Фрэнни, желаю тебе успеха с «Цыплятами Фрэнни». По-моему, твой муж ни на что не годится, но и с ним тоже желаю тебе счастья. О деньгах, которые я тебе одолжила, не беспокойся. Только ему о них говорить не надо. И деньги, и ресторан твои. Он, как все мужики, захочет там всем распоряжаться. Но он в делах ничего не смыслит. Разбирайтесь с ним во всем без меня – я с ним общего языка не найду.
Мими

Внизу, другим почерком, таким же, как слова под рецептом, было написано:

Долг Мими – $1,400. 29 октября 1889


Больше на листке ничего не было. Но теперь Аманда уверена на все сто процентов: рецепт написан самой Мими. А еще ей ясно другое. И это совершенно невозможное «другое» переворачивает все с ног на голову. Оно и есть разгадка их давней вражды.

– Мими одолжила Фрэнни денег. Сумасшедшей она не была. А потом Фрэнни умерла. Понимаете? Раньше Мими.

– Главное, Мими поделилась с Фрэнни своим рецептом. Сама его ей дала, – перебила ее Нэнси. – Вот и покажи его Сабрине. И все проблемы сразу решатся. И никто больше тебя ни в чем подозревать не станет.

Аманда вертела листок в руках.

– Ну и что? Что это меняет? Почему наши цыплята раньше были другого вкуса, а теперь вдруг стали такие же, как в «Мими»?

– Потому что я про рецепт не знала, – объяснила Нэнси. – Когда Фрэнк – мой Фрэнк – погиб, осталась огромная банка со специями. Что там намешано, я не знала, ни про состав, ни о пропорциях. Бросала в муку на глаз, сколько придется. Потом и смесь со специями кончилась. Новую сделать я не могла. Про мускатный орех догадалась, но про остальное никакого понятия не имела. То одно пробовала, то другое, и всегда невпопад. Однажды корицу добавила, в другой раз сухой укроп. Курицу с укропом в рот было взять невозможно. Потому и вкус все время был разный.

Все это дела особенно не проясняло.

– Но где?..

– В пятницу, помнишь, тебя судьи сначала про лепешки спросили, а ты потом им говорила, что цыплята у нас всегда одинаковые, и Тони Рассел перед камерой разворчался, что вкус теперь стал не тот. Гас тогда оказался рядом. Он стал шутить, что Тони рецепт никогда не найдет. а я и догадалась, что Гасу про рецепт известно.

– Да кто же знал, что у бабушки нет рецепта? – принялся оправдываться Гас. – Я думал, он для нее как таблица умножения. А как я понял, сразу ей показал, и по нему мы вместе приготовили цыплят на субботнюю дегустацию.

– Так и получилось, что цыплята в субботу были не такие, как раньше, – добавила Нэнси. – Мой Фрэнк по старинному рецепту готовил. С тех пор как Фрэнни умерла, им здесь все время пользовались. А Фрэнк, царство ему небесное, любил надо мной подшутить. Решил, что ребенку секреты доверить можно, а мне нельзя. Да и не думал он, что с ним может что-то случиться. Думал, вечно жить будет.

Получается, рецепт все время у них оставался. Аманда не сводила глаз с листка бумаги.

– И что, когда вы с Гасом цыплят на субботу жарили, думали, разницы никто не заметит?

– Я думала, это рецепт самой Фрэнни. Пока готовили, я на другую сторону даже не посмотрела. А потом уже поздно было. А может, и не подумала. В конце концов, одни жареные цыплята или другие – какая, в сущности, разница? Да и потом, я с этими специями и маринадом столько лет химичила, а заметил один Тони Рассел. – Нэнси вздохнула. – «Войны» твои здесь не для того, чтобы лучшую курицу выбрать – они здесь, чтоб наши раны расковырять и выставить всем на потеху. Надо было мне, старой, сразу про это подумать, а я только на руку им сыграла. Ты уж меня прости.

Гас смотрел то на бабушку, то на маму, и лицо у него постепенно все больше вытягивалось.

– Но мы же все равно можем Сабрине рецепт показать? И тете Мэй. И вообще всем. Сабрина-то всем говорила, что, наверное, его мама в «Мими» украла. Вот мы всем доказательство и предъявим, что мама не виновата.

– Мне кажется, мой милый, дело гораздо сложнее. – Аманда осторожно положила листок на стол и показала на последнюю строчку. «Долг Мими – $1,400. 29 октября 1889».

Гас спросил:

– Думаешь, Фрэнни долг Мими не отдала?

– Думаю, не отдала. Думаю, как раз с этого все и началось. Думаю, Мими поделилась с Фрэнни своим рецептом. Наверное, это был семейный рецепт, и она решила, что, раз рецепт семейный, значит, пусть он будет у них обеих. Потом оба ресторанчика существовали в городе бок о бок. Поездов много, на шахте и на фабрике народу не счесть – посетителей и у Фрэнни, и у Мими было хоть отбавляй. И никакой вражды между ними не было. а история про враждующих сестер – это все сказки.

А когда Фрэнни умерла, все пошло наперекосяк. Кто теперь должен был долг отдавать? Ее муж? Может, Мими его так не любила, что и говорить ему про долг не стала. Или из гордости не захотела. Потом умерла Мими. Она ведь тоже умерла молодой. А потом, поколение за поколением, семья Фрэнни богатела, а семья Мими беднела. Вот вам и вся история.

Поколение за поколением – сначала дочери Мими, за ней бабушка Барбары, мать Барбары, а там и сама Барбара – сидя по уши в долгах и едва сводя концы с концами, таили обиду, винили потомков Фрэнни, банк и весь Меринак. Когда Аманда была маленькая, а Барбара только начала хозяйничать в «Мими», в их городке всем заправлял клан Погочиелло.

Все это происходило на глазах у Нэнси. Нэнси обо всем знала еще до того, как начались их нынешние склоки, до дегустации цыплят, до того, как Мэй обвинила Аманду в краже, а она, Аманда, на весь мир рассказала о доме Барбары.

Нэнси все знала, а ей не сказала. Никому ничего не сказала.

– Надо было мне раньше тебе рассказать, – потупилась Нэнси. – Как только я листок с рецептом перевернула, меня совсем совесть замучила, честное слово. Но уж больно мне не хотелось верить, что они с долгом не расплатились. Хотелось верить, что деньги отдали, что весь раздор идет из «Мими», что Барбара без всяких оснований злится. – Она тяжело вздохнула. – А хуже всего, что мой Фрэнк про долг наверняка знал. Или хотя бы догадывался.

Аманда от комментариев воздержалась. Нэнси и так несладко. Бывает, тебя люди обманывают, а бывает, ты сам себя обманываешь. Неизвестно, от чего труднее. Она подошла к свекрови и обхватила ее за плечи.

Гас оторопело смотрел на них обеих:

– Получается… Получается, дед с отцом знали и молчали. Тысяча четыреста долларов! Сейчас-то это не слишком много, но тогда… Это же была целая куча денег! Вы вправду думаете, они знали, что Фрэнни начала с помощью Мими, и ничего никогда не предприняли?

Нэнси понуро ответила:

– Не хочется этому верить, но ничего не поделаешь – верю.

– Послушай, что им было известно, мы никогда не узнаем, – мягко возразила Аманда. – Мне только одно ясно: после «Кулинарных войн» на каждого из нас легла какая-то тень, у каждого какая-то червоточина обнаружилась.

У каждого? а Мэй? Как всегда исключение? Но тут Аманда вспомнила лицо сестры, когда во время их скандала у матери во дворе сестра увидела Джея. Аманда прижала к себе и Нэнси, и Гаса и прошептала сыну:

– Кроме тебя, сынок. Только у тебя одного нет никаких секретов.

Ответить Гас не успел – Нэнси его перебила:

– Я всем этим сыта по горло. – Она протянула Аманде листок Мими. – Бери, он твой – тебе и решать, что с ним теперь делать.

Мэй

Весь дом за день не вычистишь, особенно если половина твоих помощников после полудня уйдет на работу. Мэй и Сабрина эту проблему решили так: надо сосредоточиться на какой-то одной комнате. Гостиная, или, как Мэй с матерью всегда ее называли, задняя комната, подходила для шоу лучше всего. Здесь родились щенки, здесь зрители хотели увидеть магические перемены. Вокруг Мэй все, кто только мог, мыли полы, окна и стены. Сама она по всему дому собрала более или менее приличную мебель, даже вместе с Кеннетом, Джеем и Патриком притащила диван из кофейни. В школьные годы они с Кеннетом, попивая где-нибудь за углом пивко и покуривая сигаретку, катались бы от смеха, если б увидели, как четверо силачей пыхтят и ковыляют по улице с этаким мастодонтом. Диван потом обратно придется переносить, но тот, что у Барбары, свой век давно отжил, а без дивана не обойтись – Сабрина планирует сегодня же отснять убранную и благоустроенную комнату.

Пока, следуя указанию ведущей, Мэй раскладывала на газоне перед домом все, что потребуется в гостиной, Джей уговорил сынишку и дочку поехать с Джессой в мотель искупаться там в бассейне и поспать. В пустой гостиной камеры тщательно установили так, чтобы остатки мусора не попали в кадр. Туда Фрэнки, Кеннет и Энди вносили предмет за предметом. Мэй ими руководила и при этом подробно объясняла зрителям на Фейсбуке, как выбирает для каждого предмета нужное место.

– Здесь нет и не может быть никаких дизайнерских решений, все зависит от того, как будут использовать комнату Барбара, Эйда и Пэтчес со щенками, – проговорила Мэй в камеру и положила на журнальный столик маленькую корзинку с пультом для телевизора и свежие номера популярных журналов People и Us Weekly для Эйды. – Это дом Барбары и Эйды, и у них здесь должно быть все, что нужно им и что любят они, а не то, что нравится мне или вам.

Пауза. В хорошем шоу в прямом эфире нельзя допускать незаконченных предложений и ни в коем случае нельзя тарабанить. Иначе зритель все пропустит мимо ушей. Мэй выждала секунду и продолжила:

– Комната – это не декорация для съемок. Ее устройство зависит от того, что здесь происходит в повседневной жизни. Вот здесь, например, будет место для щенков, здесь они будут играть. Поэтому тут лучше обойтись без ковра, и мы постелили резиновые коврики, а сверху положили газеты. А здесь диван и кресла для мамы и двоюродной бабушки Эйды. Здесь они смогут посидеть и поболтать с гостями. Раньше комната не была разделена на зоны, и маме убирать за щенками было трудно. Теперь, когда это сделано, проблема исчезнет сама собой.

Мэй широко улыбнулась. Пока все идет нормально. Следующую часть она проигрывала в голове с тех пор, как выяснилось, что Сабрина хочет снимать эпизод про уборку. «Блестящий дом», и особенно Лолли, научил ее тому, как важно закончить на правильной ноте. Сейчас настало время сказать то, что для Мэй значит особенно много. Сабрина махнула рукой:

– Перейди к дивану, сядь, прими какую-нибудь интересную позу.

Мэй послушалась и заговорила:

– Нет никаких сомнений, проблем, из-за которых щенки жили у мамы в такой грязи, множество. Мама эти проблемы решает и обязательно решит. Состояние нашего дома – это отражение нашего внутреннего состояния. Если гармония между ними нарушена, значит, настало время перемен. Чем мама становится старше, тем лучше понимает, что именно ей по-настоящему важно. И ей необходимо, чтобы и ее дом стал воплощением этих ценностей. Потому-то жизнь здесь теперь обязательно пойдет по-новому.

Мэй наклонилась вперед, в упор посмотрела в камеру и представила, что смотрит не в ее стеклянный глазок, а в глаза Джея.

– Когда я приехала в мой родной город, когда стала помогать маме, я почувствовала, что время перемен настало и для меня. Если вы видели мою книгу, может быть, помните мою поговорку «в чистом доме и в душе покой». Наверное, я раньше думала, что душевный покой непременно последует за чистым полом и отсутствием пыли. Я ошибалась. Если моей маме надо разобрать и привести в порядок окружающее ее пространство, мне надо разобраться с моим внутренним миром. Я приехала сюда, домой, а дома, как говорится, и стены помогают. Эти родные стены помогают мне понять, что для меня важно. Теперь главное – сделать мою жизнь простой и ясной. Ведь простота и ясность – это мои главные принципы в устройстве любого дома.

Осталась ударная концовка. Мэй мельком глянула на Сабрину. Понимает она, что камеру выключать пока рано? Ведущая кивнула.

– Если вы смотрите на дом моей мамы и узнаете свое жилье, призадумайтесь. Может быть, проблема не в доме, а в какой-то другой части вашей жизни. Если вас окружает хаос, может, не стоит сразу хвататься за швабру? Может, стоит подойти к делу совсем с другой стороны и сначала решить свои внутренние проблемы? «Чистый дом и душевный покой» – это путь, а не пункт назначения. Вы видели нашу семью, видели, как все мы идем этим путем, как устраиваем дом и жизнь для мамы, для бабушки Эйды и даже для собак. Я надеюсь, наш опыт вдохновит вас проделать этот нелегкий путь к чистому дому и душевному покою.

Все. Конец. Она сидела и спокойно улыбалась, давая операторам время выключить камеры. Потом, все еще не меняя позы, спросила Сабрину:

– Ну как?

– Прекрасно. Для «Кулинарных войн» философии многовато, но мне очень понравилось. Мы, конечно, продолжим снимать, и тебе надо будет еще сделать сцену с Барбарой, привести ее посмотреть на чистую комнату. Но то, что мы записали, – отличная вставка.

Теперь Сабрина довольна и на время оставит ее в покое. Пора срочно найти Джея. С ним необходимо поговорить. Только вот будет ли он ее слушать? Времени ждать и строить планы нет – надо ловить момент, пока камеры от нее отвлеклись. Мэй встала и вышла на веранду. Там Энди, Кеннет и Фрэнки. И Джей вместе с ними – убирает в карман телефон.

– Тетя Мэй, ты все классно сказала, – восхитилась Фрэнки. Мэй улыбнулась.

– Мы с твоей мамой во всем разберемся.

Злость на Аманду у нее не прошла. Но ведь сестра еще не знает ни о болезни матери, ни о том, что у них есть проблемы поважнее победы в «Кулинарных войнах». Она схватила Джея за локоть, заглянула ему в глаза, будто спрашивая у него разрешения. Он повернулся и пошел за ней.

– Простите, ребята, мы друг другу еще и пары слов не сказали.

Мэй торопливо тянула его на тропинку, туда, к реке, к старому тополю. Как только они отошли подальше, она выпалила на одном дыхании:

– Прости меня, я знаю, мне надо тебе все объяснить, я не могла, они все время снимали. Спасибо, что ты был там с нами, честное слово, спасибо.

Какое-то время Джей молчал. Она отпустила его локоть, надеясь на ответное прикосновение, скользнула рукой к его руке. Не надо бояться, что он готов ее бросить. Не надо защищаться от боли, которую он может ей причинить. а он рассеял ее страхи: взял за руку, нежно сжал пальцы, и Мэй обрадовалась простой возможности сказать ему то, о чем столько думала.

– Говоришь, хотела объяснить? Можешь начать с того, что это за странный «пригород Канзас-Сити». – Джей искоса посмотрел на нее. – Крошечный городишко в часе езды трудно назвать пригородом.

Мэй закусила губу и почувствовала, что краснеет.

– Ты попал в самую точку. Мой дом здесь. Знаешь, как было трудно после нашего Меринака оказаться в Нью-Йорке. И даже в Далласе, когда я поехала туда учиться. Что и как сказать, как себя вести, как одеваться – мне все было в новинку. Все это знали и умели, а я – нет. Вот я и выучилась притворяться, играть на публику, историю себе тогда придумала. И все это стало моей маской. Маска ко мне приросла задолго до нашей встречи. Мне ее было уже никак не снять.

– Мэй, мне всегда было все равно, откуда ты родом. Даже если бы я знал, это никакого значения не имело бы.

Они почти дошли до поваленного тополя. Мэй остановилась и встала к мужу лицом.

– Может быть, и не имело. Но у меня был готовый сценарий. Я к нему привыкла. Я всем рассказывала, что мама содержит ресторанчик в пригороде Канзас-Сити. Понимаешь, мне казалось, все это постоянно повсюду меня преследует: и цыплята, и мать, и ее дом. Даже вечные шуточки – «Ты больше не в Канзасе!» – и те меня до смерти доставали.

Джей ее обогнал и шел впереди.

– Значит, ты наврала? – снова спросил он не оборачиваясь.

– Я не наврала – просто немного приукрасила. Я понимаю, почему ты говоришь, что это вранье. Я теперь и сама на все смотрю другими глазами. Но как тебе объяснить, что я тогда не могла иначе? Прости меня за это, пожалуйста. Прости.

– Я понимаю. Кажется, понимаю. А тут еще и твоя мама… Понятно теперь, почему ты про нее не рассказывала. Хотя мне-то могла бы… У меня самого родители необразцовые.

Большого сходства между прошлым Джея и своим Мэй и сейчас не видит. Если не вникать в подробности, детство Джея было куда более нормальным. Да только он все равно прав. В детстве им обоим не на кого было положиться. Знать-то она это знала, а вот видеть, как сильно это их связывало, не видела – только сейчас поняла.

Джей обернулся:

– Это все? Какие еще меня ждут сюрпризы? Есть еще что-нибудь, кроме нашего счастливого будущего владельцев пяти собак?

Мэй бросила на него быстрый взгляд. Он улыбался. Слава богу, Джей шутит. А если шутит о собаках, может, и в остальном найдет что-то смешное. Но ведь у нее есть и еще один «сюрприз». Ее «экзотические танцы у шеста». Хотя Сабрина о них пока не заикалась, она все знает. В любую минуту может пустить в дело и этот козырь. И вообще, зачем молчать? Мэй напомнила себе, что стыдиться ей нечего и упрекать себя не в чем: она так на образование себе зарабатывала.

Но признаться в том, что танцевала в стриптизе, язык у нее все равно не поворачивался.

Глаза Джея становились все напряженней, и искорки смеха в них потухли. Или лучше все-таки промолчать? Он ветвь мира протягивает – так незачем ей ворошить прошлое. А может, про «это» на потом отложить? Нет, лучше уж все сразу выложить.

– Я тебе раньше не говорила: чтобы платить за университет, я работала в одном месте… в клубе для джентльменов «Желтая роза».

Джей понял не сразу, но, когда понял, глаза у него округлились:

– Работала?

– Танцевала. На сцене.

Надо ему все объяснить. Надо, чтоб он ей поверил:

– Я только танцевала. И больше ничего.

Она начала говорить и точно наяву увидела залитые слепящим светом гримерные, свою сумку с аккуратно сложенными блестящими костюмами, девушек, вместе с которыми выходила на сцену. Были и такие, которые не только танцевали, но большинство, как Мэй, зарабатывали чем могли, но со сцены не спускались.

Джей не шевелился и молчал. Поди пойми, чего от него теперь ждать? Все это было так давно. Они тогда даже знакомы не были. Но все-таки… Если бы ее эти подвиги не смущали, она бы и их в свое рабочее резюме включала. Мэй виновато улыбнулась:

– Это же так давно было.

Уголки губ Джея дрогнули, и она вдруг заметила, что он с трудом сдерживается от смеха. На секунду обиделась: она ему о важном рассказывает, а он насмехается? Но тут что-то и у нее прояснилось. Джей рассмеялся в голос. И вот они уже оба хохочут до слез.

– Звучит соблазнительно. Я бы посмотрел, – наконец смог выговорить Джей. – Надеюсь, ты еще не все свои старые па забыла.

Она легонько его толкнула. А потом, осмелев, взяла за руку и потянула дальше, вниз по тропинке. Дошли до тополя. Джей сел на поваленный толстый ствол. Мэй опустилась рядом.

– Мы с Амандой всегда здесь в детстве играли.

– Может, еще поиграете, когда вам надоест переругиваться через съемочную площадку.

Мэй вздохнула:

– Да уж… мы обе слегка… погорячились. Окей, признаю, не слегка. Мы с ней здорово погорячились. Понимаешь, как-то все само получилось. Она что-то сказала – я что-то сказала, я что-то сделала – она что-то сделала. А маме деньги сильно нужны. Это серьезно. У нее ипотека не выплачена, и я об этом не знала. И еще у нее, скорее всего, болезнь Паркинсона. И… – Мэй положила руки на колени и уставилась перед собой в землю. – Мать боится. Беспокоится о том, что будет с «Мими», с ней самой, со мной. Джей, я ей нужна. а она нужна мне. И оказывается, этот городишко мне тоже нужен. Поэтому утром на съемках я и сказала, что остаюсь. Но я не уверена… Я даже не знаю, что я имела в виду… Я только знаю, что не могу просто сбежать. Снова сбежать.

Как трудно говорить о самом главном! Куда труднее, чем признаться в прошлых ошибках.

Еще минуту назад они были близки, а теперь их близость она, кажется, собственными руками разрушает. А что делать? Без этого никакой внутренней «генеральной уборки» у нее не получится. С этим вопросом, самым главным вопросом, тоже нужно в конце концов разобраться. Хватит с них секретов друг от друга. Разбираться надо вместе с Джеем, чего бы это им ни стоило.

Чего бы ни стоило? Но стоить-то оно может ей очень дорого. Джей молчит. Его молчание затянулось. До нее не дотрагивается, а сама Мэй даже взглянуть на него боится. Прошлая Мэй заявила бы решительным голосом, что ей безразлично, что он по этому поводу думает или чего хочет. А уж безразлично ей или нет – это другое дело. Прежняя Мэй ни за что не открыла бы ему свои самые уязвимые места. Правда, толку от этого никогда особого не было.

– Джей, мне тебя не хватает. Мне не хватает нас. Помнишь, как мы вместе смеялись, как в трудную минуту подставляли друг другу плечо? Мне ужасно хочется, чтоб мы опять стали такими, как раньше. И хочется стать опорой для мамы. А надежная опора ей скоро будет ох как нужна. Но как это сделать, я не знаю. Я теперь даже не знаю, чего ты хочешь. а я вот о чем думаю, – она глотнула воздуха и рискнула поднять на него глаза, но Джей смотрел в землю. – Помнишь, ты говорил, что хочешь все бросить, хочешь, чтобы мы могли целый год путешествовать? Вот я и подумала… Может, нам здесь провести год? Или больше… И путешествовать мы тоже поедем, только я сначала должна знать, что происходит с маминым здоровьем. Я серьезно. Ты все, что хочешь, можешь здесь делать: и с детьми вместе быть, и медитировать. Подумай, это же твоя мечта и есть. Это твой план – надо только хорошенько присмотреться. Вот река, поваленный тополь, новая поросль. Здесь так спокойно, так тихо. Здесь слышно, как падает старое дерево.

Джей посмотрел на нее с сомнением и иронией.

– Ну, падает твое дерево. А кто, кроме тебя, его слышит?

Похоже, ее пламенная речь не вызывает у него ответного энтузиазма. если он откажется, что она будет делать? Прошлой ночью, слушая мать в доме, где столько поколений женщин остались без поддержки мужей, она надеялась, что ее Джей другой. Она всегда чувствовала его плечо. Но вдруг это она оставляет его без поддержки? Двадцать четыре часа назад он даже не подозревал о существовании Меринака. А сейчас она умоляет его все бросить, послать к черту его жизнь – пусть ему ненавистную, но зато его – и переехать сюда. И все ради нее. Наверное, она сошла с ума.

– В Сент-Луисе в аэропорту один тип на контроле посмотрел в мои водительские права и принялся отпускать шуточки про тюрбаны.

– То был Сент-Луис, – она на него взглянула, и он криво усмехался. – Меринак не Сент-Луис. Хуже.

– Мэй, – он притянул ее к себе. – Мне тоже тебя не хватает. Уже очень-очень давно. Я люблю твою энергию, люблю то, как страстно ты добиваешься своей цели, как меня вперед подталкиваешь. Но когда я тебе говорил, что мне твои цели чужды, ты меня вообще не слышала. Как шла всегда напролом, так и продолжала идти.

– Но теперь-то я услышала! Я теперь тебя не просто слышу – я тебя понимаю. Ты был прав. Важно то, что здесь и сейчас, то, что перед глазами. А перед глазами у нас – мама. И «Мими». А не Инстаграм и даже не «Кулинарные войны». Надо сначала научиться жить на все сто, и уж тогда, может, найдется, чем с подписчиками и фанатами поделиться. Пора жить не виртуальной, а нормальной, земной жизнью. Это я теперь понимаю.

– То, о чем ты, Мэй, говоришь, перед глазами у тебя, а не у меня. Ты у нас как паровоз. Летишь вперед, а я у тебя прицепной вагон и направления не выбираю.

Это было совсем не то, что Мэй надеялась услышать. Она схватила его за руки:

– Что ты говоришь? Это ты помог направление выбрать! Как ты не понимаешь, это та передышка, о которой ты сам говорил. Помнишь? «Сделаем передышку, поймем, кто мы, что нам важно и что нам от жизни нужно». Нам с тобой, Мэдисон, Райдеру. Где-то на новом месте. Мне тоже теперь не внешняя простота нужна, а та, которую ты, Джей, ищешь. Нам с тобой одно и то же нужно.

Он глубоко вздохнул и огляделся. Для Мэй все здесь было прекрасно: свежая весенняя зелень, медленная илистая река, жужжание насекомых над водой. А что, если Джей ничего этого не видит?

Где-то у них над головами в тишине встревоженно свистнула птица, из кустов ей откликнулась другая.

Наконец Джей проговорил:

– Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы мы были вместе: ты, я, дети. Но я не уверен, что хочу этого. – Он похлопал ладонью по стволу тополя.

Осторожно, словно ступив на сухую ветку поваленного дерева, Мэй сказала:

– Я и сама не уверена, что хочу именно этого. Но моя мама, кажется, очень больна. А ведь есть еще и тетя Эйда, и «Мими». Может быть, надо сначала остаться, а потом получится, что это то, что нам нужно. Но я не хочу оставаться здесь без тебя.

Джей молчал и по-прежнему смотрел в сторону. Она все еще крепко держала его за руки. Отпустить? Уйти? Дать ему подумать одному? Мэй медленно разжимала пальцы. Вот-вот она его отпустит, вот-вот ее руки упадут, а с ними вместе и ее сердце. Оборвется и разорвется, не в силах больше вынести ее смятения. Но в эту секунду Джей обхватил ее, прижал к себе, а она прильнула к нему, обняла и заплакала, а он прижал ее еще крепче, и их царапали какие-то колючие ветки, и это не имело совершенно никакого значения. Она села к нему на колени, уткнулась в него лицом, почувствовала знакомое колючее прикосновение его небритой щеки.

– Мэй, давай просто останемся здесь ненадолго, а там будет видно. Никаких планов строить пока не будем, не станем никакие цели и задачи ставить. Давай просто будем жить, как живется.

Мэй без планов – это не Мэй. Она-то себя как облупленную знает. Разве сможет она так жить?

– Я попробую. – Она отклонила назад голову, чтобы на него посмотреть, и он покрыл ее лицо тысячью нежных поцелуев. Наконец нашел губы и долго не мог от них оторваться.

Когда она открыла глаза, Джей улыбался:

– Разве я тебя не знаю? Все равно будешь строить планы. Только ты уж постарайся, разрабатывай сразу несколько вариантов. И чтоб для меня в них нашлось местечко.

Слова застряли у Мэй в горле. Она старалась что-то сказать, но только судорожно всхлипывала. Больше всего она боялась сейчас увидеть на тропинке Сабрину с ее камерами. Мэй отчаянно закивала, высвободилась немного из его рук и вытерла свое зареванное лицо о его рубашку.

Джей рассмеялся, выпустил ее, и все еще сквозь слезы она рассмеялась вместе с ним.

Никакого ответа она не получила, никакой определенности у нее не прибавилось, планы по-прежнему можно было строить только на песке. Но это вдруг стало неважно, потому что у нее возникла уверенность: ей есть на кого опереться. Они поднялись, принялись отряхиваться, и в этот момент зазвонил ее телефон.

– Я только посмотрю, кто это. Вдруг Джесса звонит. – Мэй вынула телефон из кармана и глянула на экран. Этого ей только не хватало! – Лолли. Не буду ей отвечать.

Но Джей ее остановил:

– Почему? Интересно, что ей от тебя надо.

– Ответить? Прямо сейчас?

– Конечно, сейчас. Отвечай.

Мэй скользнула пальцем по экрану и, взглянув на мужа, включила громкую связь.

– Лолли? Привет. Какие новости?

– Только что видела твой прямой эфир на Фейсбуке. Прекрасная работа, безукоризненная. Поздравляю! И ситуация такая трудная. Тебе, наверное, с мамой и со всем остальным нелегко пришлось. Но ты отлично справилась.

Пусть Джей увидит, что на мнение Лолли ей теперь наплевать. Гостиная Барбары – не интерьер из программы «Блестящего дома». В доме надо жить, а не делать из него дизайнерскую декорацию. Это, собственно, и было главное, что она хотела сказать своим зрителям.

– Спасибо, Лолли. Мне очень приятно.

В воздухе повис невысказанный вопрос. А звонишь-то ты зачем? Мэй даже не была уверена, что ей хочется знать на него ответ.

– Ты добралась до самой сути того, что такое дом, что он для людей значит. И я подумала, ты можешь сделать это у нас в «Блестящем». Копнуть поглубже, связать дом с судьбами, с характерами. Показать, что людям надо от их жилища.

Людям надо, чтоб их не выставляли напоказ на экранах телевизоров. С Барбарой все обойдется. О ее проблемах и без «Войн» все знали. Так что ее жизнь особенно не изменится. К тому же у нее других трудностей хоть отбавляй. А сколько людей от подобных публичных откровений никогда не оправятся?!

А Лолли все трещала:

– Я поговорила с Меган и с Кристиной. Они обе согласны: лучше тебя на роль совместной ведущей никого нет. Мы разных кандидатов попробовали – ты единственная идеально подходишь. Что ты думаешь? Согласна?

И, конечно, никаких извинений. Ни оправданий, ни объяснений. Им даже не приходит в голову, что она может от них извинений потребовать. Думают, она сейчас обеими руками ухватится за возможность вернуться в знаменитое шоу, чтобы продолжать делать себе имя.

На реакции Джея можно даже не сосредотачиваться – и так все понятно.

– Спасибо, Лолли, очень приятно это слышать. Но у меня другие планы на будущее. – Мэй мысленно хихикнула. Пусть Лолли думает, что ее «другие планы» – это «Кулинарные войны». Они, скорее всего, потому и позвонили так спешно, что решили ее перехватить. Видно, у ее прямого эфира на Фейсбуке высокий зрительский рейтинг. Только ни Лолли, ни Сабрина одного не видят: эпизод удался потому, что все сказанное ею самой пережито, все в нем правда и Мэй эту правду сама выстрадала; удался потому, что она никого на посмешище не выставляла, ничьи потаенные раны не бередила. А сокровенное нельзя тиражировать, таская из программы в программу. Нельзя. Хватит с нее всего этого.

А вот заставить Лолли немножко подергаться она совсем не против. Лолли принялась было убеждать, уговаривать, но Мэй ее оборвала:

– Лолли, извини. Я сейчас занята. Мне пора идти. Всего доброго. Передавай привет Меган и Кристине. Созвонимся попозже.

Она щелкнула по красной кнопке внизу экрана, сунула телефон в карман и, не сдержавшись, просияла.

– Кажется, эфир у меня и вправду получился хороший, – довольно сказала она Джею и быстро зашагала вперед по тропинке.

Он ее догнал:

– Очень хороший. У тебя все получается здорово. А главное – совершенно естественно. Ты что, действительно им отказала? Или просто хочешь их переиграть?

– Действительно. Мне до смерти все это надоело. В этих шоу нет ничего человеческого, ничего настоящего. Может, и вернусь к этому когда-нибудь после, когда мне будет что людям сказать.

Что правда, то правда: Мэй вполне готова представить себя на экране. Но только если сможет с новыми зрителями по-новому говорить о том, что в жизни по-настоящему важно. А браться за старое? Нет уж, увольте.

Ей вдруг стало легко-легко, как будто пузырьки шампанского поднимали ее куда-то вверх. Похоже, им с Джеем срочно нужна бутылка игристого. За что пить, пока непонятно, но шампанское просто необходимо. А еще им нужно побольше бейсбольных перчаток – на всю семью. Она посмотрела на Джея и снова заволновалась. Вдруг она неверно его понимает?

– Ой, подожди. Мне надо было сначала тебя спросить? Я думала…

Он улыбнулся:

– Нет. Я совсем не это имел в виду. Просто тебе всегда этого хотелось. Быть телеведущей вместе с Лолли в «Блестящем доме». Своего собственного шоу хотелось.

– Хотелось, – согласилась Мэй. Их глаза встретились, она наклонилась вперед и быстро его поцеловала. Он обязательно должен знать, что ей хотелось именно этого. – Конечно, именно этого мне и хотелось. Но я ошибалась. – И, развернувшись, она побежала от реки к дому.

Аманда

А дальше-то что произойдет? Пока они въезжали на стоянку, Аманда представила себе не меньше десятка сценариев, один другого хуже.

Наверное, она ошиблась. Наверное, надо было послать Нэнси и Гаса. Пусть бы рецепт Сабрине они показали. Ведущей до старых долгов дела нет. Если правильно разговор повести, скорее всего, она листок даже не перевернет. Семейный рецепт, один и тот же, одной рукой записан – никаких проблем. «Кулинарные войны» закруглятся и уедут, а они потом сами во всем между собой разберутся. После того как огласят победителя. Когда «Фрэнни» получит деньги. Или когда деньги больше не будут так нужны в «Мими». Аманде уже надоело гадать, на кого «Войны» высыпят свой золотой дождь. К тому же Нэнси выяснила, что счастливому обладателю приза придется в игольное ушко пролезть, чтобы с налогами расплатиться.

Но как быть с Мэй? Сказать Мэй про находку – значит, усложнить дело. Реакцию Мэй Аманда представить себе не могла, но ничего хорошего от сестры не ожидала. Видно, Аманда и сама любит, чтобы все было у нее под контролем. Только для нее держать ситуацию под контролем значит все оставлять по-старому.

Нет, жить по-старому она больше не хочет. Она готова сжечь все мосты.

И все-таки… Аманда размышляла о том, как прозвучит ее развернутое сообщение и что за ним последует: Барбара орет на Нэнси так же, как они с Мэй орали друг на друга; Гас слышит, как Барбара осыпает оскорблениями его отца и деда; народ шушукается о том, что Нэнси, а может быть, и Аманда тоже, всегда знала о долге; никто не слушает никаких объяснений; все считают объяснения отговорками; и все это подливает масла в огонь «Кулинарным войнам». Одной ей в этом не разобраться. Кто-то ей должен помочь. Но сделать это может только один человек.

– Подождите. – С заднего сиденья Аманда наклонилась вперед, высунувшись между Гасом и Нэнси. – Надо сначала понять, как я все это расскажу Мэй.

Ее план Нэнси и Гас поняли сразу же, но как его осуществить, ни сын, ни свекровь не представляли. В конце концов Аманда решила действовать самым простым способом. Сын со свекровью разыщут Мэй, потом будут отвлекать Сабрину, а она сама…

– Что, будешь сидеть в засаде и караулить тетю Мэй? – съязвил Гас.

– Что-то в этом роде, – серьезно ответила Аманда. – Давай не будем шутить. Давай попробуем что-то предпринять. Вы сейчас пойдете, выясните, где Мэй, пошлете ее сюда ко мне и будете охранять нас от камер. Согласен?

Никакого запасного плана у них не было. Свою маленькую двухдверную машинку Нэнси старательно припарковала боком, правой стороной к дому. Чувствуя себя полной идиоткой, пригнув голову как можно ниже, Аманда переползла на переднее сиденье, выскользнула наружу через дверь на стороне пассажира и распласталась на земле. Возвышаясь над ней, Гас всеми силами делал вид, что, кроме него и Нэнси, в машине никого нет.

– Мама, наверное, приедет попозже. Я прав, бабушка? – кричал он. – Мама, кажется, переодевается.

Аманда ущипнула его за ногу:

– Ты не на сцене. Иди спокойно.

Гас с Нэнси пошли вперед, к дому. Вокруг ни души, но Аманда сидит на корточках за машиной. А вот и Мэй. Возвращается от реки.

И Джей с ней вместе. О черт! Плевать!

– Мэй! – позвала она шепотом. – Мэй!

Мэй остановилась. Джей тоже. Посмотрели вокруг.

– Сюда! – шепчет Аманда. – Сделайте вид, что меня не видите. Сделайте вид, что идете к машине.

Они подошли, и Джей, не меньше Гаса вошедший в роль, принялся внимательно изучать телефонный столб, даже протянул к нему руку и, глядя в противоположную от Аманды сторону, зашептал:

– Рад видеть тебя, Аманда. Давно не встречались.

Аманда всегда была никудышной актрисой, поэтому сразу приступила к делу:

– Мэй! Нам надо поговорить. – Главное – убедить сестру, что дело такое серьезное, что, как бы Мэй ни любила камеры, его лучше бы обсудить не под их прицелом. – У меня есть рецепт Фрэнни. Тебе обязательно надо его увидеть. Мими сама записала его для Фрэнни.

– Что? – Сверху вниз Мэй смотрела прямо на Аманду. Только слепой не заметит – что-то тут происходит. Но если бы кто-нибудь вообще смотрел в их сторону, наверняка бы уже пришел поинтересоваться, что такого необычного Джей нашел на телефонном столбе.

– Смотри, – начала Аманда. – Давай попробуем. Давай я сначала все тебе покажу без Сабрины. А потом ей вместе покажем. Здесь никаких секретов. Я просто думаю, тебе лучше это раньше мамы увидеть.

Каких только общих секретов от матери у них не было раньше! Секреты, чтобы ее обмануть, секреты, чтобы ее защитить, и даже изредка, чтобы ее удивить, – настоящие профессиональные заговорщицы.

– Мэй, прошу тебя.

Мэй взяла Джея за руку и сделала пару шагов в сторону. Аманда готова была снова взмолиться, как вдруг сестра всплеснула руками:

– О боже! Я, кажется, потеряла телефон. – Похоже, актерские способности Мэй тоже оставляют желать лучшего. – Джей, по-моему, я где-то его уронила. Пойду поищу. А ты иди. Или нет… – Мэй мысленно прикидывала, где надежнее спрятать Аманду от Барбары. – Передвинь-ка ты лучше машину Нэнси. Она здесь совсем не на месте. Из-за нее грузовикам во двор не въехать.

Глазами она показала Аманде на «Мими». Молодец! Правильно. Только там они сейчас застрахованы от команды «Войн». Только в «Мими» сейчас никто не придет и их не обнаружит.

– Передвинь ее к «Мими», – во весь голос продолжала руководить мужем Мэй. – Телефон я тоже, скорее всего, там оставила.

Джей подошел к машине и вопросительно на нее посмотрел, и Мэй, уже направляясь к калитке, ведущей на веранду ресторанчика, бросила ему через плечо:

– Ключ внутри. У нас здесь машины не запирают.

Джей завел машину и опустил стекло на стороне пассажира:

– Я правильно понял, что я поеду, а ты поползешь под моим прикрытием? В вашем Меринаке интригам конца-краю нет.

Теперь, когда ее план сдвинулся с мертвой точки, Аманда могла позволить себе улыбнуться:

– Интриг у нас даже без «Кулинарных войн» хватает. А ты думал, здесь тишь да гладь?

Джей всегда ей нравился. Она ожидала увидеть нью-йоркского сноба, а познакомились – оказался нормальный парень.

Аманда просочилась за забор и выпрямилась – теперь ее из дома не видно. Мэй ждала на веранде «Мими». Без всяких объяснений рецептом вверх Аманда протянула ей листок в целлофановой обертке.

– Он был во «Фрэнни». Это длинная история. Он был спрятан. Гас показал его Нэнси. Она до этого о рецепте не знала. Но главное не это.

Мэй ахнула. Эти ее ахи Аманде были отлично известны.

– Значит, они его украли. А когда – неважно. Рецепт, Аманда, был украден – и все тут.

Аманда замотала головой:

– Переверни.

Она сидела и ждала, пока сестра молча читала написанное на обороте. Мэй долго не могла оторвать взгляда от слов, написанных мелким витиеватым почерком. Потом подняла глаза на Аманду.

– Они нам должны, – сказала она.

– Я знаю, – кивнула Аманда. – Мэри-Кэт была права.

– И права, и не права, – отозвалась Мэй. – Фрэнни-то умерла первой. Фрэнни умерла, и остался ее муж…

– Я тоже так думаю. Хотя точно сказать, что там произошло, трудно… – она торопилась сказать все как можно быстрей, только бы Мэй не подумала, что она защищает клан Погочиелло. – На сто процентов никто не уверен. Но я вот что думаю. И Нэнси тоже так думает. Они долг никогда не вернули, но о нем знали. По крайней мере, первые Погочиелло знали.

Но дело не в первых Погочиелло. Она должна выложить сестре все, от начала до конца:

– Папаша Фрэнк, мой свекр, он этот листок видел. Это он его Гасу показал, когда Гас еще совсем маленьким был. Так что папаша Фрэнк про долг знал. Скорее всего, знал. Или догадывался.

– Какое, к черту, догадывался! Наверняка знал, – рассердилась Мэй. На ее месте Аманда бы тоже рассердилась. – Значит, Фрэнни и Мими не ссорились, а вражда у Мими была с рестораном, с «Цыплятами Фрэнни».

Мэй вернула Аманде листок и села на скамейку напротив сестры.

– Если бы Фрэнни была жива, – начала Аманда и сразу остановилась. Мэй и без слов понимала, что она хочет сказать. Если бы Фрэнни не умерла, они бы тут от «Кулинарных войн» не скрывались.

Обе сидели, глядя в пол. Не было никакой ссоры между Фрэнни и Мими. То есть они вполне могли иногда ссориться. Мими могла завидовать Фрэнни, потому что та была не одна, потому что у нее был «ее мужик». Пусть даже Мими его не слишком жаловала, и, видимо, не просто так. Или это Фрэнни завидовала Мими и ее независимости.

Так или иначе, сестре завидуешь всегда. Когда у сестры что-то есть, тебе всегда именно этого и не хватает.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – наконец проговорила Мэй.

Аманда вопросительно подняла брови. Прощения, что ли, начнет просить? Услышать сейчас ее извинения было бы очень неплохо. Она и сама готова была начать извиняться, но Мэй вполне может сделать это первой. Для разнообразия. Тем не менее никаких извинений Аманда не услышала. Она услышала, как Мэй плачет. При мысли о том, что все могло бы быть по-другому, у нее самой на глаза навернулись слезы. Но сестра плакала навзрыд, и Аманда, даже не осознавая, что делает, встала со своей скамейки, села рядом с Мэй и крепко ее к себе прижала.

И прежде чем Мэй произнесла первое слово, Аманда поняла, что извинения – это последнее, что было у Мэй на уме.

Мэй

Что за наказание такое! Она же не собиралась плакать. Все вовсе не так плохо. Разве что с Джеем… И вообще… Она всхлипнула, провела рукой по лицу, оставив на нем грязную полосу, с благодарностью взяла протянутую Амандой пачку бумажных салфеток, высморкалась и заморгала, стараясь сдержать слезы.

Как хорошо, что Аманда рядом. Даже просто от ее присутствия становится легче. До чего же Мэй надоела выросшая между ними стена! Не пора ли от нее избавиться? Если Мими и Фрэнни оставались друзьями, если Мими помогала Фрэнни… Она дотронулась до руки Аманды. От того, что она сейчас скажет, легче им обеим не будет, и никаких осторожных слов для этого не существует. Но, может, Аманда все-таки поймет, что Мэй вовсе не хочет добавить последнюю каплю к и без того не на шутку разгоревшейся склоке?

Мэй тяжело вздохнула, повернулась к сестре и выдавила из себя:

– Врач матери сказал ей, что у нее, судя по всему, ранняя стадия болезни Паркинсона.

В глубине души Мэй все еще не хочет этому верить. Надо бы сначала поговорить с врачом. Но вчера ночью она пару часов рыскала в интернете, старательно выискивая более оптимистические объяснения. Увы, Гугл практически убедил ее в том, что врач прав, что никакой ошибки нет.

Взгляды сестер встретились, и разделявшая их стена рухнула. Но за ней оказалась совсем не та Аманда, какую Мэй представляла себе все эти годы. В глазах Аманды промелькнул испуг, но его тут же сменил тот стальной блеск, который Мэй часто замечала, глядя на себя в зеркало. Прежде она у сестры этого блеска не видела. Наверно, Аманда его хорошо скрывала. Но теперь ясно: ее внутренняя сила ничуть не меньше, чем у всех женщин в роду Мор.

Аманда убрала руку с плеча сестры.

– Мама больна? Паркинсоном?

Мэй кивнула:

– Я же пыталась тебе это сказать. Утром в доме. – Она хорошо помнит, как в тот момент у нее сдали нервы, и прежнее напряжение невольно зазвенело в ее словах. – Но ты даже слушать меня не хотела.

Аманда встала и, сунув руки в карманы, принялась ходить из угла в угол:

– Я тебя не хотела слушать, потому что ты, Мэй, на меня орала. Ты ничего мне сказать не пыталась – ты меня обвиняла.

Мэй понимала, в Аманде сейчас говорит не злость на нее, а мучительная тревога за Барбару, но она все равно не сдержалась. В конце концов, это из-за Аманды они с матерью целый день по локоть в ледяной воде размораживали цыплят. Сегодняшний переполох с уборкой тоже Аманда устроила. И не Аманда ли все названия коктейлей придумала – издевалась над ней с самого ее приезда. А кто рассказал Сабрине, чем Мэй на университет зарабатывала? Тоже Аманда. Уж она не говорит, что сестрица все правила «Мими» нарушила. Какими бы бессмысленными они ни оказались, какими бы несправедливыми их Мэй ни считала. И как бы ни ошибалась мать в том, надо или не надо что-то менять в «Мими».

– Ты что, не понимаешь, ты сказала маме, что ты ее ненавидишь?! – Сдерживаясь изо всех сил, Мэй вцепилась в скамейку. Пальцы у нее онемели, и в ладони впились все до единой зазубрины старой деревяшки. – Она из-за тебя плакала, мне было ее не утешить. Всегда с тобой так: убежишь, а мать у меня на руках оставишь. Я больше так не могу. Ты не имеешь права так к ней относиться!

– Кто бы говорил, Мэй? Ты сюда шесть лет носа не показывала. Шесть лет! А я сижу здесь и гниль из ее холодильника вычищать регулярно езжу. Так что на чьих мать руках – это еще вопрос.

– Может, ты регулярно и ездишь, да только мать с тобой ничем не делится, а самой тебе про ее здоровье подумать, повнимательнее на нее посмотреть в голову не приходит. Что с ней что-то не так, даже слепой увидит! Сама она это знает, Эйда знает, а тебе не до того. Ты сюда только для галочки ездишь, а сама душой и телом во «Фрэнни».

– Потому что во «Фрэнни» все по-человечески. Во «Фрэнни» все люди нормальные. А если ты сама не заметила, я тебе большой секрет открою: когда я здесь, мать или рассказывает мне, какое я чудовище, или вовсе меня отсюда гонит.

От гнева Аманда чуть ли кулаки не сжимала, а у Мэй руки чесались еще раз скинуть ее со ступенек веранды. Оглохла она, что ли? Не слышит, что речь о болезни матери, а не о ее обидах?

– Потому что она расстроена. Потому что ты сбежала во «Фрэнни». Тебе это было необходимо, но ей-то ты сделала больно. – Мэй схватила рецепт со стола и сунула его сестре под нос. – Это, Аманда, не ерунда. Никогда ерундой не было. Это то, от чего у матери вся жизнь наперекосяк пошла.

Мэй знала: она несправедлива. Рецепт, деньги – Аманда тут ни при чем. Все равно сестра во многом виновата.

Но и Аманда в долгу не оставалась:

– А ты всему городу рассказала, что я рецепт украла. Думала, я в ответ улыбнусь и согласно головой закиваю? Я знаю, этот листок не ерунда. Иначе зачем бы я с тобой сейчас разговаривала? Показала бы Сабрине, доказала бы ей, что у нас рецепт тоже был – и хватит. Но я-то здесь. Я-то стараюсь все это исправить!

– Не можешь ты ничего исправить. Я же тебе говорила, «Кулинарные войны» в наши жизни влезут и нас друг на друга натравят. Все так и случилось, а ты еще им помогла хорошенько. Ты всю эту неделю для матери в настоящий ад превратила. Цыплят украла, а теперь еще дом, Пэтчес – все это твоих рук дело!

– А ты мою хохлатку на «Мими» закрасила, – Аманда уперла руки в бока. – Вместе с Кеннетом. Так, чтоб и следа от меня здесь не осталось! Закрашивали и надо мной издевались. С этого все началось! Так что это все ты заварила – не я. Ты на все готова была, только бы победить. Явилась сюда. Раскомандовалась. Все ты!

– Не я! – топнула ногой Мэй.

За спиной у Аманды распахнулась задняя дверь «Мими», но закрывать ее никто не собирался. Наконец-то они все друг другу выложат. Мэй в ярости смотрела на Аманду. В ней бурлил гнев, переполнявший ее всю неделю, гнев на все, что сестра сказала и сделала, и за все, чего она не сказала и не сделала.

Трах!

Что-то затрещало – и по «Мими» прокатился грохот. Мэй и Аманда застыли. От следующего раската, еще сильнее первого, задрожали половицы. Что-то огромное свалилось откуда-то сверху, сокрушив собой все на свете. Ветхое строение ресторанчика закачалось. Мэй рванулась в «Мими», Аманда за ней: в кухню, оттуда к прилавку с кассой. Ничего. Но прогрохотало где-то здесь, рядом. Их кто-то подслушивал? Сюда пробрались? Или из машины?

Никого. Но обе двери – и задняя на веранду, и передняя на улицу – распахнуты настежь. Первой за порог вылетела Аманда, остановилась как вкопанная, и Мэй с разбегу врезалась ей в спину. Обе разом вскрикнули:

– Ой!

Щит, повешенный Кеннетом, чтобы закрыть выкрашенную Мэй пятнистую стену, свалился и, разбив горшки с цветами, рухнул на крыльцо, теперь усеянное землей и остатками рассады.

Мэй потянулась достать до места, где висела вывеска, и снова покраснела при виде своей работы и при воспоминании о том, с какой радостью стирала с лица «Мими» Амандину хохлатку. Она дотронулась до стены там, где Кеннет ввинтил петли для щита. Шуруп вырвался из доски, оставив в дереве уродливую рваную дыру. Дыра от петли с другой стороны выглядела еще хуже.

Склонившись над вывеской, Аманда вертела в руках петлю, крюк и все еще болтающуюся между ними короткую цепь.

– Наверное… – она замолчала и, подняв брови, смотрела на сестру. – Наверное, щит слишком тяжелый.

Мэй взяла у нее шуруп длиной в четыре дюйма, посмотрела на него, на вывеску – тяжелая, конечно, но даже она сама вполне сможет поднять, и брови ее тоже поползли вверх:

– Да уж. Для нашей старушки «Мими» тяжеловато.

Волна паники начисто смыла всякое желание продолжать ссору, кажется, и у нее самой, и у Аманды. Мэй села на крыльце, и сестра, опустив вывеску на пол, шагнула на свежеподстриженную траву крошечного дворика и пристроилась рядом с ней.

– А может?.. – Аманда пожала плечами и ласково прислонилась к Мэй.

– Может, – согласилась Мэй и снова взяла ее за руку.

– Прости меня, – сказали они хором и обе расхохотались.

Но Мэй хотела сказать и еще кое-что. Ей больше не хотелось ссориться с Амандой. Хватит с них ссор. Нет ничего легче, чем слово за слово ступить на эту скользкую дорожку: одна сказала, другая ответила, ни та, ни другая не отступили, а там уж само покатилось.

– Кеннет, между прочим, страшно на меня тогда разозлился. И вывеску эту повесил, чтоб хоть как-то спасти ситуацию. Но разнес он меня тогда в пух и прах. Так что ты прости меня за свою хохлатку.

Аманда вздохнула, прижалась к ней еще теснее и попросила:

– Повтори, пожалуйста, еще разок.

– Лучшей вывески для «Мими» никогда не будет. Мне очень-очень жалко, что я закрасила твою курицу.

Естественно, ей жалко. Но отделаться так легко она Аманде не даст:

– Тебе тоже должно быть стыдно. Знаешь, как дорого нам обошлось то, что ты после этого устроила. Мы целый день мороженых цыплят в воде размораживали. У меня до сих пор все руки в цыпках. – В подтверждение Мэй вытянула руки, поняла, что они не так уж и плохо выглядят, и снова их убрала. – Зажить зажили, а чешется до сих пор.

– Конечно, Мэй… – Мэй прекрасно понимала, почему Аманда пристально рассматривает свои сандалии. – Мэй, мне страшно стыдно за это. Честное слово.

– А мне за то, что я им про лепешки сказала, – покаялась Мэй. Хотя до сих пор думала, что с лепешками вышло смешно.

– А зачем ты вообще приехала? Я же тебе говорила, что приезжать не надо.

Мэй пожала плечами. Что-то ей не слишком хочется отвечать на этот вопрос. Ей теперь о своих дурацких грандиозных планах даже вспоминать неловко. Аманда молча ждала ответа, и Мэй наконец отважилась:

– Я приехала, потому что мне очень хотелось получить собственное шоу. Я думала, поучаствую в «Кулинарных войнах», и на телевидении поймут, какой я классный профи. Я думала, хочу, чтоб у меня все как у Сабрины было. Но ведь Сабрина – пустое место. У нее ничего нет.

– Ничегошеньки, – согласилась Аманда и сорвала длинную травинку, ускользнувшую от косилки. – По крайней мере, ничего, что нужно нормальным людям.

Она пристроила травинку между ладоней и попробовала свистнуть. Безрезультатно.