– Мы проведем переоценку ценностей. Обещаю. Больше не будем никого похищать, и нас никто не похитит, и Бхатнагар отцепится от нас со своим расследованием. Заработаем денег и свалим. Договорились?

Он кивнул.

– Почему ты так уверен, что Оберой нас не кинет? – уточнил он.

– За это можешь не волноваться, – я рассмеялся. – Ты звезда номер один на индийском телевидении. Ты – его карьера. Ничего он тебе не сделает. Он заплатил пятьдесят кроров выкупа, чтобы тебя спасти.

– Я стою в два раза больше, – не моргнув глазом ответил Руди.

А парнишка-то не пропадет.

Мы снова замаскировались – сари, темные очки – и поужинали внизу блюдами пенджабской кухни. Ели в основном ги с гарниром из ги, запивали тоже ги, после чего пошли покупать фонарики, ножи такие, ножи сякие, кухонные, канцелярские, с лезвием-пилой – я вдруг полюбил ножи – и новые сари для Руди. Нужно было подготовиться как следует. Кто знает, сколько нам предстоит скрываться. Лучше купить запасную одежду, пока есть такая возможность.

Еще нам требовалась косметика: хоть девица из Руди и была что надо, неизвестно, сколько предстоит бегать, прыгать и потеть. В метро-то мы пробыли всего ничего. А если придется проводить там больше времени, Руди нужно густо накрасить.

В магазине одежды я взял Руди за руку – якобы мы молодая пара, которая выбралась погулять. И знаете, что он сделал? Шлепнул меня по руке, засранец. Я чуть улыбнулся старику – хозяину магазина, мол, что ты будешь делать с этими женщинами, и очень зря, потому что в следующие двадцать минут, пока Руди мерил одежду, я едва не помер со скуки, выслушивая разглагольствования о женских капризах.

– Ваша-то с характером, вы должны показать ей, кто тут главный, – говорил старик, сжимая в дрожащих руках ножницы и портновскую ленту. На языке у него виднелись остатки бетеля. Я силился угадать, как давно жена бросила его.

– Вы даже не представляете, насколько правы, – не задумываясь, выпалил я, и он продолжил распинаться о фастфуде с эстрогеном, сокращении численности сперматозоидов и о том, что в наши дни женщины одеваются чересчур откровенно и сами во всем виноваты.

Когда мы вернулись в отель, я под каким-то предлогом снова улизнул на улицу. Чуть не позвонил Прии. Но удержался. Руди прав. Мы и так уже много кому причинили зло. Я уже много кому причинил зло. И не хочу, чтобы в список тех, кто от нас пострадал, добавилась еще и Прия.

Если тебе хочется услышать чей-то голос, если тебе отчаянно хочется, чтобы этот кто-то сказал тебе, как сильно ты ему нужен, это еще не значит, что ты вправе делать что вздумается. Кто я? Американец? Это Индия. У нас есть долг, честь и много чего еще, что делает нас несчастными.

Я вспоминал прежние свои бизнес-проекты. И все шло так гладко, точно танцевальные па в «Минуте славы»: я порхал от клиента к клиенту, от обмана к обману.

И втянулся. Потерялся в мире лжи.

Вот и очутился здесь. А ведь я изо всех сил старался избежать такого конца.

Руди прав. Пора с этим завязывать.

Когда я вернулся с прогулки, бедолага валялся на нашей двуспальной кровати, скрестив руки на груди. Руди сердито уставился на меня. Так долго без телефона и интернета он еще не оставался. Он посматривал на мой смартфон с таким видом, будто готов убить меня, лишь бы прикоснуться к нему.

– Никаких социальных сетей, – напомнил я, прежде чем он начал вздыхать, жаловаться и сверлить меня взглядом. – Никакого интернета. А то еще неизвестно, кто нас выследит. И я не про Марка Цукерберга, а про Марка Рудиприбитберга.

Он даже не засмеялся.

Конечно, я лицемерил.

Конечно, я ему врал.

Я с семнадцати лет врал всем подряд.

Я купил самосу, и мы перекусили перед сном. Газеты со светскими фотографиями знаменитостей пропитались прогорклым растительным маслом. Мы жрали, как собаки, перемазали все простыни. Наверняка придется доплатить еще и за это.



Наутро я вызвал такси. Оно пришло ровно в девять, посигналило два раза перед отелем. Я наскоро поклонился мисс Гите в фойе. За мной шагала моя прелестная накрашенная невеста, не поднимая глаз ни на кого, кроме жениха. Мы вышли из отеля.

Я усадил Руди в машину.

– Мы едем гулять, – крикнул я мисс Гите. – Покажу невесте свои любимые места. Джантар-Мантар[174], Храм Лотоса[175].

Стоящая в дверях мисс Гита милостиво мне улыбнулась.

– Такая славная девушка, – сказала она, глядя на Руди.

– И прекрасно воспитанная, – добавил я.

Разумеется, мы не вернемся, так что, считай, оплатили лишнюю ночь. Когда мисс Гита это поймет, обрадуется еще больше.

Я сел в машину и помахал ей рукой.

Водитель был молодой, с жиденькими мягкими усиками.

Мы поехали, но у самого поворота на ВКП[176] я похлопал таксиста по плечу.

– Останови, брат, – попросил я.

– Сэр? – он свернул на обочину и со страхом посмотрел на меня. «Я такой же, как ты, – хотелось мне сказать, – разве что могу купить тысячу таких семей, как твоя».

– Я дам тебе десять тысяч рупий, если ты сейчас выйдешь, а мы тут пока… – начал я, но Руди кашлянул и сжал мою руку.

– Ладно, двадцать тысяч, – поправился я. – Хватит столько? – Руди улыбнулся, и я продолжал: – Иди. Купи своей девушке подарок на Дивали. А мы, как закончим, тебе позвоним. И никому ничего не рассказывай. Это твой заработок за месяц. Да?

Таксист моментально понял, что к чему. Поблагодарил нас и умчался как ветер. То-то же, он, должно быть, ненавидит своего босса. Я всегда говорю: проверяйте своих сотрудников. Заставляйте их заполнять психометрические анкеты. Чтобы потом не плакать.

Я пересел за руль, отодвинул сиденье и вырулил на шоссе. Я сигналил, ругался, психовал. Сзади сидел Руди и ныл.

– Ну что, как ты там? – спросил я через двадцать минут необузданной езды.

– Если бы ты вел машину как следует, было бы совсем хорошо, – проворчал он.

И где же его снисходительность и доброта? Ладно, он хотя бы жаловался только на мою манеру вождения. Вот видите, как живут богачи! Даже багажники их машин круче самых смелых надежд бедняков! А они всё жалуются!

Мы пересекли Ямуну по разрушающемуся ржавеющему Старому железнодорожному мосту[177] – подумать только, что оставили нам британцы: идиотские законы, сломанные мосты и браки по любви.

Я припарковался возле парка Голден Джубили, чтобы спрятать Руди. Он лег на пол. Я накрыл его шалью – одной из тех, которые купил для нашей маскировки. В парке было пустынно. Утро рабочего дня, ни Ромео, ни крикета, ни бездомных, собирающих окурки, ни стареющих бегунов-диабетиков, ошеломленно вдыхающих смесь ледяного тумана и строительной пыли. Лишь уличные торговцы у ворот лениво покрикивали, расхваливая свой товар водителям, скопившимся перед мостом. Я убедился, что Руди лежит удобно (вообще-то такая забота мне совершенно несвойственна), и вырулил на шоссе.

До студии мы добирались час. По утрам и так пробки, а перед праздниками вообще жопа. Со всей страны едут автобусы с родственниками. Грузовики с курами и козами направляются на бойню. Фургоны с начинающими похитителями. Кондиционеру не перебить едкого запаха дыма. «Никто не знает, откуда он берется» – шикарное начало светской беседы.

Я как-то читал статью о том, что жители Дели из-за грязного воздуха ниже на четыре дюйма, чем могли бы быть. По дороге я всегда машу рукой уличным мальчишкам, которые расплачиваются за такую жизнь своим здоровьем, в отличие от богатых с их немецкими очистителями воздуха, убирающими всю отраву. Их-то дети не умирают на десять лет раньше срока, и легкие их не чернеют от сажи. Я один из вас, хочется мне сказать этим осунувшимся мальчишкам, и когда-нибудь мы непременно возьмем свое, а пока я вынужден играть свою роль, смотреть и ждать нужного момента.

Вся эта дивная жизненная сила, благодаря которой на Западе вырастают мускулистые спортсмены и улыбающиеся белозубые СЕО, здесь уходит на борьбу с грязью и пылью, с целым миром, который пытается отправить тебя на тот свет. Неудивительно, что все мы бойцы, неудивительно, что мы мелкие, но энергичные, неудивительно, что мы никогда не останавливаемся. Мир оставляет на нас свой след, пытается нас задушить с первых же минут жизни, но однажды мы соберемся с силами, рассмеемся и забьем на это все.

Охранники на воротах студии, как всегда, привязались с вопросами – у них вообще мозгов меньше, чем волос на лице.

Я остановил машину, и понеслось.

– Вы кто? – начал один.

– Что вам нужно? – спросил другой.

Снизу я видел лишь их густые усы. Думал, сейчас меня спросят, не агент ли я пакистанцев, явившийся отомстить нашему телевидению, которое так славно приукрашивает действительность.

– Я простой таксист, брат, – ответил я. – Должен забрать какую-то телезвезду. Вы же знаете, какие они все грубые, капризные, плевать на всех хотели. – Сзади негромко заворчали.

– Ну что, по десять тысяч рупий каждому? – предложил я. Сзади кашлянули: виноват, ошибся. – Двадцать тысяч, сэр? Вы меня пропустите и больше не увидите.

Они переглянулись и кивнули.

Я достал кошелек, протянул им деньги. Охранники довольно шевельнули усами. Даже отсалютовали мне. Надо отдать должное их профессионализму.

Мы свернули в проулок за столовой. Руди разразился ругательствами на свой наряд, на мою манеру вождения, на все сраное общественно-историческое положение в целом.

– Хотите бутылочку «Эвиан», босс?

– Да пошел ты, – откликнулся он.

Мы тихонько прошмыгнули внутрь мимо равнодушных привратников, которые таращились на танцовщиц в телефоне, не обращая внимания на чувака в парике и неумело накрашенную девицу. Нам не уступали дорогу, не выказывали подобострастие, не придерживали перед нами двери. Мы были никто. На нас натолкнулся какой-то молодой человек, по виду сценарист, мелкая сошка; в другое время Руди послал бы его в жопу. Сейчас же этот сопляк смерил нас таким взглядом, будто журнал «Форбс» включил его в тридцатку самых перспективных лидеров моложе 30 лет, и ушел. Руди фыркнул, но промолчал. Хорошо быть звездой: иногда можно и не обратить внимания на такого ссыкуна.

Мы шагали по коридорам, ни на кого не глядя, наконец добрались до кабинета Обероя и трижды громко постучали.

– Какого хрена вам надо? – послышалось из-за двери.

Мы с Руди переглянулись. Вот оно. Я повернул ручку. Дверь отворилась. Мы вошли.

Оберой сидел за столом. При виде нас поднял темные очки на макушку. Лицо его, обычно такое румяное, такое оживленное, такое налитое (в том числе виски), побледнело.

Он узнал нас с первого взгляда. Вот вам и сари, вот вам и парики с очками. Руди вскинул брови, посмотрел на меня. Я пожал плечами.

Руди сорвал парик и бросил на пол. Тот распластался, похожий на пьяную крысу.

– Привет, Оберой, – сказал я. – Ты нам рад?

Оберой посмотрел на меня, потом на Руди, потом опять на меня. Почесал щеку, да так сильно, что на коже повыше его стильной щетины побагровели следы ногтей.

– Так ты жив, – сказал он.

Было видно, что он старается успокоиться и жалеет, что у него вырвались эти слова. Оберой снова почесался, а потом раскрыл нам объятия: как прекрасно, ребята, что вы здесь, я вам рад, как сыновьям, которые отучились в МТИ[178] и вернулись без белых невест.

Оберой встал, несколько раз открыл и закрыл рот, все порываясь что-то сказать, потом снова упал в кресло. Оно протестующе скрипнуло.

Наконец он опомнился.

– Что случилось? – спросил он. – Кто вас похитил? Давайте-ка скорее за работу. Ужас какой-то. Пора снимать новый выпуск, кстати, надо будет запустить рекламную кампанию, может, откроем сбор денег для пропавших детей?

– Ему отрезали палец, – сказал Руди.

Как мило.

Я помахал Оберою.

– Боже мой. Я обращусь в полицию. У меня там есть знакомые. Мы сейчас во всем разберемся, – ответил Оберой. – Какой ужас!

– Мы знаем, кто нас похитил, – продолжал Руди. – Застройщик по фамилии Аггарвал. Отец того парня, которого мы унизили.

– Аггарвал, Аггарвал, – повторил Оберой практически по слогам, так и сяк растягивая гласные, точно в самом этом имени крылась тайна. – Никогда о нем не слышал, – он достал телефон. Тот был облеплен стразами и сиял, как лысая башка. Оберой набрал номер, приложил телефон к уху. Блеск стекляшек меня ослепил, я едва не закрыл глаза руками.

– Помощник инспектора! – рявкнул Оберой, встал и произнес уже громче, как в метро, когда хочется повыпендриваться: – Вы не поверите, кто ко мне пришел! Да! Пришлете людей? Надо немедленно разобраться!

Он нажал отбой, сложил руки на груди.

– Фантастика, – сказал он, крутясь туда-сюда в кресле и притворяясь, будто оправился от потрясения. Оберой постукивал ногой по ковру. – Честное слово, я живу как в аду. Еще и жена постится, будто мне мало проблем! Говорит, перед Наваратри[179], но до него еще далеко, а она уже меня сводит с ума. Очередное очищение соком. Кстати! – Он потянулся к стоящему позади него барному шкафчику с бутылками, хвастливо повернутыми этикетками вперед, и фотографией десятилетней давности – Оберой с женой на шотландской вискокурне, а рядом откупоренная бутылка с какой-то дорогой выпивкой.

Руди уронил голову на руки: слава богу, кошмар окончен, и у него снова есть его драгоценный Ютьюб.

Оберой откинулся в кресле. На столе перед ним высилась стопка снимков детей, сотни кадров, и к каждому сзади прикреплена бумажка.

– Все у вас будет в порядке, парни, – затараторил он и, как бы между прочим, одной рукой принялся убирать стопку карточек со стола. Он улыбался, он смеялся, он потягивал виски, он говорил, как замечательно мы теперь заживем, а фотографии все-таки потихонечку двигал, вцепившись в них, точно клешней.

– Что это? – спросил я.

– Ничего, ничего, – ответил он.

– Что там такое? – уперся я.

Он уронил стакан с виски на стол. Я сразу догадался, что дело нечисто, у нас, у индусов, интуиция развита с рождения, просто потом богачи утрачивают ее – кондиционеры, личные водители и подписка на «Экономист» заглушают первобытный внутренний голос.

– Оберой, – произнес я так холодно и взвешенно, что сам удивился, – почему на столе сотни детских фотографий, и почему к каждой из них прикреплено нечто похожее на анкету для кастинга?

Оберой энергично затряс головой, попытался прикрыть фотографии, но я выхватил их из-под его руки. К снимкам были приколоты дурацкие подробности из жизни каждого ребенка: любимая книжка, часто ли родители его бьют, как зовут его психотерапевта, название передачи…

– «Мозгобои»? – прочитал Руди.

– Это продолжение, – ответил Оберой, но голос его выдал. Оберой вырвал у Руди анкеты и фотографии, прижал к себе как любящая мать. Со стороны казалось, будто он надел платье из белых перьев: такие носят на карнавале в Рио. Я обошел его стол с одного края, Руди – с другого. Оберой оказался в ловушке.

Свет не видывал такого отъявленного лжеца среди телебоссов.

Я придвинулся ближе. Почувствовал запах его лосьона после бритья: словно харбуджу[180] оставили гнить на солнце. Почему мужчины в этой стране душатся таким дерьмом?

– Это продолжение, – повторил Оберой, сжимая бумаги.

Я вырвал у него анкету, и он застонал, точно я его ударил.

– Тут стоит дата – два месяца назад, – сказал я.

Все ребятишки были в очках и походили на детей из рекламы молока: пухленькие белозубые вежливые отличники – воплощенный идеал.

И тут явилась главная улика.

– «Вы смотрели «Мозгобой», – негромко прочитал Руди на одной из анкет и свободной рукой схватил Обероя за воротник. – Встречайте юное поколение! Оно перенимает у старших эстафету самых умных детей в Индии. Раньше был только один. Теперь их много. «Мозгобои». Будущее за ними». Так это все ты придумал? – прошептал Руди, и оттого, что он был накрашен и в сари, гнев его пугал еще больше.

Мы уважительно переглянулись, как два брата. Руди приблизил лицо к лицу Обероя. Где он этому научился?

– Нет. Нет, – простонал Оберой.

– Ты знаком с человеком по имени Пратап? – спросил Руди, и Оберой вздрогнул.

Руди догадался раньше меня.

Я обвел взглядом комнату. В углу Оберой устроил небольшое святилище, чтобы угодить важным посетителям, повернутым на религии. Я подошел, взял книгу, на которой было написано «Каталог священнослужителей», толстенную, как телефонный справочник, с шафрановым обрезом. В пахнущем благовониями каталоге были указаны дни памяти святых и телефоны недорогих священников. С книгой в руках вернулся к Оберою.

– Говори, – велел я.

– Нечего тут говорить, – сказал он. – Я ваш друг, ваш продюсер, с чего бы мне…

Я со всей силы треснул его книгой по башке. Раз, другой, третий. Кожа его покраснела. Больно, но не до крови.

– Еще? – спросил я.

– Это сделал я, – признался он.

– То есть мы бы даже не вернулись? – уточнил Руди.

Оберой промолчал. Сломанные темные очки его покосились.

Я врезал ему еще раз: так родитель напоследок шлепает ничего не подозревающего ребенка. И этот удар оказывается больнее всего. Бей так, чтобы враг уже не встал.

Руди по-прежнему держал его за воротник. Оберой извивался как червяк.

– Да пошел ты, Рудракш, – сказал он. – Ты получал деньги, а я что?

– Миллионы, – ответил я. – Тебе мало?

– Если бы. Вы зарабатывали сотни миллионов, а я – профессиональную репутацию. То есть ничего. А жена и дети только и делают, что требуют, требуют, требуют. Я не могу заплатить за дом. Не могу купить им подарки к Дивали. А ведь еще надо платить за колледж, школу…

– Хочешь, я сдам за них экзамены, – пошутил я, но этот урод не заткнулся. Его понесло. Вывалил на нас все свои проблемы.

– Я придумал это сраное шоу. И кто в нем снимается? Надо же было выбрать мошенника! Думали, я не узнаю? Как вы думаете, кто навел на вас эту дуру, Анджали Бхатнагар? Но ваши адвокаты приостановили дело. Я знаком с Химаншу Аггарвалом. Он злобный, тщеславный и считает, что его сын достоин выступать по телевизору, потому что он богатый и смазливый. Я пообещал ему, что возьму парнишку на передачу и сделаю из него звезду, ну а потом Руди поступил так, как я и ожидал. Унизил его и выполнил за меня мою работу. Таким дураком, как ты, манипулировать проще простого. И почему люди верят, что ты победил на Всеиндийских?

Таким разъяренным я Руди еще не видел. Разъяренным, униженным, оскорбленным. Но времени терять было нельзя: до меня наконец дошло, что надо смываться.

– Ты ведь звонил не в полицию, а Пратапу? – уточнил я.

– Именно. Чтоб вы сдохли, – ответил Оберой.

Я снова его ударил, и он заткнулся.

И тут у меня в голове все пазлы сошлись: Шашанк Оберой обманывал всех.

– Ты прикарманил выкуп, так ведь? – уточнил я. – Прия сказала, вы заплатили, и я сперва подумал, что Аггарвал деньги взял, а нас не отпустил.

– Ты разговаривал с Прией? – удивился Руди. – Когда? Я думал, мы договорились: никаких звонков.

– Давай об этом потом, босс, – ответил я. – Сматываться пора, а то сейчас заявится Пратап. Не хватало еще, чтобы он нас убил. Хотя, может, если мы расскажем ему правду, он грохнет этого двурушника. Как знать? Но рисковать не будем. Хватаем Обероя и постараемся уцелеть, о’кей?

Руди понял, что я прав. И сдался.

– Хорошо, – произнес он так, словно на самом деле не видел в этом ничего хорошего.

– Извини, что не сказал тебе раньше.

– О’кей, двигаем уже, – отрезал Руди. Оберой снова застонал. – Ты идешь с нами.

Оберой начал было что-то говорить, но Руди влепил ему пощечину.

– Ты теперь наш заложник. Мы похитили Абхи Аггарвала, слышал? Но мы его потеряли, так что ты теперь вместо него. Правда, выкуп мы за тебя не потребуем. Мы просто всем расскажем, что ты сделал.

Оберой открыл рот, как подросток. Начал хвататься за стол. На пол полетели карандаши, фотографии его пустоглазой жены. Дальнейшую свою судьбу он видел яснее, чем нас: тюрьма или что похуже – мстительный Химаншу Аггарвал замурует его в бетонный фундамент торгового центра где-нибудь в Ноиде[181].

Руди поднял с пола свой парик. Я достал из рюкзака нож. Оберой, повинуясь указаниям лезвия, встал с кресла, вышел из кабинета и двинулся по коридору.

Из столовой пахло жареным луком и чесноком. Еще несколько коридоров – и мы на свободе, а там решим, как быть дальше. Мы старались не привлекать к себе внимания. Осталось пройти мимо столиков с обедающими. Что может быть проще?

Оберою явно хотелось крикнуть, но упирающийся в спину кончик ножа заставил его передумать.

До выхода из столовой оставались считаные шаги, как вдруг дверь отворилась, и вошел единственный человек, которого я сейчас совершенно не жаждал видеть.

Прибыл Пратап.

Налитые кровью глаза, острые желтые зубы. Кожа жирнее прежнего. И все те же проблемы с контролем гнева.

Он расстегнул куртку и достал пистолет.

– Вы пойдете со мной, – негромко предупредил он.

– Убей их сейчас, – прошипел Оберой. – Сейчас же. Стреляй!

Один или двое обедающих подняли глаза от тарелок, обернулись на нас и увидели, что Шашанк Оберой на кого-то орет. Привычное зрелище. Они вернулись к еде.

Губы Обероя скривились в дикой ухмылке. У него появилась надежда спастись. Две пули – и он сбежит.

– Передача заплатила выкуп, – выпалил Руди, вскинул руку, закрывая меня. – Оберой прикарманил деньги. Он вас обманул.

Пратап смерил нас холодным взглядом.

– Где сын моего босса? – спросил он.

– А, – ответил Руди.

– Видишь, они врут, – Оберой попытался схватить меня за рубашку и толкнуть навстречу мученической кончине, которой я вовсе не желал. – Убей их, – прошипел он.

Пратап вскинул пистолет. Впился в меня взглядом. Он поверил Оберою.

И рассмеялся.

Пальцы мои свела судорога. Один он уже отрезал и, судя по выражению лица, не намерен останавливаться на достигнутом. Я цапнул Обероя за плечо, потянул в сторону. Схватил Руди, потащил за собой. Это и есть верность.

К сожалению, я держал Обероя не так крепко, как хотелось бы.

Он вырвался, толкнул меня на пол, ликующе улыбнулся и припустил во всю прыть.

Никогда не видел, чтобы жирные богачи так быстро бегали. Тут нужно отдать ему должное. Я опомниться не успел, как он уже скрылся из виду. Я перевел взгляд на пистолет.

Похоже, Пратап растерялся.

– Вот видите, мы не врали… – начал Руди.

– Не сейчас, босс!

Пратап снова поднял пистолет.

Пора сматываться.

– Пистолет! – завопил я, и все обернулись к нам. Когда нужно, я умею обратить на себя внимание.

Я пригнулся, потянул за собой Руди, и мы бросились бежать, не оглядываясь, между столиками, за которыми сидели обедающие. Я услышал, как Руди выругался.

Потом раздался выстрел.

Не знаю, в кого он попал. Не в меня. И не в Руди. Уже хорошо.

Поднялся крик. Тарелки с самбаром и идли[182] полетели на пол. Я споткнулся. Мимо меня пронесся Руди, за ним волочился розовый шлейф в блестках.

Мы юркнули в дальний коридор. Там было полно народу, впереди стояла охрана, готовая бросить все и смыться первой. Эта работа досталась им от отцов, и в свое время ее получат их сыновья. Смерть усложнила бы передачу наследства.

Мы мчались по коридору как стадо.

Раздались еще два-три выстрела. Пуля просвистела над моей головой и разбила лампочку.

Меня пихали локтями под ребра, в меня впивались ногтями, визжали в разных октавах.

Мы выбежали из дверей, стараясь смешаться с толпой. Люди бросились врассыпную. Я устремился за теми, кто мчался на зады студии. Перепрыгивал через ухоженные газоны, подстриженные изгороди и престарелых швейцаров.

Мне не оставалось ничего, кроме как бежать.

Мужчины и женщины карабкались друг по другу, лезли по металлическим перилам: каждый сам за себя. Я завернул за угол и возле машины увидел бледного Руди, который таращился на царивший вокруг хаос.

К нашей машине подбежал какой-то мужик, забарабанил в стекло пассажирской двери, но я оттолкнул его.

– Извини, – произнес я, точно уроженец Запада.

– Где Оберой? – спросил Руди. Он тяжело дышал. Вид у него был измученный и несчастный.

– Смылся, – ответил я.

– Господи Иисусе, Рамеш. Он же все знает. – Но Руди слишком устал, чтобы злиться. – Мне конец. И тебе конец. Нам конец. Индии конец. Общественно-экономи…

– Поехали, босс, – перебил я. Он фыркнул. Открыл дверь, лег на пол. Я завел машину, и мы ракетой рванули с места. Охраны на воротах уже не было; никаких тебе рук, поднесенных в салюте к тюрбанам, никаких неохотных одолжений. А полиция приедет еще не скоро.

Везло нам с этими похищениями.

Четырнадцать

Мы снова остановились у парка Голден Джубили. По радио сообщили о происшествии на Международной телестудии Дели, но ни нас, ни Обероя не упомянули ни словом.

Злой как черт Руди выглядел невероятно соблазнительно в своем нейлоновом сари с вышивкой и блестками. Прическа и макияж его пришли в беспорядок, тональный крем и помада расплылись, но это исправить – пара пустяков.

– И что нам теперь делать, гений? – он сплюнул в окно.

– Остается только одно, – ответил я.

Меньше всего на свете мне хотелось впутывать в это Прию.

Я подставлял ее под удар. Губил ее карьеру. Я использовал ее.

А уж о самом худшем мне и думать не хотелось. Ведь Оберой знает правду обо мне и Руди. Значит, и она узнает. И решит, что я такой же мерзавец, как все остальные.

– Что? – спросил Руди. – Рамеш! Что?

– Прия.

– Прия? – удивился Руди.

– Помощница продюсера, – пояснил я. – Среднего роста. На вид лет двадцать пять. Именно ей ты обязан своим успехом.

Руди ехидно улыбнулся.

– Я знаю, кто такая Прия, Рамеш, – ответил он медленно, как идиоту. – Но она работает на Обероя. Зачем она нам нужна? Она же нас выдаст в два счета!

– Я ее знаю, она нам поможет, – уперся я.

Он захихикал.

– Ты ее знаешь? Мне этого недостаточно. Вы с ней близки? Быть может, у вас особые отношения? Может, вы вместе тайком, чтобы никто не узнал, ходили по магазинам и пили кофе? Вы устраивали свидания, Рамеш? С чего я должен ей доверять?

Мелкий засранец произнес это с таким наслаждением, что я понял: он все знает. И хочет, чтобы я сам сказал ему, что для меня значит Прия. Тут он меня поймал.

Он хочет, чтобы я это сказал?

Что ж, скажу.

– Она мне нравится.

– Она тебе нравится? – он насмешливо ухмыльнулся. – Она тебе нравится? Этого мало. Мне нравится куча народу, и все они выдадут меня не моргнув глазом. Нравится – этого мало, Рамеш. Почему мы должны ей доверять? Она помощница Обероя!

Вот, значит, как. Он решил мне отомстить. Заставить это произнести. Да и черт с ним. Скажу. Тем более что это правда. Просто я никому еще в этом не признавался.

– Потому что я ее люблю.

– Ах, любишь? – ответил Руди. – Тогда понятно. Рамеш женится на Прии? Вот уж не знал. Как здорово! Мои поздравления счастливой паре. – Он потянулся меня обнять, но я оттолкнул его.

– Мудак, – сказал я, достал телефон и позвонил ей.

– Рамеш? Это ты? Господи, ты вернулся! Я тебе передать не могу, как я рада. И Рудракш с тобой?

– Да, он со мной. – Говнюк.

– На студии была стрельба. И нас отправили по домам. Наверное, из-за вас? Оберой куда-то исчез. Съемки приостановили на неопределенный срок.

Ее голос сочился в машину. Руди зачмокал губами.

– Во всем виноват Оберой. Это он организовал похищение. И прикарманил выкуп.

– Господи, – сказала она. – Господи. Рамеш… – она осеклась.

– Прия, – проговорил я. Выхода нет: я вынужден втянуть ее в эту историю. Иначе никак. На меня охотится весь свет. Я убедил себя, что не использую ее в своих интересах. Я же не папа. Правда. – Прия, можно мы приедем к тебе? Нам больше некуда пойти.

– Конечно, – ни минуты не раздумывая, ответила она и назвала адрес. – Берегите себя, приезжайте поскорее, – добавила она.

– Ты такая хорошая, – произнес я, потому что она и правда хорошая. Забыв о себе, бросилась мне на помощь. Ее будущий муж – счастливчик. Жаль, что это буду не я.

Мы с Руди тронулись в путь, снова притворяясь женихом и невестой на экскурсии. Я указывал ему на закопченные офисы, прикидывающиеся объектами Всемирного наследия ЮНЕСКО, и называл его «дорогая», как будто мы ходим по Хан-Маркету.

Об Оберое и думать не хотелось. И о том, что будет, когда все узнают правду. То есть о тюрьме.

Мне не хотелось и думать о том, чтобы рассказать все Прии.



Проделав три мили за полтора часа, мы очутились в квартире Прии.

Она уже позвонила охране, и нас беспрепятственно пропустили в ворота, мы проехали три дома, на балконах которых сушилось белье, и наконец оказались возле ее подъезда. Я поставил машину на свободное место: будем надеяться, что меня никто не запрет. Мы с Руди бросились в подъезд, запрыгнули в лифт, поднялись на третий этаж.

Она ждала в дверях, испуганно наморщив лоб.

Прия.

Увидев, во что мы одеты, раскрыла рот от изумления.

Пригласила нас в квартиру. Я шагнул вперед. Обнял ее.

Она улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ.

Наверное, я сломаю ей жизнь. Нам нужно вернуть Абхи, посадить Обероя в тюрьму и сделать так, чтобы никто не узнал правду о нас с Руди. Но меня беспокоили не похищение, опасность, предательство. Я боялся, что она все узнает. Наверняка узнает. И что тогда? Какой же ты эгоист, Рамеш.

Прия слонялась по квартире, словно не зная, что делать. Больше ничего не выдавало ее волнения.

Мы, индусы, знаем толк в недвижимости. Ничто так не показывает статус человека, как его жилье. С квадратными футами не сравнятся никакие касты. Лучше всех в чужой недвижимости, конечно, разбираются потенциальные тещи и свекрови, но вообще у каждого из нас есть этот ген.

В квартире Прии было две спальни, одна переделана в кабинет, кухонька, столовая. Хороший район, Маюр Вихар, дорого и симпатично. Дела у нее шли в гору, она работала помощницей продюсера – и посмотрите, что я натворил.

И еще рассуждаю о планировке.

Она выглядела сногсшибательно. Ее, одну из немногих, я был рад видеть.

Руди сел на диван. Включил телевизор. Вздохнул с облегчением. Сорвал парик и швырнул на пол. Прия еле заметно кивнула, оглядев его розовое сари.

– Отлично смотрится, – сказала она.

– Я сам выбирал, – ответил я и тоже сорвал парик. Как же мне надоела эта челка на лбу.

Прия покачала головой. Подошла ко мне, сняла с меня темные очки.

– Вот так.

Мы смотрели друг на друга.

– Лучше закрой дверь, а то нас увидят, – сказала она.

Я послушался. Нельзя же быть таким беспечным.

– Рамеш! – Прия указала на мою руку, подошла, взяла меня за плечо. Она была так близко. – Что случилось?

– Палец, – вздохнул я. – Они его отрезали. Ради выкупа.

Прия взяла меня за руку, притянула к себе. Я зарылся лицом в ее волосы, зажмурился и почувствовал, как они щекочут мои щеки.

– Мне так жаль, – повторяла она снова и снова.

– Нет, мне, – не думая, сказал я. Прия узнает. Она увидит, какая я дрянь на самом деле, и вот тогда я точно до конца своих дней буду просить у нее прощения.

– Я тебе помогу, – она чмокнула меня в щеку. Я хотел поцеловать ее в губы, но она вывернулась и ушла в ванную.

Руди обернулся и подмигнул мне.

– Отвали, – сказал я негромко, так, чтобы не услышала Прия.

Она вернулась с дезинфицирующим средством, бинтами, мылом и тазиком теплой воды. Сняла выгоревшую повязку и ахнула.

Я, разумеется, не смотрел.

Я зажмурился. Чувствовал, как она проворно и мягко касается моих рук большими пальцами, ладонями, чувствовал мозоли на кончиках ее пальцев.

Когда я открыл глаза, рука была забинтована. Прия отвела меня на диван. Руди притворялся, будто увлечен телепередачей.

– Совсем забыла. Еда! – сказала Прия. – Вы же наверняка голодные?

Мы с Руди затрясли головами как школьники.

– Еда! – повторила она. – Сперва поешьте, а потом будем думать. Идем на кухню.

– У тебя две спальни? Очень милая квартира. – Надо же было поддерживать разговор. Я слышал, в таких ситуациях лучше всего беседовать о квартирах.

– Оберой, конечно, издевается надо мной, но зато хорошо платит, – ответила Прия. – Он считает меня полной идиоткой, которая пашет изо всех сил и никогда его не подсидит. Я работаю… то есть работала хорошо. Незаменимый сотрудник. – Она посмотрела на нас с Руди. – Скорее всего, меня уже выгнали, так ведь? Да и вас тоже.

Мы с Руди снова покачали головой. У таких светских людей, как мы, знатоков вина и виски, не нашлось слов.

На стене кухни висело на доске множество ее фотографий – студентка на пляже в Гоа, беспечная молодежь. Интересно, каково это – не знать забот?

Прия достала из холодильника пластиковые коробочки.

– Это мама готовила. Хоть вы поешьте, – сказала она. – Самый тяжкий грех, который может совершить дочь, – не есть мамину стряпню, – рассмеялась она.

«Бывают грехи и похуже», – подумал я. Например, лишить будущего любовь всей твоей жизни, причем перед самым Дивали. Это уж точно страшнее неуважения к матери, что бы ни говорило наше общество.

Мы рассказывали Прии о том, что с нами произошло, она же тем временем разогрела и подала еду, взвизгивая оттого, что раскаленный, как лава, пластик обжигал ей руки.

Об одном мы умолчали. О мошенничестве с экзаменами. Я видел, что Руди старается обойти эту тему. Да я и сам ее избегал. Это наша маленькая тайна, и мы ее сохраним.

– Значит, ваш приятель украл Абхи Аггарвала? – уточнила Прия, когда мы доели. Еда была горячая и вкусная. – А Оберой устроил все это ради денег?

– Именно, – ответил Руди. – Типа, жена и дети выжимают из него все соки.

– Ха, кто бы говорил. Рудракш… Рамеш, – произнесла Прия. – Во что вы вляпались?