазерная указка?

– Лазерная указка.

– Сейчас поищу, – хмурится он. Через некоторое время он выуживает указку с самого дна замызганной пыльной корзины с уцененными товарами. – Что еще?

– Удобрение, – говорит Айзек. – Для помидоров.

– Ага, стоит снаружи. – Он приносит бутылку с подкормкой.

– И последнее, – объявляет Айзек. – Садовый гном.

– Садовый гном?

– Садовый гном.

– Вам какого?

Айзек снова заглядывает в список.

– Все равно, – пожимает плечами он.

Мужчина снова выходит на улицу и возвращается с парой гномов на выбор. Пробив все товары и сложив их в полиэтиленовый пакет, он все же предпринимает попытку расспросить Айзека о гукающем на его груди младенце в кепке и солнцезащитных очках.

– Как его зовут? – интересуется он, наклоняясь поближе к Эггу. Едва подавшись вперед, он сильно вздрагивает и быстро отводит взгляд.

– Эг… Эдгар, – запинаясь, отвечает Айзек, берет пакет и, замечая встревоженность на лице продавца, отходит от прилавка. – Он спит.

Остается пройти вверх по главной улице, мимо кабинета старого дантиста, к которому ходила Мэри, и паба, расположившегося на втором месте в личном рейтинге Айзека, – и вот он у парикмахерской. Он вдруг вспоминает, как чуть ли не в одном халате очнулся на этом самом месте, завывая от ужаса. По спине пробегают мурашки, Айзек ежится. Он проходит мимо, сворачивает налево, в переулок, и поспешно достает Эгга из слинга.

– Ты уж извини, – говорит Айзек.

Он возвращается обратно к парикмахерской. На пороге он замирает, шевелит губами, беззвучно умоляя мироздание о снисходительности, затем набирает в грудь побольше воздуха и заходит внутрь. О его прибытии тут же возвещает дверной колокольчик.

– Айзек! – удивленно протягивает Томми.

– Привет, – отвечает Айзек, чувствуя себя неловко из-за теплоты в голосе Томми. Он ставит тяжелый полиэтиленовый пакет у двери. Гном глухо звякает о плитку, а притаившееся рядом с гномом яйцо взвизгивает на манер собачьей игрушки-пищалки. Айзек привычно маскирует звук громким кашлем, будто хочет обратить особое внимание на свой визит.

– Я пришел подстричься, – сообщает он с интонацией настоящего пришельца.

Томми растерянно смотрит на трещащий по швам пакет, затем указывает на пустое кресло.

– Как скажешь, присаживайся, – неуверенно предлагает он.

Айзек тяжело опускается на стул. Повисает долгая пауза. Томми разглядывает Айзека, оценивая масштабы запущенности. Кажется, он хочет что-то сказать, но останавливает себя. И вот снова – но на этот раз его останавливает Айзек.

– Я в порядке, – говорит он наперед. – А у тебя как дела?

Томми его не спрашивал. Он наверняка читал местные газеты, которые стопкой лежат у двери парикмахерской, и прекрасно знает, что Айзек совершенно не в порядке. Айзек вспоминает про «Мост собак-самоубийц». Интересно, какой заголовок венчал бы статью о его – Айзека – несчастной судьбе? Он отгоняет от себя эту мысль и начинает трясти коленом. Потом он замечает, с какой грустной улыбкой на него смотрит Томми, и качает головой. Он уже жалеет, что пришел. Томми вертит в руках ножницы, пристально наблюдая за Айзеком в зеркало.

– Слушай, дружище… – начинает он. – Я уже собирался тебя разыскивать. С тех пор как я видел тебя на улице. Пару месяцев назад. Ты был…

– Все в порядке, – не сдается Айзек. Грудная клетка становится слишком тесной.

– Я так соболезную твоей…

– Все в порядке, – повторяет Айзек. В ушах начинает звенеть. – Я в порядке.

– Разве?

Вопрос обрушивается на Айзека, как удар ножницами по затылку. Томми всегда так внимательно слушал его и так глубокомысленно кивал, будто напрочь забывал, что Айзек пришел подстричься. Наверное, они были друзьями. Айзек мог поговорить с Томми о чем угодно. И все же он не хочет говорить с Томми об этом. Тело Айзека напряжено. Может, он и хотел бы ответить на этот вопрос, но слова кляпом застревают во рту. Ответы, которые интересуют Томми, заперты на чердаке, ключ от которого Айзек надежно спрятал. Раз в неделю он рассказывает крошечную часть правды доктору Аббасс. Всем остальным он врет – даже самому себе.

– Я в порядке, – отрицает очевидное Айзек. – Просто устал. Работа.

По правде говоря, Айзек уже несколько месяцев сидит без работы. Прихожую, еще недавно заваленную сугробами писем, теперь заполонили счета по кредитным картам и угрозы отключения электричества. Он не горит желанием рисовать – а травма руки дала ему прекрасный повод даже не пытаться себя заставить. Но он и правда очень устал. Следить за Эггом – чем не работа? После парикмахерской ему нужно будет заглянуть кое-куда еще – занести в ломбард свои часы и горстку украшений Мэри. Мысль о необходимости это сделать нависает угрозой очередного провала в памяти.

– Что случилось с твоей рукой? – пробует зайти с другой стороны Томми.

Айзек вытягивает руку перед собой. Пальцы все еще подрагивают, шрамы у их основания все еще горят пурпурно-красным. Судя по алым зигзагам на костяшках пальцев, ему накладывали швы. То еще зрелище.

– Производственная травма, – врет Айзек.

Томми знает, что Айзек работает иллюстратором, но вопросов больше не задает. Он выглядит огорченным, будто хочет помочь, но понимает, что эта битва заранее проиграна. Он опускает взгляд и берет расческу.

– Ну, если ты захочешь поговорить… – вздыхает Томми.

Он недоговаривает, как будто понимает безнадежность своих попыток. Некоторое время оба молчат. Айзек окаменевшим взглядом смотрит куда-то вдаль. Наконец, кашлянув, Томми выдавливает из себя:

– Давай наденем на тебя накидку.

Без лишних слов Томми заворачивает Айзека в черную ткань и белой бумажной полоской закрепляет накидку на шее. Он все еще кажется встревоженным, но старается не подавать виду, особенно когда замечает на себе взгляд Айзека. Томми выпрямляется. На его лице появляется улыбка. Он отделяет прядь от косматой бороды Айзека и оценивающе оглядывает курчавый локон, вытянутый из гнезда на его голове. Томми явно хочет сказать ему очень много всего, но не позволяет себе выйти за рамки самой формальной парикмахерской вежливости.

– Ну и что мы будем с этим делать? – спрашивает он. – Как обычно?

Айзек раздумывает над «как обычно». Он осматривает свою густую бороду, растрепанные волосы и паутину тревожных морщин, изрезавших его лицо. Морщин, которых не было, когда он в прошлый раз сидел в этом кресле. Краем глаза он видит полиэтиленовый пакет, из которого пытается выкарабкаться антропоморфное яйцо. В прошлый раз не было и его. Айзек понимает, что ни о чем уже не сможет сказать «как обычно».

– Просто верни мне человеческий облик, – просит он.



С фейдом[58] на висках и гладковыбритыми щеками Айзек чувствует себя так, словно сбросил кожу. Он чувствует себя свободным – почти таким же свободным, как Эгг. Здесь, в практически безлюдном парке – середина буднего дня как-никак, – Айзек позволил ему идти самостоятельно, вместо того чтобы заталкивать его в слинг или полиэтиленовый пакет. Так Эгг точно не станет спрашивать, почему это они по дуге обошли ломбард. Погода стоит такая, что можно гулять едва ли не в одной футболке. Айзек и Эгг вместе наслаждаются погожим солнечным деньком – лучшее времяпрепровождение для двух друзей. По пути им попадается фургончик с мороженым. Айзек покупает себе рожок, а Эггу – фруктовый лед. Пока он расплачивается, существо послушно прячется в кустах. Эгг впервые «обмораживает мозг», и этот опыт в буквальном смысле переворачивает его мир с ног на голову: опрокидывает его на спину, заставляет извиваться, лежа на асфальте. Они делают привал на детской площадке. Здесь довольно тихо, а качели как раз стоят чуть поодаль, позволяя им спрятаться от других, более традиционных семей. Айзек аккуратно качает Эгга. Он воспринимает это как потешную игру, пока его длинные руки не запутываются настолько, что Айзек начинает всерьез беспокоиться, не придется ли ему вызывать спасателей.

Размотав пушистые боа, они отправляются домой и срезают путь через ферму на окраине парка. Если бы город и правда был картой жизни Мэри Морэй, в центре оказалась бы именно эта ферма. Сюда они с Мэри приезжали строить смутные планы на приобретение такой же в будущем. Здесь Мэри днями ошивалась, помогая владельцам и занимаясь чисткой хлевов. Здесь, среди животных и любознательных детей, она чувствовала себя как дома – лучше, чем в самых претенциозных винных барах и дорогих итальянских ресторанах.

– Так забавно, – с улыбкой сказала она однажды, – что самую сильную ностальгию по дому у меня вызывает невыносимый запах навоза.

Айзек покупает немного разного корма в коричневом бумажном пакете и – пока все чисто – выпускает Эгга, чтобы он мог сам угостить животных. Поначалу Эгг опасливо прячется за ногами Айзека, потом решается вытянуть свои длинные руки и осторожно подставить ладошки с кормом козам, ослам и свиньям. Постепенно он входит во вкус. Наблюдая за животными, Айзек с удивлением осознает, насколько Эгг от них отличается. Он присматривается, думает и принимает решения – прямо как люди. Он почти научился человеческому языку, хотя для слов с трудными согласными его речевому аппарату очень не хватает зубов. Как, например, для слова, которое он пытается произнести сейчас. Он поворачивается к Айзеку, который стоит у забора грязного загона и смотрит на стаю не слишком дружелюбных гусей. Замечая Эгга, они грозно выпячивают белые грудки. В ответ Эгг начинает, не без удовольствия, дразниться, высунув язык. В конце концов гуси теряют к нему интерес и вразвалку уходят прочь от забора.

– Биббоуы? – спрашивает Эгг, обращаясь к Айзеку. Он всегда говорит так, будто подцепил самую ужасную в мире простуду, но Айзек с каждым днем понимает его все лучше.

– Гиббонов здесь нет, – качает он головой. – Может, они есть в зоопарке. Здесь точно нет.

Эгг снова поворачивается к забору и сквозь щели пытается заглянуть в загон. Гусей нигде не видно. Он переминается с одной маленькой желтой ножки на другую и причмокивает маленькими желтыми губками.

– Уаууу, – печально заключает он.

По дороге домой приподнятое настроение Эгга не портит даже то, что он снова сидит в слинге с кепкой Айзека на макушке. На этот раз на него хотя бы не нацепили солнечные очки – главным образом потому, что, пока Айзек считал ворон, Эгг выбросил их в загон для свиней. Айзек тоже чувствует воодушевление. Может быть, причиной тому – весеннее солнце, оставляющее невесомые поцелуи на его свежевыбритых щеках, или наконец-то сброшенная с головы тяжелая шапка волос. Даже с увесистым садовым гномом и полной бутылкой удобрения в пакете Айзек шагает по тротуару едва ли не вприпрыжку. Эгг тем временем не упускает возможности одарить своим «ооооооо» почти все, мимо чего они проходят. Восхищенного «ооооооо» удостаивается весь облепленный жвачками уличный фонарь, мопс с молочными глазами, такой тучный и древний, что на прогулку его вывозят в коляске, и даже дом Айзека, который Эгг никогда не видел снаружи. Ему страшно понравились заросшие, нестриженые кусты и возносящаяся вверх фасадная стена из светлого кирпича, которую с обеих сторон подпирают точно такие же соседские фасады. Айзека вид собственного участка в восторг не приводит. Как только он сворачивает к дому, его внимание привлекает лежащая на пороге посылка.

– Это еще что такое? – спрашивает он скорее себя, чем Эгга.

Эгг понимает все буквально. Он вытаскивает из слинга руки и роняет на землю. Они катятся к двери, разматываясь, будто упавшие рулоны туалетной бумаги, пока не врезаются в посылку. Пока Айзек с Эггом на груди идет по дорожке, ведущей к дому, на другом ее конце желтые ладошки на ощупь находят завернутую в коричневую бумагу посылку, подхватывают ее и тянутся обратно. Эгг поднимает добычу повыше и изрекает:

– Ба бабять а саббых дибях. Субобю уой.

Айзек догадывается, что он читает надпись на бирке. Ярлычок висит на зеленой ленте, опоясывающей высокую плоскую посылку. Большим и указательным пальцами он разворачивает бирку надписью к себе.

– На память о славных деньках, – читает он вслух. – С любовью, Джой.

Больше Айзек не произносит ни слова. Убедившись, что горизонт чист, он позволяет Эггу вылезти из слинга, отпирает дверь, заходит в прихожую и ставит полиэтиленовый пакет на пол рядом с обувью Мэри. Эгг тащится на кухню, а Айзек садится у подножия лестницы. Он еще раз читает надпись на бирке, развязывает ленту и осторожно стягивает с нежданного подарка коричневую бумагу. Под ней обнаруживается черная рамка высотой с Эгга и вдвое шире. Под стеклом заключен черно-белый коллаж из его с Мэри фотографий, которые Айзек отправлял Джой, и множества других снимков, которые он никогда раньше не видел, о существовании которых он даже не подозревал. На одном – сделанном на презентации их первого совместного творения – они с Мэри баюкают книгу «Это не собака», как младенца. На другой кадр они попали во время своего рождественского забега по пабам – в костюмах Иосифа и непорочной тезки Мэри с завернутой в одеяло куклой на руках. Одна из самых недавних фотографий была сделана пасмурным июньским днем в Шотландии, на мосту Мэри, сразу после того, как ей почти удалось столкнуть Айзека в воду. В этом коллаже собрана вся жизнь Мэри и Айзека, и он потрясает своим совершенством. В груди Айзека вздымается странное, незнакомое чувство, и на мгновение он пугается, что его вырвет прямо на рамку. Вместо этого на стекло капает слеза – и он понимает, что ошибся. Он плачет. Когда он в последний раз плакал? Должно быть, не одну неделю назад. Он морщится, трет глаза кулаками и начинает хныкать, как грудничок. Все его тело сотрясают сильные, прерывистые рыдания, а слезы текут по щекам с такой скоростью, что, кажется, могут его утопить. Он плачет, и плачет, и плачет, и понятия не имеет, перестанет ли когда-нибудь чувствовать себя так, как чувствует сейчас. Наконец он встает, утирает глаза, вешает коллаж на стену в прихожей вместо зеркала и направляется на кухню – взять салфетку и проверить, как там Эгг.

– Я позвоню Джой, – говорит Айзек, высморкавшись, и ставит полиэтиленовый пакет на стол перед терпеливо ожидающим его Эггом. – Ты пока поколдуй над этой штуковиной, чтобы мы могли позвонить твоим.

Как же странно говорить об этом вслух. Мысль о расставании с Эггом нервирует его. Он качает головой, стараясь об этом не думать, достает телефон и набирает номер Джой. Айзек благодарит ее. И позволяет себе еще немного поплакать. Не сводя глаз с неподвижно сидящего за столом Эгга, он рассказывает Джой, что сходил подстричься, – и кивком указывает Эггу на пакет. Эгг не реагирует. Айзек вешает трубку и снова пытается обратить его внимание на стоящие перед ним покупки. Бесполезно.

– Ты собираешься что-нибудь делать? – наконец спрашивает он.

Эгг молча кивает на телефон, который Айзек все еще держит в руке.

– Он мне еще нужен, – отвечает Айзек, в красках представляя, как Эгг разбирает его мобильный, скотчем приклеивает его ошметки к залитому тестом из муки и удобрения гному и для надежности фиксирует конструкцию скрепками. Затем он вздыхает и неохотно протягивает Эггу телефон. – Только, пожалуйста, не сломай.

Эгг отправляет Айзека в ванную на верхнем этаже – проверить, держится ли на крыше их антенна. Держится. После этого Эгг требует полностью зарядить телефон, а затем вынуть аккумулятор, подуть на него – и вставить обратно. Айзек выполняет все инструкции. Наконец, бросая в сторону Айзека загадочные взгляды, Эгг берет телефон в свои маленькие пухлые ручки, поворачивает его, прочищает горло и смотрит на экран. Он начинает беспорядочно тыкать упитанными пальцами по цифрам, а затем прикладывает мобильный к уху. Точнее, к тому месту сбоку от лица, где, предположительно, находится ухо. У Эгга вообще есть уши? И он что, набрал телефонный номер? Задать эти вопросы вслух Айзек не успевает – Эгг куда-то дозванивается. Завязывается короткий разговор, из которого Айзек улавливает только то, что лопочет его постоялец.



Баб!



Эб бя. Уоб уаб.



Д’а. Д’а д’a д’a.



Ока. А бя лю.



Уаууу.



Эгг с довольным видом завершает вызов. У Айзека немного отвисает челюсть. Он смотрит на Эгга, на телефон, снова на Эгга.

– Это что было?

– Эбб жобидь доб.

– Эгг звонить дом? – Эгг не смотрел «Инопланетянина» – просто слышал цитату от Айзека. Айзек в очередной раз указывает на все еще не тронутый пакет с покупками и, повышая голос, спрашивает: – Ну и зачем ты заставил меня купить все это, если мог просто воспользоваться моим телефоном?

Эгг смотрит на пакет, потом переводит взгляд обратно на Айзека. По его мордашке расползается самая настоящая ухмылка.

– Жбешо, – объясняет он, пожимая плечами. Ему смешно. Для большей убедительности он фыркает и показывает Айзеку язык.

На несколько мгновений Айзек теряет дар речи. Раньше он был мастак на всякого рода розыгрыши, но как же давно сам не попадался на крючок. Все эти схемы, самодельные антенны, список покупок, ради которых он потащился в город… Оказывается, ни в чем из этого Эгг не нуждался. Подловил так подловил. Айзек смотрит на пакет, на телефон, на все еще корчащее ему рожицу существо. В груди снова занимается то странное чувство, оно подступает к горлу, и Айзеку кажется, что он вот-вот разрыдается прямо перед Эггом. Но этого не происходит. Мышцы его лица начинают подрагивать, глаза жжет, а рот кривится в изломанном отражении ухмылки Эгга. Ухмылка расползается в улыбку, улыбка – в усмешку, и внезапно Айзек разражается звучным, низким, грудным хохотом. Он складывается пополам, держась за спинку одного из кухонных стульев. По щекам снова начинают течь слезы, но это не слезы горя. Впервые за несколько месяцев Айзек смеется. По-настоящему смеется. Смеется, и смеется, и смеется, и хочет сгрести Эгга в охапку и крепко обнять в благодарность за этот прекрасный день – первый за бог знает сколько времени. Но он не поддается своему порыву.

– И правда смешно, – говорит он вместо этого, выпрямляясь и утирая глаза. Он подходит к холодильнику и достает две закрытые, пережившие побоище бутылки пива, которые ждали своего часа с тех давних пор, когда смех не был таким уж событием в жизни Айзека. Он поворачивается к выжидающе хлопающему глазами Эггу и жестом указывает ему на заднюю дверь.

– Открой, – просит он. – И тащи эти стулья на улицу. Мне кажется, это стоит тоста.

Эгг тут же кидается к тостеру, но Айзек останавливает его и объясняет второе значение этого слова. Эгг впитывает все как губка. Он обходит чулан, в котором хранятся консервы с фасолью, и направляется в гостиную, к тумбе с телевизором. Затем открывает правый ящик и выуживает оттуда ключи. Айзек не обращает никакого внимания на его удивительную осведомленность. Он копается в телефоне: просматривает список последних вызовов, выясняя, кого же набрал Эгг. Номер состоит из каких-то непонятных символов. Код города, например, выглядит следующим образом: [MF3] «+Æ♃». [MF3] Айзек даже подумывает перезвонить по этому номеру, но боится нарваться на мать Эгга. Она представляется ему весьма грозной, раз уж снесла такого крупного сынка.

– Дож, – объявляет Эгг. Тост. Другой тост, пока что ему незнакомый. Он уже распахнул заднюю дверь, вытащил два стула и даже достал из ящика у плиты открывашку, которую все никак не решается протянуть Айзеку.

– Знаю-знаю, – вздыхает Айзек. – Мне нельзя. Но один раз не считается.

Эгг пожимает плечами и послушно отдает открывашку. Айзек подцепляет пробки на обеих бутылках – и настает его очередь не решаться вручить пиво Эггу.

– Тебе сколько лет? – интересуется он.

Не утруждая себя ответом, Эгг броском руки-кобры выхватывает у него бутылку и направляется на улицу. Айзек пожимает плечами и следует за ним. Эгг залезает на один из мягких стульев, Айзек устраивается напротив. Темно. Солнце почти скрылось за горизонтом, насыщенно-фиолетовый шлейф сбежавшего света вздымается над деревьями и сливается с индиговым куполом неба. Некоторое время Айзек и Эгг молча сидят за козлоногим столиком на террасе с бутылками пива в руках. Их взгляды медленно скользят по выкошенной лужайке, цепляются за садовый сарайчик, запутываются в косматых кронах деревьев, утопают в бескрайнем ночном небе. Подстриженный не хуже газона Айзек снова походит на человека. Растрепанное, как и обычно, яйцо все еще походит на инопланетянина, а, восседая на несоразмерно большом для него стуле взрослого землянина, еще и на смешного полурослика. Айзек пристально вглядывается в него. В напоминающих два огромных хрустальных шара глазах Эгга отражаются звезды – так ясно, будто все они на самом деле сверкают по ту сторону его роговицы. Желтизной его кожа не уступает солнцу, а бугристой поверхностью – изрезанной кратерами луне. Белоснежный мех светится даже в сгустившихся сумерках. В памяти всплывают обрывки статьи, которую Айзек когда-то вычитал в мужском журнале. В ней приводился сомнительный список вещей, якобы помогающих справиться с плохим настроением. Солнечный свет. Общение с золотистыми ретриверами. В Эгге есть немного и от солнца, и от ретриверов. Айзек с Мэри всегда хотели завести собаку. Маленький комок чистой радости, который освещал бы даже самые пасмурные их дни.

«Эгг – хорошее яйцо», – думает Айзек, и его губ касается слабая улыбка. Он осознает, как сильно не хочет с ним расставаться. К горлу подступает комок.

– Вам удалось наладить контакт? – наконец прерывает молчание Айзек.

– Д’а.

– Отправишься домой?

– Д’а.

– Когда?

– Жабба.

– Завтра?!

– Д’а.

Айзек изо всех сил старается скрыть, как расстроен.

– Почему так скоро? – спрашивает он.

Эгг просто пожимает плечами.

Айзек медленно выдыхает. Ему кажется, что он вот-вот упадет со стула. В груди снова разверзается пропасть. Он заталкивает эмоции поглубже.

– Тогда у меня есть тост, – объявляет он неожиданно низким голосом.

– Дож.

– За тех, кого мы потеряли.

– Жадебо бы бодебяси.

– И за друзей, которых приобрели.

– Жа дуже бодобы биобекси.

Они чокаются бутылками. Точнее, чокается Айзек, а Эгг недоверчиво наблюдает за его действиями. Он даже немного отшатывается, как будто боится, что Айзек передумает и отберет у него бутылку. Улыбнувшись, Айзек отхлебывает пива. Из груди снова вырывается тяжелый вздох.

«Не оставляй меня», – хочет попросить он.

– А как ты попадешь к себе? – спрашивает он вместо этого.

– Секс.

Айзек, вскинув бровь, смотрит на Эгга. Похлопав глазами, тот повторяет. Протяжное «е» без лишних призвуков дается ему нелегко. Сейчас он как никогда похож на обезьяну.

– Сеееееееееес, – выводит он с таким усердием, что даже плюется.

– Лес, – догадывается Айзек, кивая. – Тебя заберут из леса?

– Д’а.

– Понял. – Айзек делает еще один глоток пива.

– А дебош?

Айзек усмехается, хотя ему вовсе не весело.

– Без проблем, отвезу.

Эгг благодарно кивает и делает большой глоток пива, после чего немедленно давится, морщится и с отвращением констатирует:

– Блэ.

Айзек снова улыбается. И снова вздыхает.

– И что я буду без тебя делать?

Эгг не отвечает. Айзек отхлебывает побольше пива – на этот раз главным образом для того, чтобы залить подступающую к горлу панику. Вот и все, получается. Завтра Эгг его бросит. Завтра Айзек останется совсем один. Что он будет делать? Айзек наблюдает, как Эгг снова присасывается к своей бутылке, на этот раз изображая удовольствие. Ну, хотя бы ему не грозит одиночество. А вот Айзеку остается только завидовать. Интересно, о чем он сейчас размышляет? Что происходит за этими космическими глазами? Наверняка он в восторге. Наверняка думает о своей семье, о поисках нового дома. Айзеку даже в голову не приходит, где на самом деле бродят мысли Эгга, – по иронии судьбы замки, ключи и спрятанные за дверями секреты заперты в самых потаенных уголках его сознания. Айзек понятия не имеет, что Эгг давно хочет задать ему пару вопросов. И что, более-менее овладев необходимыми лингвистическими навыками, он решил, что вполне способен самостоятельно найти ответы. Теперь Эгг знает, что Айзек хранит ключи в гостиной – в правом ящике тумбы, на которой стоит телевизор. Если остальные ключи лежат там же, велика вероятность, что Эгг отыщет среди них и ключ от комнаты на верхнем этаже дома.

Завтра Эгг воспользуется этим ключом. Завтра карточный домик Айзека рухнет.

Восемь

Если бы они жили в одной из историй Мэри Морэй с иллюстрациями Айзека Эдди, Эгг никогда бы не открыл ту дверь на верхнем этаже дома. А даже если бы и открыл, то обнаружил бы за ней домашних зверушек, дружелюбных гиббонов, множество тостов с фасолью и кучу других вещей, которые он полюбил за время своего пребывания на Земле. Если бы они жили в одной из историй Мэри, Эгг не покинул бы его. И Мэри не покинула бы. И Айзеку не пришлось бы ничего прятать за закрытой дверью. Он жил бы долго и счастливо. Но суровый закон жизни гласит: там лучше, где нас нет. А там, где Айзек, просветов не бывает в принципе. Ему не посчастливилось оказаться в одной из историй Мэри. Жизнь вообще имеет мало общего с детскими книжками. Эгг вот-вот откроет дверь, и хрупкая реальность, которую Айзек по кусочкам собирал все последние месяцы, снова разлетится вдребезги. Вот тебе и исцеление. Вот тебе и счастливый конец.

Как в любой стоящей иллюстрированной книге, день начинается с пробуждения главного героя. Айзеку снилось, как они с Эггом летят на ракете к тому огромному космическому кораблю, а по радио играет песня Raindrops Keep Fallin’ on My Head. Так Айзек и догадался, что спит: даже если в ракетах предусмотрены радиоприемники, вряд ли там бы ловило «Релакс FM». Он разгоняет остатки сна. Сердце сжимается из-за того, что Мэри по-прежнему нет рядом, но уже не так сильно, как несколько месяцев назад. Должно быть, похожим образом люди учатся ходить, потеряв ногу. Потом он вспоминает, что сегодня – последний день Эгга на Земле, и его сердце сжимается снова. Айзек садится в постели и по отфильтрованному занавесками солнечному свету пытается определить, который час. А черт его знает. С каждым днем светает все раньше. Он зевает и поворачивается к двери. Эгг явится с минуты на минуту. Вот сейчас. Прямо сейчас. Хмурясь, Айзек приподнимается на локте и пытается через приоткрытую дверь выглянуть на лестничную площадку. Никаких признаков Эгга. Конечно, он давно перестал кричать, но его приближение с завтраком в маленьких ладошках всегда выдает неуклюжее топ-топ-топ. Айзек пытается найти хоть какое-нибудь объяснение – и ничего хорошего ему в голову не приходит. Сегодня Эгг собирался отправиться к своим. Но точного времени он не назвал. Айзек сглатывает, вскакивает с кровати, быстро натягивает халат и сбегает вниз по лестнице.

На кухне Эгга нет. В гостиной тоже. Его нет ни в коридоре, ни в ванной на первом этаже, ни в чулане под лестницей, в котором он иногда любил возвести себе крепость из консервных банок с фасолью. Айзек идет на кухню, выглядывает в окно, но в саду Эгга тоже не обнаруживает. Прятаться там негде: трава покошена, сарай надежно заперт. И где его черти носят? Эти черти хотя бы земные? Айзек задается вопросом, не ушел ли Эгг навсегда, даже не попрощавшись, и его сердце начинает с бешеной скоростью колотиться о ребра. Нет, ну, не мог же он самостоятельно добраться до леса. Ведь правда? Он даже машину водить не умеет. Или?.. Айзек так мало знает об Эгге. И, вероятно, никогда не узнает больше.

Бах.

Айзек улыбается. Выдыхает. Он догадывается, куда делся Эгг.

Бах.

Айзек находит его в кабинете Мэри: Эгг снова хватает с полок книги и швыряет их на пол. На этот раз он по крайней мере ограничивается двумя.

– И чем ты тут занимаешься? – с порога спрашивает Айзек, скрестив руки на груди.

– Сидаю.

– Ты не читаешь. Ты раскидываешь книги.

– Д’оу.

Эгг шлепает себя по лбу. Айзек понимает, что он пытается снова рассмешить его. Он присаживается на корточки, почти сравнявшись с Эггом, и поднимает последнюю брошенную книгу, которая как раз лежит у его ног. На обложке написано:



ПОДДОН-ПОД-ЛОНДОН

МЭРИ МОРЭЙ

ИЛЛЮСТРАЦИИ АЙЗЕКА ЭДДИ



Самая нелюбимая книга Мэри из тех, что вышли из-под ее пера. История о путешествии в тайный город под Лондоном с морем летучих мышей под названием Баттерси[59] и прочей подобной ерундой. Она была крайне недовольна тем, что получилось, – и даже не потому, что, написав половину, осознала определенную вторичность своего опуса по отношению к Нилу Гейману[60]. Мэри бесило название, которым издатели заклеймили ее детище. Эти набитые индюки посчитали, что город «Подон» будет «сбивать с толку юных читателей». И заменили название на «Поддон».

«Порушили мне всю игру слов, – бушевала она после разговора с редактором. – С каких это пор мы живем в Лондо́не?» – Она так выразительно выплюнула последнее слово, что сомнений в том, какими «лондо́нами» она считает издателей, не возникало. Айзек тогда хохотал до икоты.

– Я так понимаю, ты хочешь прощальный урок? – интересуется Айзек.

– Д’а. – Эгг с энтузиазмом кивает. Он поднимает с пола вторую книгу, переворачивает ее и изо всех сил старается выговорить название: – Фу-фу-фу-фу-фу-фу.

Пока что он по большей части плюется. Айзек утирает лицо, отбирает у него книгу и, улыбаясь, зачитывает название сам. Оно всегда казалось ему немного «скороговористым».



ФРЕД СТРОИТ ФЕРМУ

МЭРИ МОРЭЙ

ИЛЛЮСТРАЦИИ АЙЗЕКА ЭДДИ



В сердце Айзека особенное место занимала книга «Это не собака», а вот Мэри больше всего гордилась «Фредом» – историей о живущем в тесном городском доме мальчишке, который решил поселить в садовый сарай самых разных животных. В этом была вся Мэри. По-прежнему улыбаясь, Айзек открывает книгу на первой странице. Он, скрестив ноги, усаживается на пол и начинает читать.



РОДИТЕЛЯМ НЕТ

НИ МИНУТЫ ПОКОЯ:

ФРЕД ДЕНЬГИ СТАЩИЛ,

ЧТОБЫ ФЕРМУ ПОСТРОИТЬ.



Эгг тоже устраивается на полу напротив него, похожий не столько на ждущего сказку ребенка, сколько на кресло-мешок, на котором этот ребенок мог бы сидеть. Его пухлые губы, как обычно, кривятся, но слушает он совершенно зачарованно. Айзек переворачивает страницу, не обращая внимания на нарисованного им самим мальчика с грязными коленками, и продолжает читать.



ЦЫПЛЯТ ПРИКУПИЛ,

ПАРУ-ТРОЙКУ СВИНЕЙ.

ЗАБОР ОН СЛЕПИЛ

ИЗ ЗЕМЛИ И ВЕТВЕЙ.



Айзек отрывает взгляд от книги, смотрит в окно и вздыхает. Эгг тем временем усердно вытягивает вперед свои сморщенные губы, очевидно, пытаясь что-то сказать.

– Что такое? – опережает его Айзек.

– Асоб эдо?

– О чем это? – Айзек на мгновение задумывается. – О доме, наверное. О семье.

– А, – кивает Эгг. – Уаууу.

Айзек изучающе смотрит на Эгга. Он приоткрывает рот, книга в его руках едва не захлопывается. Его посещает внезапная догадка.

– «Уаууу» значит «семья»? – спрашивает он. – Или «дом»?

– Д’а.

– Так «дом» или «семья»?

– И бо и дубои.

– И то, и другое?

– Д’а.

С минуту Айзек молча буравит Эгга взглядом. Эгг таращится на него в ответ. В его круглых глазах плещутся несметные галактики. Кажется, будто он смотрит прямо в душу. Ощущение волнительное и в то же время успокаивающее. Айзек чувствует умиротворение. На мгновение он даже забывает, что еще до заката их пути разойдутся. Потом вспоминает. Вздрагивает. Возвращается к чтению. Больше Эгг его не прерывает. Айзек старается читать как можно медленнее, но все равно доходит до последней страницы. К горлу подступает комок.



И МАМА СКАЗАЛА:

– ИДИ-КА В КРОВАТЬ.

ВЕДЬ НЕ О ЧЕМ БЫЛО

ЕМУ ГОРЕВАТЬ.

И ФЕРМУ, И КУР,

И ВСЕХ ПРОЧИХ ЗВЕРЕЙ

ОН ВЫДУМАЛ САМ —

ТАК КУДА ВЕСЕЛЕЙ.



Эгг не выказывает никакой эмоциональной реакции. Едва дослушав, он проносится мимо Айзека, вылетает на лестничную площадку и начинает спускаться по лестнице. Судя по его беспрерывным воплям:

– Басол! Басол! Басол! – он явно настроен на завтрак.

Качая головой, Айзек поднимается на ноги. Колени разгибаются чуть ли не со скрипом. Он возвращает книгу на ее законное место – на книжную полку Мэри. Прежде чем уйти, он невольно бросает взгляд на желтую тетрадь. Она так и лежит нетронутая на краю стола, где Мэри ее оставила. Вот он – ее последний замысел. Книга, которая никогда не будет написана. Он подумывает заглянуть в тетрадь, но и так знает, что скрывается под обложкой. Тайны записной книжки пытаются всплыть на поверхность его сознания, но за это время Айзек поднаторел в искусстве самообмана. Подавлять воспоминания – все равно что дубасить молотком по кротам из игрального автомата. Он отбрасывает навязчивые мысли, выходит из кабинета и спускается вслед за Эггом.

Оригинальностью их завтрак не отличается – сидя на диване, они уплетают все те же тосты с фасолью. Айзек пока не смог пересилить себя и полностью открыть окно в гостиной, ограничившись легким поворотом пластин жалюзи. Самым юрким солнечным лучам большего и не надо. Погода явно располагает к прогулкам, но Айзек твердо решил на прощание показать Эггу еще один фильм. Правда, он не называет грядущее прощанием – боится удариться в панику при мысли о скором расставании. Он молча включает телевизор и запускает киноленту. Вообще-то, фильм рождественский, но Айзек уверен, что Эгг не будет против, раз уж не хочет оставаться до Рождества. Губы Айзека начинают дрожать. Он делает погромче. «Эта замечательная жизнь». Его любимый фильм. На экране появляется заметенный снегом Бедфорд-Фоллс. Множество голосов молится за одну-единственную душу – за дорогого им человека, решившего покончить жизнь самоубийством. В зимней ночи вырисовывается силуэт мужчины, стоящего на краю моста.

– Эд-ды! – восклицает Эгг, подпрыгивая на диване и так стараясь успеть указать на персонажа, что его желтая ладонь со шлепком врезается в экран, будто метко брошенная рыбина.

– Это не я.

– Д’оу! – настаивает Эгг. – Эд-ды.

– Ты так говоришь только потому, что хочешь хорошо выглядеть на моем фоне, – замечает Айзек. – Думаешь, ты мой ангел-хранитель?[61]

– Д’а, – самодовольно кивает Эгг.

– Надо же, как мне повезло, – усмехается Айзек.

И каким бы саркастичным тоном он это ни говорил, он и правда так думает.

Однажды Айзек еще попытается взглянуть на произошедшее глазами Эгга. Не мог же он выкинуть то, что выкинул, ни с того ни с сего. Наверное, Айзек нечаянно обидел его, раз уж Эгг решил вот так вот ударить его в спину. Так что да, он постарается его понять. Он попробует влезть в шкуру Эгга. Точнее, в его скорлупу. И вот что он увидит.

Пока внимание Айзека приковано к фильму, Эгг притворяется, что тоже его смотрит. Но как только Айзек ставит кино на паузу, чтобы пойти вскипятить чайник, Эгг, уже в открытую, устремляет свой взгляд на правый ящик тумбы под телевизором, который интересует его куда больше «Этой замечательной жизни». Он чувствует себя неуютно. Вообще-то, он собирался сунуть нос в комнату на верхнем этаже ночью, пока Айзек спал. Но тоже нечаянно уснул. А что? День выдался насыщенный, полный восторгов от знакомства с животными на ферме. Поэтому Эгг решает улучить момент сейчас, пока Айзек заливает в чайник воду из-под крана. Он заглядывает на кухню проверить, что Айзек не следит за ним. И вот, пока Айзек ищет чайные пакетики, Эгг оглаживает полированную деревянную поверхность тумбы. Его пальцы соскальзывают на ручку ящика как раз в тот момент, когда Айзек, осознав, что не помнит, семь или восемь кусочков сахара требуется Эггу для полного счастья, появляется на пороге гостиной.