— Пусть гиены насрут мне в глаза! — взорвался мньяпара. — Пусть Бог раздерет меня на тысячу клочков — говорю вам, дурная это идея, опасная! Если таков ваш приказ, сеид… но все равно не пойму, зачем это понадобилось.

— Давно ли ты сделался суеверным, Мохаммед Абдалла? — ласково спросил его дядя Азиз.

Мньяпара лишь глянул на купца — коротко, обиженно.

— Ладно, валяйте быстрее, — велел он Симбе Мвене. — И не рискуйте, не геройствуйте. Эти дикари каждый день вот так расправляются друг с другом. Мы же сюда не святых из себя разыгрывать явились?

— Иди с ними, Юсуф, посмотри, как низок и глуп по природе своей человек, — распорядился дядя Азиз.

Они вырыли неглубокий ров на краю деревни, проклиная недобрую судьбу, которая потребовала их участия в столь зловещем обряде. Деревенские жители наблюдали за их работой, время от времени сплевывая в их сторону, небрежно, как бы не желая обидеть. А потом настал тот момент, которого все они опасались: когда мужчины стали поднимать и сбрасывать в ров изувеченные трупы. Ров наполнялся, а вопли осиротевших туземцев вздымались все выше. Закончив этот труд, Симба Мвене постоял у свежей могилы, с отвращением взирая на деревенский люд.

Пламенные врата

1

Через три дня караван добрался до реки в предместье Таяри. Даже издали Юсуф видел, что город этот немаленький. Мужчины сбросили с плеч ношу и, возбужденно крича, кинулись в реку. Они плескались водой, боролись понарошку, словно дети. Для некоторых путешествие на том и заканчивалось, и их предвкушение свободы заразило всех. После купания, освежившись, носильщики подхватили свою ношу, мечтательная улыбка не покидала их лица: уже недолго! Мньяпара и Симба Мвене расхаживали вдоль выстроившейся шеренги, поправляли товар, людям тоже велели подтянуться. Барабанщик и трубачи начали потихоньку разогреваться, их инструменты взрывались короткой проказливой музыкой, а те, кто играли на сиве, отвечали им сдержанным басом. Постепенно порядок восстановился и к музыке вернулась размеренность, так что в город они вошли под взволнованный и бодрящий марш. Прохожие и зеваки останавливались на обочине поглазеть. Кое-кто махал, хлопал, подносил сложенные раковиной ладони ко рту и выкрикивал невнятные слова. Земля вокруг города пересохла и потрескалась в ожидании дождей. Дядя Азиз, как всегда, замыкал шествие и не обращал внимания на зрителей. Время от времени он подносил к носу платок, уберегая ноздри от пыли, и так, шагая вслед за огромным удушливым облаком, поднятым ногами усталых мужчин, он заговорил с Юсуфом.

— Смотри, как радуются, — заметил он без улыбки. — Словно бездумное стадо при виде воды. Мы все таковы, скудоумные создания, пленники собственного невежества. Отчего они возбудились? Ты мне можешь объяснить?

Юсуф думал, что знает ответ, потому что и сам чувствовал нечто подобное, однако вслух он этого не сказал. Позднее, когда нашелся дом в аренду и при нем двор, где мужчины могли спать и можно было сложить весь товар в надежном месте, дядя Азиз продолжил беседу с Юсуфом:

— В те дни, когда я впервые наведывался в этот город, им управляли арабы, посланные султаном Занзибара. Оманцы — или же если не оманцы, то слуги оманцев. Талантливые люди эти оманцы. Очень способные. Они приезжали сюда и создавали собственные маленькие княжества. В такой дали от Занзибара! А иные отправлялись и дальше, в джунгли по ту сторону Марунгу, к великой реке, и там тоже создавали себе королевства. Расстояние для них было ничто. Они уже родились на свет, когда их благородный князь явился из Муската и завладел Занзибаром — так почему бы им не достичь того же? Их султан Саид разбогател благодаря плодам тех островов. Он построил дворцы, наполнил их жеребцами, и павлинами, и сокровищами, собранными по всему миру от Индии до Марокко, от Албании до Софалы. Он скупал повсюду и женщин, щедро платил за них. Говорят, он породил с ними сотню детей. Вряд ли он сам знал точное число. Представляешь, как трудно управляться с такой оравой? Должно быть, он тревожился, думая, как все эти княжата подрастут и каждому понадобится собственный кус мяса. Он тоже обагрил руки кровью родичей — двух-трех. И если их султан проделал такое и лишь приумножил свою честь, что ж им отставать?

Вельможи, перебравшиеся в эти места, разделили городишко на районы, по одному каждому. Во-первых, Каниение, им завладел араб по имени Мухина бин Селеман Эль-Уруби. Вторую часть города назвали Бахарени, а принадлежала она арабу Саиду бин Али. Третья часть — Луфита, здесь правил Мвение Мленда, родом из Мримы на побережье. Четвертая часть — Мковани, ее князек — араб Саид бин Хабиб Аль-Афиф. Пятый район — Бомани, имя властелина — Сети бин Джума. Шестая — Мбугани, а князя-араба звали Салим бин Али. Седьмая — Чемчем, она принадлежала индийцу Джуме бин Дина. Восьмая часть — Нгамбо, тут опять араб, Мухаммад бин Нассор. А девятая — Мбирани, и тут араб, Али бин Султан. Десятая — Малоло, имя араба — Рашид бин Салим. Одиннадцатая — Квихара, правитель — араб Абдалла бин Насибу. Двенадцатая — Гандже, араб Тхани бин Абдалла. А тринадцатая — Мьемба, она принадлежала бывшему рабу какого-то араба, звался он Фархани бин Отман. И еще Итуру, где правил араб Мухаммад бин Джума, отец Хамеда бин Мухаммада, он же Типпу Тиб[55]. О нем ты, должно быть, слыхал.

Теперь поговаривают, что немцы дотянут железную дорогу прямо досюда. Теперь они устанавливают законы и диктуют свою волю — впрочем, так оно повелось еще со времен Эмина-паши[56] и Принци. Но до появления немцев никто не мог добраться до озер, минуя этот город.

Купец подождал, не ответит ли ему Юсуф, а затем продолжал:

— Может, тебя удивляет, как столько арабов так быстро обосновалось тут? Когда они начали тут появляться, покупали здесь рабов, забрать себе здешние земли было не труднее, чем сорвать плод с дерева. Им даже не приходилось самим гоняться за добычей, хотя некоторые занимались этим потехи ради. Здесь хватало желающих продать соседей и родичей за побрякушки. И рынки были открыты повсюду, и на юге, и на океанских островах, где европейцы выращивали сахарный тростник, в Аравии и Персии и на новых гвоздичных плантациях султана на Занзибаре. Можно было изрядно заработать. Индийские купцы давали арабам кредит, чтобы те торговали слоновой костью и рабами. Эти индийские мукки — деловые люди. Они кому угодно одалживали деньги, лишь бы получить прибыль. Собственно, к тому же стремились и другие иностранцы, но они поручали мукки действовать за них. Арабы же украли деньги, купили рабов у одного из здешних диких князей и отправили рабов трудиться в поле и строить им дома — вот как возник этот город.

— Слушай, что говорит твой дядя, — напомнил Мохаммед Абдалла, заметив, что внимание мальчика рассеивается. Надсмотрщик присоединился к ним во время этого рассказа и вмешался в тот момент, когда купец слишком уклонился в сторону. «Он мне не дядя», — мысленно возразил Юсуф.

— Почему его прозвали Типпу Тиб? — спросил он.

— Не знаю. — Дядя Азиз равнодушно пожал плечами. — Словом, когда немец Эмин-паша добрался до этих мест, он первым делом отправился к султану Таяри. Забыл его имя: его назначили султаном арабы, выбрали того, кем могли с легкостью вертеть. Эмин-паша обошелся с султаном презрительно, умышленно вел себя так, чтобы спровоцировать войну. Таков их метод. Он потребовал, чтобы султан вывесил немецкий флаг, присягнул на верность немецкому султану, сдал все пушки и все свое оружие — дескать, оно заведомо украдено у немцев. Султан Таяри изо всех сил старался избежать войны. Обычно-то он любил подраться и то и дело задирал соседей. Его союзники-арабы поддерживали его, пока им это было выгодно, но все уже были наслышаны о том, как безжалостно ведут войну европейцы. Султан Таяри повесил немецкий флаг, как ему было велено, и присягнул немецкому султану, и посылал дары и провизию в лагерь Эмина-паши, но расставаться с оружием ему не хотелось. К тому времени он лишился поддержки арабов, которые считали, что он их предал. Пошел на чересчур большие уступки. И когда Эмин-паша ушел, арабы задумали свергнуть султана.

Долго ждать не пришлось. Вслед за Эмин-пашой явился Принци, немецкий военачальник, и тут же развязал войну, убил султана, и его детей, и всех его людей, кого сумел найти. Арабов он сначала покорил, а затем изгнал. Иноземец низвел их до такого состояния, что даже рабы перестали трудиться у них на плантациях — прятались или убегали. Арабы лишились и пищи, и привычных удобств, пришлось им покинуть здешние места. Одни отправились в Руэмбу, другие — в Уганду, кое-кто вернулся к своему владыке на Занзибар. До сих пор тут остались немногие, кто так и не сообразил, куда же деваться. Теперь тут заправляют индийцы, они считают немцев своими господами, а к местным беспощадны.

— Индийцу доверять нельзя! — гневно перебил Мохаммед Абдалла. — Он родную мать продаст, если прибыль почует. Его страсть к деньгам беспредельна. Поглядеть на него — хилый, жалкий, — но он куда хочешь пойдет, что угодно сделает ради денег.

Дядя Азиз покачал головой, упрекая мньяпару за несдержанность.

— Индийцы умеют обходиться с европейцами. У нас выхода нет — надо с ними сотрудничать.

2

В Таяри они оставались недолго. Сложный лабиринт узких улочек этого города внезапно распахивался, и обнаруживались маленькие дворики и даже площади. В темных проулках застаивался нечистый и таинственный запах, словно в набитом людьми помещении. Почти у самого крыльца любого дома текли ручьи помоев. По ночам, когда путники укладывались спать во дворе арендованного дома, к ним подбирались тараканы, крысы покусывали мозолистые пальцы ног, прогрызали мешки с запасами. Мньяпара нанял новых носильщиков вместо тех, кто подрядился идти только досюда, и через несколько дней они снова тронулись в путь. После Таяри настали хорошие времена. Легкий дождик подгонял их, мужчины пели, радуясь прохладе. Даже к тем, кого утомило и измучило путешествие, вернулись прежние силы. Правда, оставалось несколько человек, чьими телами так свирепо завладел недуг, что песни и шутки не могли отвлечь их от частых и мучительных визитов в кусты, но теперь товарищи лишь сострадательно улыбались в ответ на доносившиеся из кустов вопли боли, а не смолкали в тревоге.

Через несколько дней все ощутили близость озера. Свет впереди как будто сгустился и сделался мягче, отражаясь от водной глади. При мысли о воде все повеселели. В деревнях и поселениях, через которые они проходили, на них взирали с мрачными ухмылками, как бы предугадывая их будущее, и все же путники выглядели так бодро, что улыбки сами собой делались шире. Кое-кто увлеченно ухлестывал за местными женщинами, одного носильщика жестоко избили, и купцу пришлось восстанавливать мир дарами и подношениями. По вечерам, разбив лагерь и построив из веток заграждение от хищников, мужчины рассаживались там и сям и рассказывали истории. Мньяпара не велел Юсуфу пристраиваться к мужчинам, сказал, дядя этого не одобряет. Они тебя научат плохому, сказал Мохаммед Абдалла, но Юсуф и ухом не повел. Он чувствовал, как с каждым днем пути становится сильнее. Мужчины все еще поддразнивали его, но гораздо дружелюбнее. Когда он вечером садился рядом, они выделяли ему место и позволяли участвовать в разговоре. Порой чья-то рука поглаживала его бедро, но мальчик благоразумно отодвигался. Если музыканты не выдыхались за день, они играли, и под их полнозвучную пронзительную мелодию мужчины пели и хлопали в такт.

Однажды вечером, поддавшись всеобщей радости, мньяпара вступил в освещенный костром круг и сплясал. Два шага вперед, изящный поклон, два шага назад, трость описывает круг над головой. Трубач добавил к мелодии завитушку взмывающей ноты, это было похоже на внезапный ликующий клич, и Симба Мвене рассмеялся, запрокинув лицо к ночному небу. Мньяпара отозвался на новую музыкальную фразу, развернулся и остановился в героической позе, насмешив всех.

Под конец танца мньяпара болезненно передернулся, и Юсуф понимал, что не только он один это заметил. Но с залитого потом лица Мохаммеда не сходила улыбка.

— Видели бы вы, каков я был прежде, — вскричал он, отдуваясь и грозя тростью. — Мы плясали с обнаженными саблями, а не с палками. Сорок, пятьдесят человек одновременно.

Он быстро погладил свой пах, прежде чем выйти из огненного отблеска под крики и свист зрителей. Не успел мньяпара ступить и двух шагов, как Ниундо вскочил, тоже с тростью в руке, и принялся пародировать его танец. Музыканты весело пустились играть вновь, а Ниундо скакал в свете костра, два шага вперед, два запинающихся шага вспять и столь преувеличенный поклон, что эта поза выглядела непристойной. Еще несколько неистовых прыжков, отчаянных взмахов палки, и внезапно он остановился, расставив ноги, медленно поскреб свой пах.

— Кому показать кое-что? Не таково, каким было когда-то, но все еще вполне себе. И работает! — восклицал Ниундо. Все смеялись над издевательским представлением, а мньяпара стоял на границе огненного круга и следил за ними.

3

Город на берегу реки был залит мягким, небывалым светом — лиловым с малиновым краем, этот оттенок придавали ему высокие утесы и холмы, из которых состоял берег. Вдоль кромки воды лежали лодки, а над ними тянулся ряд невысоких коричневых домишек. Озеро было огромно, раскинулось далеко во всех направлениях, и при виде него мужчины почтительно приглушали голоса. Путники по обычаю ждали за пределами города, пока им дозволят войти. Поблизости имелось святилище в окружении ядовитых змей, удавов, хищников. Лишь с разрешения духа мог человек приблизиться к святилищу и затем удалиться невредимым. Это им пояснил Мохаммед Абдалла, пока они отдыхали, указал на грот невдалеке:

— Там обитает их бог. Дикари во что угодно поверят, лишь бы побезумнее, — сказал он. — Не стоит им говорить, мол, то или се — ребяческий вздор. С ними спорить бессмысленно. Они завалят тебя бесконечными историями, полными суеверий.

В прошлый раз караван проходил через этот город, сказал мньяпара, здесь воспользовался переправой на другой берег. И здесь же на обратном пути они оставили двух раненых. То было в худшую пору засухи, вот они и решили, что лучше оставить бедолаг здесь, чем нести их всю дорогу до Таяри по этой кишащей мухами местности. Юсуфу припомнилось, как эти слова прозвучали на террасе у Хамида, какими разумными и заботливыми казались. Носильщиков, сказал дядя Азиз, оставили в городе у озера с людьми, с которыми он прежде не вел дела, но рассчитывал, что они сумеют позаботиться о больных. Но кривой ряд хижин на берегу и сладкая вонь тухлой рыбы, бившая в ноздри даже здесь, на окраине, придавали тому объяснению иной смысл. Покосившись на мньяпару, увидев в его глазах настороженность и хитрый расчет, Юсуф догадался — устыдившись своей уверенности, — что тех двоих попросту бросили на произвол судьбы.

Гонцом в город отрядили Ниундо, поскольку он уверял, что владеет местным языком. Дядя Азиз сказал, сколько помнится, султан говорит на суахили, но, пожалуй, любезнее будет для начала обратиться к нему на его родном наречии. Ниундо вернулся и передал от султана слова приветствия. Султан доволен подарками, сообщил Ниундо, но еще более будет рад увидеть старых друзей. Однако прежде, чем они войдут в город, он вынужден сообщить им горестную весть о постигшем его и город злосчастье: супруга султана скончалась четыре ночи тому назад.

Купец выразил скорбь и сочувствие и просил передать султану соболезнования от себя и от всех спутников. Он также прибавил новые дары и просил разрешения лично предстать перед султаном, чтобы разделить его горе. И снова они ждали; мужчины обсуждали, какие почести воздают здесь умершим, особенно женам султана. Во-первых, они не всегда предают мертвецов земле, сказал один из носильщиков. Иногда швыряют их в заросли, еще живыми, в пищу хищникам. Дотащат до буша и оставят их там, пусть уносят добычу гиены и леопарды. По их понятиям, прикосновение к мертвому телу приносит несчастье, даже если покойница твоя родная мать. В некоторых местах при такой оказии убивают всех чужаков. А вдруг султан сейчас слишком расстроен и не сможет вести дела? И кто их знает, какие у них ритуалы, жертвоприношения и колдовские обряды. У некоторых племен похороны длятся неделями. Они сажают мертвецов в горшок или под деревом. Мужчины оглядывались на рощицу по соседству.

— Может, у них там вонючий труп, — заметил кто-то.

Наконец Ниундо вернулся с разрешением войти в город. Купец распорядился входить в тишине, без музыки и громких разговоров, чтобы таким образом выразить почтение к горю султана. Городишко оказался маленьким, два-три десятка хижин, разбросанных группами по три-четыре строения. Воздух загустел от вони гниющей рыбы. Вдоль воды тянулись деревянные платформы на высоких опорах с соломенным навесом. Кое-где над платформами были натянуты куски брезента, а в тени под ними отдыхали глубокие выдолбленные каноэ. Дети, игравшие здесь же в тени, выбегали посмотреть, как молча проходит мимо караван.

Мужчины остановились там, где было велено оставаться до завершения переговоров. Кое-кто сразу же отправился на поиски туземцев, которые явно старались не лезть на глаза. Поскольку в караване хранили тишину, радостные крики тех, кому удалось встретить местных жителей, внятно доносились до остальных, и те тоже понемногу разбредались.

Султан прислал гонца с известием, что готов встретиться с купцом и его спутниками, но злобного вида старик, принесший приглашение, уточнил, что на аудиенцию допустят лишь четверых: горюющему невыносим вид и шум целой толпы. Дядя Азиз взял с собой мньяпару и Ниундо, а также Юсуфа. Пусть мальчик учится, как приветствовать владык этой страны, сказал купец. Они подошли к хижинам у самой воды — это было самое крупное скопление домов в городишке, — и их провели к большому зданию с крыльцом и прихожей. Внутри было сумрачно, дымно — костер горел у самой двери. Свет пробивался лишь в дверной проем, и когда путники вошли и провожатый велел им сдвинуться к стене, стало возможно что-то разглядеть в помещении. Султан, высокий и плотный мужчина, был одет в кусок бурой ткани, подвязанный на талии веревкой из плетеной соломы. Округлые складки торса блестели в этом скудном свете. Он сидел на табурете, упершись локтями в бедра, обеими руками сжимая толстую резную палку, торчавшую между широко расставленных ног. Поза его выражала внимание и готовность. По правую и по левую руку стояли две молодые женщины, обнаженные до талии, каждая с тыквой, где плескался какой-то напиток. За спиной султана стояла еще одна полуобнаженная женщина, обмахивавшая его плечи деревянным веером. Дальше, в тени — юноша. По обе стороны от султана расположились на циновках шестеро старейшин, некоторые тоже с голой грудью. От дыма Юсуф едва не задохнулся, глаза увлажнились. Неужели султану и его приближенным тут вполне уютно?

— Он говорит: добро пожаловать, — перевел Ниундо сказанные с улыбкой слова султана. — Вы пришли в дурной час, говорит он. Но другу всегда рады в его доме.

Султан подал знак, и женщина, стоявшая справа, поднесла к его губам тыкву, он сделал несколько затяжных глотков. Женщина шагнула к купцу. Теперь Юсуф заметил, что ее груди покрыты мелкими шрамами. От нее пахло дымом и потом, знакомый, возбуждающий запах.

— Он предлагает тебе выпить пива, — сказал Ниундо купцу, не пряча усмешку.

— Спасибо, но я вынужден отказаться, — ответил купец.

— Он спрашивает: почему? — еще шире улыбнулся Ниундо. — Пиво хорошее. Или боишься яда? Он уже сам отведал, ради тебя. Ты не доверяешь султану?

Тут султан еще что-то сказал, и старейшины принялись пересмеиваться, выставляя напоказ длинные зубы. Купец оглянулся на Ниундо, тот покачал головой. Жест двусмысленный — то ли не понял, то ли предпочел не переводить.

— Я купец, — сказал дядя Азиз, глядя прямо на султана. — И я чужой в твоем городе. Если выпью пива, начну кричать и лезть в драку, а так не подобает вести себя чужаку, прибывшему в город по торговым делам.

— Он говорит, это твой бог не разрешает тебе. Ему это известно, — сказал Ниундо, и султан и все его люди снова засмеялись. Ниундо понадобилось немало времени на то, чтобы перевести следующую реплику султана. Улыбка слетела с его лица, он обдумывал каждое слово, показывая, что старается достоверно все передать.

— Он говорит: наверное, это жестокий бог, раз он не позволяет людям пить пиво.

— Скажи ему: наш Бог суров, но справедлив, — поспешно возразил купец.

— Он говорит: ну ладно, ладно. Может, вы пьете пиво тайком. А теперь расскажите мне, что нового, — продолжал Ниундо. Султан между тем жестом пригласил гостей рассаживаться на циновках. — Хорошо ли торговали? Что привезли сюда на этот раз? Он говорит: ты же видишь, он не требует дани. Ведь так? Он слышал, большой начальник сказал, что больше не разрешается взимать дань. Так что он не допустит промаха и не станет просить дань, а то большой начальник узнает про это, явится сюда и его накажет. Он говорит: знаешь, о каком большом начальнике он говорит? — Тело султана содрогалось от коротких, как икота, приступов смеха, когда он задавал этот вопрос. — Немец, вот кто большой начальник. Насколько он понял, теперь это новый король. Приходил сюда недавно и сказал всем, кто он такой. Говорят, у главного немца голова из железа. Правда ли это? И у него есть оружие, которое может одним ударом уничтожить город. Мои люди хотят торговать и мирно жить своей жизнью, говорит он, никаких неприятностей с немцами.

Султан добавил что-то еще, и его приближенные расхохотались.

— Вы поможете нам переправиться? — спросил купец, как только возникла пауза.

— Он спрашивает, кого вы собираетесь повидать по ту сторону, — перевел ответ Ниундо. Султан подался вперед с видом бдительным и недоверчивым, как будто ожидая, что ответ подтвердит глупость купца или его опрометчивость.

— Чату, султана Марунгу, — сказал дядя Азиз.

Султан распрямился, коротко, негромко фыркнув.

— Он говорит, он знает про Чату, — сказал Ниундо. Султан подал знак, и ему снова поднесли пиво. — Он говорит, он сообщил тебе, что его жена умерла недавно. Говорит, он все еще не имел возможности ее похоронить, и сердце его не знает покоя.

Чуть выждав, султан продолжал. Он не может похоронить жену без савана, сказал он. После ее смерти в нем угас огонь, и он не в силах сообразить, где взять саван.

— Он говорит: дай ему саван, — повторил Ниундо для купца.

— Вы посмеете отказать человеку в саване, чтобы он смог похоронить жену? — вступил в разговор юноша, до той поры прятавшийся в тени за спиной султана. Он шагнул вперед, встал лицом к лицу с купцом и заговорил прямо с ним, не нуждаясь в услугах Ниундо. Левая нога у него распухла от какой-то болезни, он волок ее за собой. На лице молодого человека не было шрамов, глаза сверкали умом и рвением. Теперь в душном смраде продымленной хижины Юсуф отчетливо различал специфический запах живой гноящейся плоти. Несколько старейшин подхватили слова молодого человека, вытягивая лица, преувеличенно выражая невозможность поверить в такое. Женщины кривили губы, возмущенно бормотали.

— Разумеется, я никому не откажу в саване, — сказал дядя Азиз и велел Юсуфу принести пять рулонов белой бахты.

— Пять! — повторил молодой человек, взявший на себя переговоры. Один из старейшин поднялся на ноги и остервенело плюнул в сторону купца. Брызги слюны попали на обнаженную руку Юсуфа. — Пять рулонов для такого великого султана! Ну нет, так вы через озеро не переплывете. Вы и своему султану дали бы пять рулонов ткани, чтобы похоронить жену? Довольно глупостей! Народ любит нашего султана, а вы его оскорбляете!

Выслушав перевод, султан и старейшины расхохотались. Тело султана содрогалось, ходуном ходило от веселья.

— Это его сын, — шепнул купцу Ниундо. — Я слышал, как он говорил.

— А ты не смеешься с нами, купец? — спросил молодой человек. — Или твой бог запрещает тебе и смеяться? Лучше посмейся, пока можешь, потому что с Чату шутки плохи.

Они сговорились на ста двадцати рулонах ткани. Султан требовал еще и ружья, и золото, но купец с улыбкой ответил, что такого рода торговлей не занимается. А, больше не занимается, подхватил молодой человек. В итоге султан разрешил купцу поговорить с лодочниками — пусть сам уславливается о цене.

— Нас ограбили, — гневно шепнул Мохаммед Абдалла.

— Мы оставили у вас двоих наших в прошлом году, — с улыбкой напомнил купец. — Они были больны, и вы согласились позаботиться о них до выздоровления. Как они? Поправились?

— Они ушли, — спокойно заявил молодой человек, но лицо его выражало презрение и вызов.

— Куда же они направились? — кротко уточнил дядя Азиз.

— Я им родич? Поднялись и ушли, — разгорячился юноша. — Ступайте, ищите их там. Думаете, я не знаю таких, как вы?

— Я вверил их попечению султана, — сказал дядя Азиз, но по его интонации Юсуф понял — или ему так показалось, — что купец уже смирился с потерей.

— Вы в Марунгу хотите попасть или как? — напомнил молодой человек.

Их проводили к лодочнику по имени Каканьяга, маленькому жилистому человечку, который переводил взгляд с них на воду, тихо выслушивая их надобности и уточняя число и вес. Вместе с лодочником они вернулись туда, где дожидались носильщики и груз, чтобы Каканьяга сам мог оценить предстоящую работу. Переправляться будем на четырех больших каноэ, решил он, назначил плату для себя и своих помощников и хотел было уйти, предоставив купцу время подумать, но цена оказалась столь умеренной, а Мохаммед Абдалла так спешил покинуть это место, что лодочника позвали обратно прежде, чем он отошел на несколько шагов.

Отправление завтра утром, предупредил лодочник. И товары, о которых сговорились, следует передать ему до отъезда.

— Почему бы не отбыть прямо сейчас? — настаивал Мохаммед Абдалла, с тревогой вспоминая, сколько пива потребляет султан. Кто знает, что еще взбредет в голову пьяному дикарю?

— Моим людям нужно все приготовить, — ответил лодочник. — Вы так торопитесь попасть к Чату? Если отправиться сейчас, будем плыть ночью. В такой час на воде небезопасно.

— Злые духи бродят по ночам, а? — спросил мньяпара. Лодочник расслышал насмешку, но не стал возражать. Поплывем утром, повторил он.

— Ты хорошо говоришь на нашем языке, — с любезной улыбкой вставил дядя Азиз. — Как и сын вашего султана.

— Многие из нас работали на торговца-суахили Хамиди Матангу, он путешествовал в этих местах и тоже переправлялся на ту сторону, — неохотно ответил лодочник и больше ничего не прибавил, хотя дядя Азиз и пытался его разговорить.

— Когда мы тут проходили в прошлый раз, ваш султан, помнится, и сам немного объяснялся на суахили, но теперь, похоже, забыл, — с той же улыбкой продолжал купец. — Время обирает нас всех. Скажи мне, а те двое раненых, которых мы оставили тут, когда уходили от вас в прошлом году… что сталось с ними? Они выздоровели?

Задавая вопросы, он вручил лодочнику небольшую пачку табака и мешок гвоздей, за которым послал Юсуфа. Лодочник выдержал паузу, прежде чем ответить, перевел взгляд с купца на мньяпару и присоединившегося к их группе Симбу Мвене, потом на Юсуфа. Глаза его слегка блеснули, и он ответил, намекая на возможные неприятности:

— Они нас покинули. Не думаю, чтобы они выздоровели. Они лежали в той хижине и плохо пахли. Они принесли нам болезнь. Животные умирали, рыба ушла. Потом умер юноша, совсем без причины. Его возраста. Совсем такой, как он, — кивком он указал на Юсуфа. — Это было чересчур. Люди сказали, те двое должны уйти.

Когда лодочник ушел, Симба Мвене поинтересовался:

— Они умеют колдовать?

— Не кощунствуй! — одернул его Мохаммед Абдалла. — Просто невежественные дикари, которые верят в собственные детские выдумки.

— Не следовало нам оставлять их здесь. Моя вина, моя ошибка, — произнес дядя Азиз. — Теперь я знаю свою ошибку — но это не поможет ни им, ни их родным.

— Много ли нужно знать, сеид, чтобы догадаться: эти твари пожертвуют чем угодно, лишь бы и дальше жить по своим невежественным обычаям! Я бы поступил так же. А ты попроси их поколдовать и вернуть двоих наших, — презрительно бросил мньяпара Симбе Мвене.

Симбу передернуло:

— Я к тому, что надо получше присматривать за этим юнцом, — пояснил он. — Чтобы с ним беды не стряслось. Помните, как о нем говорили у Мкаты и как лодочник поглядел на него?

— Что они сделают? Скормят его своим голодным бесам? Ты слишком всерьез принимаешь ободранных лодочников, вот что я думаю. Пусть только попробуют! — вскричал Мохаммед Абдалла, гневно размахивая тростью. — Что ты несешь? Я этих гнусов погоню палкой до самого ада. Я залью их блевотиной. Я воткну колдовство в вонючие зады этим грязным дикарям.

— Мохаммед Абдалла! — резко остановил его дядя Азиз.

— Всем смотреть в оба! — приказал мньяпара, будто и не услышав купца, но голос все-таки понизил. — Симба, растолкуй людям насчет колдовства и дурных болезней. Ты это умеешь. Ты в это веришь. И посоветуй не углубляться по надобности в заросли, а то дух — или змея — ужалит в задницу. И от женщин пусть держатся подальше. А ты, молодой человек, все время оставайся при сеиде и не дрожи.

— Мохаммед Абдалла, ты наживешь расстройство желудка, если будешь так орать, — предупредил купец.

— Это дурное место, сеид, — отозвался мньяпара. — Убраться бы отсюда поскорее.

4

Наутро, прежде чем они успели уйти, двое носильщиков подрались. Один украл из запаса товаров мотыгу, чтобы расплатиться с женщиной, другой наябедничал мньяпаре, и тот перед всеми объявил, что доля первого носильщика в доходах от этой экспедиции уменьшится на цену двух мотыг. Приговор свой мньяпара сопровождал множеством грязных ругательств. Носильщик уже не впервые совершал кражу, чтобы провести время с женщиной, и мньяпара устроил целое представление: якобы он едва сдерживается, чтобы не обрушить на плечи преступника свою трость. Прочие усугубили унижение, смеясь над злосчастным вором и осыпая его насмешками. При первой же возможности, как только ритуал посрамления завершился, обиженный набросился на доносчика и все расступились, криками поощряя их задать друг другу трепку. Большая толпа сбежалась поглазеть, зрители заполонили пространство у воды, следя за дракой, вопя, подзуживая. Наконец сеид послал Симбу Мвене остановить драку.

— Нам своих дел хватает, — сказал он.

Лишь поздним утром они приготовились продолжить поход. Когда настал момент садиться в лодки, к возбуждению путников явственно примешивалась тревога. Лодочник, Каканьяга, сам распределил груз и пассажиров и пригласил дядю Азиза с Юсуфом в свое каноэ.

— Юноша принесет нам удачу, — сказал он.

Лодочники равномерно гребли, жара нарастала, голые спины и плечи блестели от пота. Каноэ держались вплотную друг к другу; если на одной лодке запевали, на другой подхватывали или смеялись в ответ. Путники сидели, притихшие, их пугало огромное водное пространство и эти сильные мужчины, которым они доверили свою жизнь. По большей части носильщики не умели плавать, даже те, кто жил у моря. Они мерили шагами дальние горы и равнины, однако поспешно отступали, когда прилив с шипением лизал знакомые им берега.

Так они плыли примерно два часа, и вдруг небеса потемнели, поднялся ветер, налетел ниоткуда.

— Йаллах! — пробормотал купец. Каканьяга назвал ветер по имени, крикнул это имя тем, кто был рядом с ним и в других лодках. Вопли гребцов, напряженное усилие, с каким они заработали веслами, дали путникам понять, что надвигается угроза. Вода вздымалась все выше, обрушивалась на хрупкие суденышки, люди и их добро промокли, со всех сторон слышались сбивчивые жалобы, как будто оставаться сухими было главной заботой в тот момент. Потом кто-то из носильщиков воззвал к Богу, молил об отсрочке, обещая исправиться. Каканьяга, правивший передовой лодкой, сменил курс, остальные последовали за ним. Все неистово гребли, поощряя друг друга криками, в которых, казалось, пробивался страх. Волны уже подкидывали каноэ вверх, выбрасывая из воды и позволяя вновь упасть. Тут-то Юсуф и понял, насколько хрупки эти долбленки, того и гляди перевернутся в разбушевавшемся озере, как ветка в канаве. Молитвы и плач мешались друг с другом, но все заглушал рев ветра. Некоторых мужчин рвало от страха, они перепачкались. А Каканьяга молчал, лишь громко ухал от напряжения, припав на одно колено, и греб, по его спине струился пот, разбавленный озерной водой. Наконец в отдалении показался остров.

— Святилище. Там мы сможем принести жертву, — крикнул лодочник купцу.

При виде острова гребцы яростнее налегли на весла. Пассажиры подбадривали их, чуть не плача. Поняв, что выбрались из беды, лодочники разразились торжествующими криками и громко благодарили богов, но пассажиры снова смогли улыбнуться лишь тогда, когда все каноэ были вытащены на берег и весь товар из них благополучно выгружен. Тогда они укрылись от ветра и брызг за камнями и кустами, тяжко вздыхая и бормоча, что им еще повезло.

Каканьяга попросил у купца кусок черной ткани, кусок белой, красных бусин и мешочек муки. Если купец пожелает что-то к этому прибавить, все годится, только не изделия из металла: металл обжигает руки духа, обитающего в святилище, пояснил Каканьяга.

— Вы тоже должны пойти, — сказал он. — Это молитва за вас и ваше путешествие. И молодого человека возьмите с собой. Дух этого святилища — Пембе, он любит молодых. Повторяйте его имя про себя, когда мы войдем в святилище, но вслух не произносите, пока не услышите, как его призываю я.

Они прошли небольшой путь по высокой траве, сквозь остролистые кусты. Мньяпара и несколько гребцов шагали следом. На росчисти, окруженной темными зарослями и высокими деревьями, они увидели небольшое каноэ на подложенных камнях. Внутри находились дары других путешественников, совершавших здесь жертвоприношения.

Каканьяга велел путникам повторять за ним слова, которые он переводил для них:

— Мы принесли тебе эти дары. Мы просим тебя даровать нам мир в этом путешествии, чтобы мы ушли и вернулись благополучно.

Затем он положил дары в лодку и покрутил ее один раз в одну сторону, один раз в другую. Купец вручил Каканьяге мешок табака, и этот дар лодочник тоже оставил в святилище. За то время, что они вернулись к лодкам, ветер стих.

— Похоже на колдовство, — сказал Симба Мвене, смеясь в лицо мньяпаре. Мохаммед Абдалла смерил его недобрым взглядом.

— Хорошо, не заставили нас жрать какую-нибудь дрянь или совокупляться с животными, — сказал он. — Хайя, грузите товар в лодки!

Солнце уже заходило, когда они заприметили впереди берег, косые лучи подсветили красные скалы так, что те превратились в огненные стены. Суши они достигли в полночь, ночное небо окутали тучи. Они вытащили каноэ из воды, но Каканьяга не позволил никому улечься спать на земле. Почем знать, кто здесь бродит во тьме, сказал он.

5

Утром Каканьяга и его люди отбыли сразу, как только разгрузили каноэ, — с первыми лучами солнца, оставив на берегу путников с их добром. Вскоре пришли местные жители и спросили, зачем путники явились сюда и кто их доставил? Откуда они и какой проделали путь? Куда идут дальше? Что им надо?

Юсуфа и Симбу Мвене отрядили на поиски правителей города, оказавшегося больше, чем тот, на противоположном берегу, откуда они приплыли. Их послали в дом некоего Маримбо, которого они застали спросонок. Это был тощий старик, лицо все в морщинах, кожа обвисла. Дом его с виду не отличался от соседних, женщина, которая направила их сюда, решительно подошла к двери и постучалась без смущения или каких-либо церемоний. Маримбо обрадовался гостям, был приветлив и проявил любопытство. Но при всем добродушии старик, как догадался Юсуф, держался настороже — он явно умел вести дела. Ниундо пошел с ними в качестве толмача, но его услуги оказались не нужны.

— Чату! — произнес Маримбо, и на его губах мелькнула знающая улыбка — он поспешил ее скрыть. — С Чату нелегко. Надеюсь, у вас серьезное дело. Чату шуток не любит. Его город всего в нескольких днях пути, но мы туда не ходим, если сам не позовет. Он очень жесток, если думает, что с ним обошлись скверно, а для своего народа он заботливый отец. Уф, не хотел бы я жить там. Скажу вам, друзья мои: в городе Чату не любят чужаков.

— Занятный человек, судя по всему, — заметил Симба Мвене.

Маримбо посмеялся немного, вроде бы и радуясь шутке, но бдительности не теряя.

— Он торгует? — спросил Симба Мвене.

Маримбо пожал плечами:

— У него есть слоновая кость. Если захочет, будет торговать.

Сам он согласился предоставить каравану проводника и взять на хранение любые товары до их возвращения.

— Я много раз имел дело с купцами, — сказал он. — Не надо мне вашей ткани. Как бы вы торговали без ткани? Ею вы платите за проход через эту страну. Дайте мне два ружья, и я отправлю сыновей охотиться, добывать слоновую кость. Есть у вас шелк? Дайте мне шелк. Я дам вам проводника, он хорошо знает эти места. Сейчас плохое время, начались дожди, но заплатите ему как следует, и можете ему полностью доверять.

Этот берег вздымался круче противоположного, и земля густо поросла лесом. Хотя народу в городе Маримбо жило больше, чем там, многие казались больными. По ночам комары роем обрушивались на людей и кусали так яростно, что порой жертвы вскрикивали от боли и бессилия. У них не было причин задерживаться в городе после того, как они обо всем договорились с Маримбо. Он взял ножи, мотыги и сверток белого хлопка, пообещав присмотреть за оставленным добром. Полный расчет — по возвращении. Неистовые нападения комаров побуждали всех двигаться поскорее дальше, и дядя Азиз тоже стремился в путь. Товара у них значительно убыло после дани и пошлин, уплаченных по дороге, а торговать они еще и не начинали. Однако, по словам дяди Азиза, еще оставалось вполне достаточно, чтобы окупить экспедицию. Ради этого они и проделали такой путь до земель Марунгу за красными скалами.

На следующий день спозаранку они двинулись в страну Чату. Проводник, предложенный им Маримбо, высокий тихий человек, молча, без улыбки, ждал, пока они все упакуют. Они двинулись вперед по узким сельским тропам, продвигаясь в гору среди обильных зарослей. Незнакомые растения лупили их, оставляли ссадины на лицах и на ногах. Над головой кружили тучи насекомых. Когда они останавливались передохнуть, насекомые садились на них, выискивали местечки понежнее и отверстия в плоти. Под конец первого же дня в Марунгу несколько человек заболели. Их так закусали комары, что к утру их лица были покрыты кровью и мелкими шрамами. На следующий день они ускорили шаг, спеша выбраться из грозного леса. Всю ночь в зарослях слышались треск и вой, люди жались друг к другу, боясь буйволов и змей. Мньяпара требовал приободриться, замахивался тростью на отстающих, перекрывал неумолчный шум леса потоком брани. Двигаться было трудно и потому, что дорога шла в гору. Симба Мвене и Ниундо держались рядом с проводником, выкрикивая предостережения всякий раз, как появлялись новые угрозы. Из них всех только Ниундо понимал речь проводника и устраивал из перевода клоунаду, чем злил мньяпару, зато смешил остальных. Говорил проводник мало, а под конец дневного перехода садился рядом с Ниундо.

На третий день искусанные тяжело разболелись, остальные тоже едва тащились. Те, кому стало совсем плохо, уже не ели и не могли сдерживать позывы тела. Товарищи поочередно тащили вонючие тела, по возможности стараясь не вслушиваться в бред и стоны и не попасть под струйку непрерывно вытекающей черной крови. На крутых склонах продвигаться удавалось лишь малыми шажками, на четвереньках, таща за собой поклажу. На четвертый день двое умерли. Их похоронили сразу же и ждали час, пока сеид читал суру из Корана. Всех теперь мучили нарывающие болячки, внутрь которых глубоко проникали насекомые, пили свежую кровь и откладывали яйца. Охваченные ужасом люди решили, что проводник ведет их на смерть, и старались — насколько позволяло их состояние — следить за ним. Мньяпара частенько бранил проводника, с нескрываемой злобой взирая на Ниундо, когда тот переводил. Это не та дорога, по которой шли в прошлый раз. Куда он нас ведет? Прекрати кривляться, задай ему эти вопросы.

Другая дорога небезопасна после дождей, перевел Ниундо.

На пятый день еще двоих нашли мертвыми, и все взоры обратились на проводника — тот сидел подле Ниундо и ждал, чтобы остальные собрались в путь. Мохаммед Абдалла подошел к проводнику, рывком поднял его на ноги и под вопли и улюлюканье носильщиков и охранников принялся избивать тростью, пока тот, шатаясь под ударами, не взмолился о пощаде. Ниундо хотел заступиться, но Мохаммед Абдалла нанес и ему два быстрых удара тростью по лицу, и переводчик отшатнулся с испуганным криком: глаза! Мньяпара вновь принялся за проводника, и тот покатился по земле, рыдая, воя — каждый удар рвал кожу и мясо с обнаженного тела. А мньяпара не останавливался, и другие толпились вокруг с палками и ремнями наготове.

Симба Мвене быстрым шагом подошел к мньяпаре, придержал его за руку, попытался прикрыть вопящего проводника своим телом.

— Довольно! С него довольно! — повторял он.

Мохаммед Абдалла тяжело дышал, по его лицу и рукам тек пот, он все еще пытался ударить тростью проводника, не задев при этом своего помощника.

— Не мешай мне! — заорал он. — Этот пес пытается уморить всех нас в этом лесу!

— Он сказал: еще день. Завтра мы уже выберемся из ада, — уговаривал Симба Мвене, отгоняя мньяпару.

— Лживый дикарь! А этот глупец Ниундо вместо того, чтобы присматривать за ним… Он лгал нам все время. В прошлом году мы шли другим путем! — пробормотал Мохаммед Абдалла и, вырвавшись из рук Симбы Мвене, вновь обернулся к лежавшему на земле проводнику и обрушил на него град неистовых ударов. Симба Мвене кинулся к нему, но мньяпара яростным взглядом остановил его.

— Ты совершаешь несправедливость, — сказал Симба Мвене и пошел прочь.

Мньяпара молча смотрел вслед, пот ручьями тек с его лица. От толпы зрителей отделился купец, коротко, мягко что-то сказал Мохаммеду Абдалле, касаясь его руки. Затем он поманил к себе Юсуфа и велел организовать похороны тех двоих, умерших за ночь. Прочти Йа Син, добавил он. Все утро, пока они пробивались сквозь редеющий лес, из головы каравана доносились стоны проводника. Ниундо молча шел рядом с избитым, лицо переводчика сильно опухло от нанесенных тростью ударов. Люди смеялись, качали головой, смущенные собственным легкомыслием, но не могли не болтать о несчастье, случившемся с проводником. Как мньяпара его бил! — говорили они. Ого, этот Мохаммед Абдалла — зверь, убийца! А что касается Ниундо — ему следовало знать, что мньяпара однажды разделается и с ним.

Поздним утром шестого дня они выбрались на открытое место. Там они отдохнули до обеденной поры, а затем направились к городу Чату. Потянулись возделанные поля, небольшие амбары, путники увидели местных жителей, но те разбегались при их приближении. Измученные музыканты все же начали играть, чтобы возвестить о прибытии каравана, и каждый постарался распрямиться, идти ровно. Мохаммед Абдалла шагал за музыкантами, как всегда, красуясь, а то вдруг из зарослей подглядывают зеваки.

Их встретила снаряженная султаном делегация старейшин в сопровождении огромной хохочущей толпы горожан. Старейшины проводили гостей на большую росчисть среди длинных приземистых домов с соломенными крышами. Большой дом позади широких слепленных из глины и грязи стен — дворец Чату, сказали они. Отдохните здесь, к вам придут и продадут вам еду.

— Спроси, будет ли нам разрешено лично приветствовать султана, — велел купец Ниундо.

— Он спрашивает, а зачем? — сказал Ниундо, переговорив с главой старейшин, приземистым мужчиной с короткими седыми волосами. Пока они обменивались репликами, старейшина внимательно изучал разбитое лицо Ниундо. Держался он с достоинством, в котором проглядывала враждебность, даже злость, гости явно ему не нравились. Его имя Мфипо, сообщил переводчик.

— Мы проходили рядом с вашим городом в прошлый раз и много слышали о вашем султане. Теперь мы вернулись, чтобы вручить ему подарки и торговать с ним и его народом, — возвестил купец.

Ниундо затруднился это перевести и попросил помощи у проводника. Толпа придвинулась, чтобы послушать разговор, но отхлынула под гневным взглядом старейшины.

— Мфипо спрашивает, что за дары вы принесли с собой? — перевел Ниундо, несколько раз переспросив. — Говорит, позаботьтесь, чтобы это были богатые дары, ибо Чату — знатный вождь. Ему всякие побрякушки не нужны, говорит он.

И Ниундо осклабился, давая понять, что Мфипо еще кое-что добавил к своим словам.

— Мы хотели бы сами вручить ему дары, — ответил купец после того, как долго в молчании мерился взглядами со старейшиной. — Это доставило бы нам большое удовольствие.

Мфипо презрительно глянул на купца и коротко рассмеялся. Он заговорил — медленно, делая паузы для Ниундо.

— Он говорит, нам нужно думать об отдыхе и лечении. А не о торговле. Он пошлет нам врачевателя. Пусть дары Чату отнесет молодой человек. Это он про него, про Юсуфа. Хочет, чтобы он отнес дары Чату. Если Чату останется доволен, может быть, позовет и вас. Так я понял, что он говорит.

— Всем нужен Юсуф, — с улыбкой заметил купец.

Мфипо отказался продолжать разговор и двинулся прочь. Отойдя на несколько шагов, он обернулся и поманил к себе проводника. Сеид и мньяпара быстро переглянулись. Горожане принесли еду, которую отдавали в обмен на товары, свободно расположились среди путников, задавали вопросы, шутили. Понять их речь удавалось, лишь когда рядом оказывался Ниундо и соглашался помочь, но кое-как объясниться они смогли. Жители рассказывали, как велик их город, как могуч их правитель. Если вы пришли сюда творить зло, вы об этом пожалеете, говорили они. Какое зло? — удивлялся купец. Мы же торговцы. Мирные люди. У нас одна цель — торговать. Беды следует ждать от негодных и ленивых. Мохаммед Абдалла купил дерево и солому, чтобы построить временное укрытие для больных и для товара. В угасающем вечернем свете он надзирал за работой, потешая толпу своими ужимками и воплями. Затем он распорядился аккуратно сложить все узлы посреди убежища и постоянно охранять их.

Купец же, умывшись и прочитав молитву, призвал к себе Юсуфа и объяснил, какие дары следует отнести Чату. Если торговля здесь пойдет хорошо, вся наша экспедиция окупится, сказал он. Мохаммед Абдалла предпочел бы подождать до утра, выставить на ночь сильную стражу и не трогаться с места. Только два ружья у них было заряжено, возможно, стоило бы достать из поклажи еще парочку и тоже зарядить. Купец покачал головой. Он непременно хотел отослать подарки до наступления ночи, а то как бы султан не обиделся на их небрежение. Юсуф видел, что дядя Азиз встревожен — или, может быть, слегка обеспокоен. Надо выяснить, этот Мфипо сам по себе так враждебен или так настроен его владыка, сказал он. Симба Мвене, который отправлялся вместе с Юсуфом, быстро отобрал подарки и пятерых носильщиков, чтобы доставить этот груз до другого края росчисти, к резиденции Чату. С ними шел и Ниундо, чьим голосом им предстояло говорить. Хорошее расположение духа вернулось к нему теперь, когда он занял столь важное положение, хотя спутники и дразнили его, мол, большую часть перевода он выдумывает от себя. И он то и дело трогал вспухшие ссадины на лице, рассеяно поглаживал рассеченную кожу.

Никто не препятствовал им войти в огороженный двор при «замке» Чату. Внутри двора они подождали, чтобы кто-то направил их дальше, и вскоре подошли двое молодых людей, назвались сыновьями Чату. Многие люди сидели снаружи у стен домов, поглядывали на них, но без особого интереса. Дети бегали, увлеченные собственной игрой.

— Мы принесли дары султану, — возвестил Юсуф.

— И приветствия от сеида. Скажи им это, — решительно вмешался Симба Мвене, словно исправляя допущенный юношей промах.

Молодые люди проводили их к одному из домов — среди прочих его выделяла широкая терраса спереди. На террасе на низких скамьях сидели мужчины, среди них Мфипо и другие старейшины. Когда путники подошли, со скамьи поднялся стройный мужчина и с улыбкой ждал, чтобы они приблизились. Когда они оказались совсем рядом с террасой, он шагнул им навстречу, протягивая руку, что-то приветливо говоря. Похоже, он рад был их видеть. Такого дружелюбия и легкости в обращении Юсуф не ожидал после всего, что им рассказывали о Чату. Султан проводил их на террасу и с видимым смущением выслушал многословные приветствия купца, которые Симба Мвене передавал с помощью Ниундо. Время от времени он поглядывал на переводчика с удивлением и даже с недоверием.

— Он говорит, ты оказываешь ему слишком большие почести, — сказал Ниундо. — И он благодарит меня за щедрые подарки. А теперь говорит, пожалуйста, садитесь и не шумите. Он хочет, чтобы я сообщил ему, какие у меня новости.

— Не дури! — прорычал Симба Мвене. — Мы сюда не потехи ради явились. Просто переводи, что он говорит, и оставь свои шутки.

— Он говорит: садитесь! — с вызовом повторил Ниундо. — И не ори на меня, иначе будешь разговаривать с ним напрямую. А он хочет знать, что привело нас к ним.

— Торговля, — кратко ответил Симба Мвене и глянул на Юсуфа, приглашая его развить эту мысль.

Чату с улыбкой обернулся к Юсуфу, даже слегка откинулся назад, чтобы целиком вместить юношу в поле зрения. На миг Юсуф онемел под этим благожелательным и насквозь пронзающим взглядом. Он попытался выдавить из себя ответную улыбку, но мышцы лица не подчинялись, Юсуф понимал, что выглядит глупо, выглядит испуганным. Чату негромко рассмеялся, его зубы сверкнули в угасающем свете.

— Наш хозяин сам объяснит, чем он торгует, — пробормотал наконец Юсуф, сердце сделалось невесомым от тревоги. — Он послал нас сюда лишь затем, чтобы выразить свое почтение и попросить вас принять его завтра.

Выслушав перевод, Чату восторженно рассмеялся.

— Ты очень красноречив, — перевел Ниундо, пародируя легкий тон Чату. — Я заменил все слова, чтобы представить тебя умнее, чем ты есть, — можешь не благодарить. А что касается купца, он говорит, всякий может явиться к нему, когда пожелает. Он всего лишь слуга своего народа, говорит он, и хочет знать, ты слуга купца или сын.

— Слуга, — ответил Юсуф, упиваясь своим унижением.

Чату отвернулся от него и несколько минут говорил, обращаясь к Симбе Мвене. Для Ниундо его речь оказалась слишком сложна, перевод длился едва ли полминуты:

— Купца он повидает завтра, если все будет хорошо. Проводник рассказал ему про наш путь через лес. Пусть наши товарищи скорее выздоравливают, говорит он. О, и теперь послушай, что он говорит об этом молодом человеке. Вот что он говорит. Присматривайте за этим красивым молодым человеком. Давай я спрошу, нет ли у него дочери, которую он хочет выдать замуж? Или, может быть, он сам тебя хочет. Симба, если нам удастся привести этого вот обратно к побережью и никто его не похитит — считай, нам повезло.

Симба Мвене вернулся к купцу с радостным отчетом и заразил своим энтузиазмом и купца, и мньяпару. Он так дружественен, так разумен, восхищался купец. Здесь у нас торговля пойдет. Я уже выяснил, у них много слоновой кости на продажу.

Люди растянулись на земле, все очень устали. Вскоре лагерь затих, стражи и те устроились поудобнее, прислонившись кто к какой опоре. Юсуф уснул сразу же, но проснулся внезапно от криков и вспышек света. Во сне он поднимался по крутому склону, сверху падали камни, вокруг рыскали хищники. Перевалив через хребет, он увидел перед собой вздымающиеся воды, а за ними — высокую стену и в ней огненные врата. Свет был чумного цвета, песня птиц предвещала мор. Рядом с ним возникла фигура из тени и ласково произнесла: «Ты очень хорошо справился». Спасибо хоть слюнявый пес не набросился, мрачно сказал он себе, чувствуя, как отступают остатки пережитого во сне страха. Он стыдился ужаса, который рос в нем в тихие часы их путешествия, и, глядя на спящих вокруг мужчин, старался отрешиться от мысли о том, как близко они подобрались к пределам обитаемого мира.

Он вновь заснул, и тут люди Чату обрушились на них со всех сторон. Сразу же перерезали охрану, завладели оружием, а затем ударами дубинок разбудили тех, кто еще спал. Сопротивления им не оказали, все были захвачены врасплох. С воплями и насмешками их согнали на середину росчисти. Зажгли факелы, укрепили их высоко над сгрудившейся толпой пленников, которым было велено сесть на корточки и сцепить пальцы на затылке. Драгоценные товары, которые они принесли сюда на своих плечах, уволокли во тьму хохочущие мужчины и женщины. До рассвета разбойники торжествующе кружили вокруг, гримасничая, издеваясь над пленными, кого-то и били. Путники пытались ободрить друг друга, сквозь стоны и жалобы пробивался громкий голос Мохаммеда Абдаллы — он орал на подчиненных, требовал от них мужества. Кое-кто из мужчин плакал. Они вновь понесли потери: четверо убитых, несколько раненых. При свете факелов Юсуф разглядел, что пострадал и мньяпара. Его щека и одежда с той стороны были заляпаны кровью.

— Накройте мертвецов, — потребовал Мохаммед Абдалла. — Придайте им пристойный вид, и да будет милосерден к ним Господь.

Заметив Юсуфа, он улыбнулся:

— По крайней мере, наш молодой человек все еще с нами. Утратить его было бы дурной приметой.

— К черту приметы! — выкрикнул кто-то. — Какую такую удачу принес он нам? Вы только посмотрите, чем обернулся этот поход. Мы лишились всего.

— Они нас убьют! — завопил другой носильщик.

— Положитесь на Бога, — попросил их купец. Юсуф, не распрямляясь, переместился ближе к нему. Дядя Азиз улыбнулся и похлопал мальчика по плечу. — Не бойся, — сказал он.

Рассвело, из города стекался народ посмотреть на пленных, люди смеялись, бросали в них камнями. Все утро местные жители провели тут, забыв о своих делах, наблюдая за группой прижавшихся к земле мужчин так, словно ожидали от них внезапных или опасных действий. Облегчаться пленным приходилось на том же месте — к восторгу детей и собак. На исходе утра явился Мфипо: Чату требует к себе купца. Говорил вестник громко, насмешливо.

— Его он тоже хочет, — сказал Ниундо, указывая на мньяпару. — И тех двоих, кто приходил вчера.

Чату, как и накануне, сидел на террасе в окружении старейшин. Двор заполнили его радостно улыбающиеся подданные. Вождь поднялся на ноги, однако не сделал ни шагу навстречу и лицо его было серьезным. Он подозвал Ниундо, тот нехотя подошел.

— Он сказал, будет говорить медленно, чтобы я все понял, — сообщил Ниундо. — Я постараюсь как могу, братья, и простите, если в чем-то ошибусь.

— Положись на Бога, — мягко посоветовал ему купец.

Чату глянул на него с отвращением и заговорил.

— Вот что он говорит, — начал Ниундо, прерываясь то и дело, пока Чату не продолжил свою речь. — Говорит, мы не звали вас к себе и мы вам не рады. Ваши намерения неблагородны, и, придя к нам, вы принесли нам зло и беду. Вы пришли сюда вредить нам. Мы уже пострадали от других, похожих на вас, кто приходил раньше, и не хотим пострадать снова. Они пришли к нашим соседям, схватили их и увели прочь. После того, как они впервые пришли в нашу страну, с нами случалось только плохое. А вы пришли, чтобы принести новые беды. У нас не растет урожай, дети рождаются хромые, слабые, животные умирают от неведомых болезней. С тех пор, как вы появились среди нас, случалось такое, что не описать словами. Вы пришли и принесли в наш мир зло. Вот что он говорит.

— Мы пришли только затем, чтобы торговать, — перебил купец, но Чату не пожелал выслушать перевод.

— Он не хочет слушать вас, бвана тажири[57], — торопливо пояснил Ниундо, не поспевая за речью Чату. — Вы пришли и принесли в наш мир зло. Вот что он говорит. Он говорит, мы не станем ждать, пока вы превратите нас в рабов и поглотите наш мир. Когда такие, как вы, впервые пришли в эту страну, вы были голодны и наги, и мы накормили вас. Среди вас были больные, и мы лечили их, пока они не выздоровели. А потом вы стали лгать нам и нас обманывать. Таковы его слова. Слышите, что он говорит? Кто теперь говорит ложь? Он говорит: вы принимаете нас за животных, которые всегда будут мириться с таким обращением? Все добро, что вы принесли с собой, принадлежит нам, потому что все, что порождает эта земля, принадлежит нам. Поэтому мы все у вас заберем. Вот что он сказал.

— Значит, вы нас ограбите, — ответил купец. — Скажи ему это, прежде чем он заговорит снова. Все, что мы принесли, по праву наше, и мы пришли сюда менять свой товар на слоновую кость и золото и другие ценные…

Чату прервал его, потребовав перевод, и толпа приветствовала перевод презрительным воем. Чату заговорил снова, его лицо выражало гнев и презрение.

— Он говорит, теперь нам не принадлежит ничего, кроме наших жизней, — сказал Ниундо.

— Спасибо и на том, — с улыбкой парировал купец, и Ниундо не перевел его слова. Чату указал на пояс с деньгами и велел одному из своих подручных сорвать его с купца.

Все собравшиеся затаили дыхание, пока Чату мерился взглядами с сеидом. Миг — и вождь заговорил снова, медленно, угрожающе, рот его был полон гнева и ненависти.

— Он говорит, с них достаточно бед. Он не хочет, чтобы наша кровь пролилась на их землю. Иначе он позаботился бы о том, чтобы мы никому больше не досаждали в этом мире. Но прежде, чем отпустить нас, он поучит одного из твоих слуг, как себя вести.

По знаку Чату проводник, который вел их через лес, выступил из толпы и ткнул пальцем в грудь мньяпары — тот невольно вздрогнул. Чату снова подал знак, и двое мужчин схватили Мохаммеда Абдаллу, а остальные принялись избивать его палками. Кровь хлынула из ноздрей несчастного, его тело дергалось под ударами. Ликующий вопль толпы заглушал звуки, вырывавшиеся у мньяпары, и оттого его судороги казались почти притворством. Его продолжали бить и тогда, когда он рухнул на землю и остался лежать замертво. Когда же наконец остановились, тело мньяпары лишь слегка дрожало от спазмов.

Юсуф увидел, как по лицу дяди Азиза катятся слезы. Вновь заговорил Чату. Толпа застонала разочаровано, кое-кто из старейшин покачал головой, не соглашаясь. Но Чату говорил, возвышая голос, подавляя возражения. Говоря, он смотрел на Ниундо, но указывал на купца.

— Он говорит: теперь забирай свой караван зла и ступай прочь отсюда, — перевел Ниундо. — Его люди этим недовольны, однако он говорит, что не хочет навлечь новую беду на свою землю. Он говорит, когда он смотрит на таких молодых людей, как он, то ему хочется верить, что не все мы злодеи — похитители людей, охотники на человеческую плоть… и эта мысль пробуждает в нем милосердие. Ступайте, говорит он, пока он не переменил свое решение и не отказался от снисхождения, которое вам предлагает. Этот молодой человек все-таки принес нам удачу.

— Милосердие принадлежит одному Богу, — сказал купец. — Переведи ему. Переведи аккуратно. Милосердие принадлежит Богу. Человек не может ни оказать милосердие, ни отказать в нем. Переведи ему точно.

Чату уставился на купца, не веря своим ушам, старейшины и те из толпы, кто оказался поблизости и разобрал тихие слова Ниундо, захохотали.

— Он говорит, у тебя во рту смелый язык. Он повторяет тебе еще раз, на случай, если твой язык болтает против твоей воли: забирай своих людей и уходи. Вот что он говорит, бвана. И, мне кажется, он вот-вот снова рассердится.

— Без наших товаров не уйдем, — ответил купец. — Скажи ему: если он хочет забрать наши жизни, пусть забирает. Сами по себе они ничего не стоят. Но если нам сохранят жизнь, мы потребуем вернуть наши товары. Далеко ли мы уйдем, если не сможем торговать? Скажи ему: без наших товаров мы не уйдем.

6

Купец пересказал своим людям все, что произошло во дворе у султана: злые слова, которые говорил о них Чату, избиение Мохаммеда Абдаллы, отказ вернуть им товары, приказ покинуть город и свое решение остаться здесь. Он предложил всем, кто желает уйти, немедленно это сделать. Мужчины закричали, стали клясться в верности купцу, готовности принять назначенную Богом судьбу. Симба Мвене рассказал им о том, как молодость Юсуфа спасла их от худшего — его приветствовали воплями и непристойностями. Затем все притихли, повинуясь приказу тех, кто их охранял, прислушались к бурчанию голодных желудков и стонам раненых сотоварищей. Не было ни клочка тени, чтобы укрыться от солнца, и с каждым часом брюхо бурчало все громче. Те, кто еще был покрепче, устроили для раненых навесы из собственной одежды, укрепив ее на веревках и палках.

Мньяпара очнулся, он был очень слаб и трясся в разгорающейся лихорадке. Он лежал на земле и стонал, бормоча слова, в которые никто не желал вслушиваться. Время от времени заплывшие глаза приоткрывались, и мньяпара оглядывался вокруг с таким выражением, будто не понимал, где находится. Люди ждали решения купца, спорили между собой, как лучше поступить. Не будет ли безопаснее уйти, пока их еще отпускают? Кто знает, что потом надумает Чату? Что им теперь делать? Если останутся в городе, умрут с голоду, если уйдут без товаров и припасов, умрут с голоду. В лучшем случае попадут в плен.

— Посмотри, как глупо человеческое тело, — сказал дядя Азиз Юсуфу, и в уголках его рта вновь проступила та отрешенная, непобедимая улыбка. — Посмотри на отважного сына Абдаллы — как хрупко и ненадежно оказалось его тело. Будь он послабее, он бы вовсе не оправился от такого избиения, но Мохаммед оправится. На самом деле все еще хуже, ибо низменно и предает нас не только тело, а сама человеческая природа. Не знай я правды, я поверил бы в обвинения разгневанного султана. В нас он видит то, что ему угодно уничтожить, и он рассказывает нам вымышленные истории, чтобы мы согласились и поступили так, как ему угодно. Если б только мы могли предоставить телам действовать самостоятельно и они сумели бы позаботиться о своем благополучии и удовольствии! Слышишь, Юсуф, как ворчат наши люди? Как, по-твоему, нам следует поступить? Может, во сне тебе явилось видение и ты сможешь истолковать его к нашему благу, как то было с древним Юсуфом, — улыбнулся дядя Азиз.

Юсуф покачал головой, не смея признаться, что никакой надежды для своих спутников он не видит.

— В таком случае нам лучше остаться здесь и голодать. Может, султан устыдится своей жестокости? — спросил купец, и Юсуф сочувственно вздохнул в ответ.

— Симба! — позвал купец и жестом поманил Симбу Мвене к себе. — А ты что думаешь? Должны ли мы уйти, бросив товар, — или оставаться здесь, пока нам его не вернут?

— Нам следует уйти, а затем вернуться и вступить в бой, — без промедления ответил Симба Мвене.

— Без оружия и без средств, чтобы купить их? К чему приведет такая война? — поинтересовался купец.

Днем Чату прислал им спелых бананов, вареный ямс и немного сушеной дичи. Горожане принесли воды, чтобы утолить жажду и помыться. Затем Чату вызвал к себе купца, и тот взял с собой Ниундо, Симбу Мвене и Юсуфа. На этот раз во дворе султана не собиралась толпа, но старейшины все еще сидели на террасе, удобно устроившись, позабыв о церемониальных позах. Наверное, они всегда тут сидят, подумал Юсуф, как те старики у магазина. Чату заговорил тихо, словно пришел к некоему решению после долгих раздумий.

— Он говорит, два года назад здесь проходили такие же люди, как мы, — переводил Ниундо, подавшись вперед, ловя приглушенную речь султана. — Бледнокожие, как ты, бвана тажири, и с ними другие, более смуглые. Они пришли торговать, говорили они, как и ты. Он говорит, он дал им золото, слоновую кость и хорошо выделанную кожу. Их главный сказал, у них не хватит товаров, чтобы за все расплатиться, они уйдут и вернутся, принесут то, что остались должны. С тех пор их никто не видел. Этот купец наш брат, говорит он, так что наши товары пойдут теперь в уплату за долг нашего брата. Вот что он говорит.

Купец открыл было рот, но Чату снова заговорил, и Ниундо вынужден был внимать ему.

— Он говорит, ему неинтересно, что об этом думаешь ты. Он потратил на тебя достаточно времени. Или думаешь, он койкоин?[58] Койкоин танцует под луной и позволяет чужакам обворовать себя. Но Чату всего лишь хочет, чтобы вы ушли, пока не случилось плохого. Здесь не все довольны таким его решением, говорит он, но он хочет положить конец этой истории. Тщательно все обдумав, вот что он решил. Он даст вам немного товаров — столько, чтобы выбраться из этой страны. А теперь он желает узнать, есть ли тебе что сказать в ответ.

Купец помолчал.

— Скажи ему, это решение мудрого правителя, и все же он судит несправедливо, — произнес он наконец.

Выслушав перевод, Чату улыбнулся.

— Что завело тебя так далеко от дома? Поиски справедливости? Вот что он спрашивает. Если так, то вот ты ее нашел. Я забираю твой товар, чтобы по справедливости возместить моему народу то, что отнял у него твой брат. А ты иди ищи брата, который обворовал меня, требуй справедливости с него. Так я понял его слова.

На следующий день они возобновили переговоры, спорили о том, много или мало товаров будет возвращено купцу, спорили о цене отнятого и о том, насколько велик долг первого купца. Старейшины сидели вокруг, помогая советами как умели, но Чату от них добродушно отмахивался. Мужчины помоложе требовали сразу же выдать им три отнятых у охраны лагеря ружья, чтобы отправиться на охоту, но и к ним вождь не прислушивался. Женщины держались в стороне, хотя Юсуф видел, как они проходят туда-сюда по двору по своим хозяйственным делам. Ниундо спотыкался в переводе, и обе стороны взирали на него с подозрением. Купец поинтересовался: теперь, когда они достаточно оправились, нельзя ли им получить свободу передвижения и поработать на кого-то из местных в обмен на еду? Чату согласился — при условии, что заложником у него останется Юсуф. В ту ночь Юсуф спал на террасе одного из принадлежавших Чату домов — и в ту же ночь двое из каравана сбежали, отправились искать подмогу.

В доме Чату с юношей обращались неплохо. Сам султан беседовал с ним, хотя Юсуф понимал едва ли два-три слова. Или думал, что понимает, поскольку их звучание казалось знакомым. По этим словам и по выражению лица Чату Юсуф угадывал смысл вопросов и отвечал как мог: издалека ли они пришли, сколько народу в его стране, что побуждает их пускаться в такой путь. Обо всем этом Юсуф рассуждал серьезно и откровенно, однако, по-видимому, султан и старейшины в свою очередь не понимали его. Вернувшись на следующий день, чтобы продолжить переговоры, купец с тревогой глянул на Юсуфа, а потом улыбнулся.

— У меня все хорошо, — сказал ему молодой человек.

— Да, ты отлично справляешься, — с той же улыбкой признал дядя Азиз. — Подойди, сядь рядом со мной, и мы послушаем, что скажет о тебе султан.

Юсуфу не разрешалось отлучаться из огражденного стеной двора, не полагалось и приближаться к террасе, на которой проводили почти весь день Чату и старейшины, если только его не позовут туда. Неужели у старейшин нет никаких дел, нет земли, которую следовало бы возделывать, или хотя бы хозяйства, которое они могли бы озирать с удовлетворением? Наверное, появление каравана вынудило их забыть обо всех прочих заботах. Юсуф тоже просиживал дни напролет в тени, ждал наступления вечера, смотрел, как трудятся женщины. Со стороны могло показаться, что все эти люди заняты лишь одним — сидят в тени и таращатся перед собой.

Женщины дразнили его, широко улыбаясь, что-то выкрикивали, и ни выкрики, ни улыбки не казались ему беспримесно добрыми. Они отправляли к нему девочек помоложе с небольшими подарками и какими-то приглашениями — он предполагал, что это приглашения, и от скуки пытался их перевести. «Приходи ко мне днем, когда муж задремлет», «Не помочь ли тебе помыться?», «Может, у тебя зудит, давай почешу?» Порой они сгибались пополам от смеха, выкрикивая непонятные ему слова, а одна старуха посылала ему воздушные поцелуи и вихляла задом всякий раз, как проходила мимо. Девушка, приносившая ему еду, бесстыже смотрела на Юсуфа в упор, сидя почти вплотную, пока он ел. Время от времени она заговаривала с ним, хмурилась, на чем-то настаивала. Он отводил глаза от ее почти обнаженной груди. Она предложила ему полюбоваться бусами, которые носила на шее, приподняла их, требуя комплиментов.

— Бусы. Да, я знаю, что это, — сказал Юсуф. — Не понимаю, почему их так ценят. В некоторых местах, где мы проходили, за горсточку бусин отдавали целую овцу. Это всего лишь побрякушки. На что они годятся?

— Как тебя зовут? — спросил он в другой раз, но так и не добился, чтобы она поняла. Он считал ее красивой: узкое лицо, улыбчивые глаза. Часто она молча сидела перед ним, и он чувствовал, что должен вести себя в большей степени как мужчина, однако боялся проявить неуважение. Стоило ему показать, что он в чем-то нуждается, к нему звали именно эту девушку. Даже Чату стал посмеиваться на этот счет, когда дядя Азиз приходил с очередными переговорами.

— Он говорит, до него дошло, что наш молодой человек взял себе в жены их девушку, нам придется и это присчитать к долгу, — перевел Ниундо, ухмыляясь Юсуфу. — Быстрый ты, черт! Он говорит, пусть этот останется с нами и даст Бати сыновей. К чему молодому здоровому человеку торговать? Он говорит, пусть этот остается здесь, Бати научит его кое-чему.

Значит, ее зовут Бати. Юсуф замечал: когда Бати приближается к нему, ее соплеменники обмениваются взглядами и улыбаются. На четвертую ночь девушка пришла к нему после наступления темноты. Она села возле его циновки, тихо напевая, ее рука пробежалась по лицу и волосам Юсуфа. Он молча стал гладить ее, эти ласки дарили неведомый прежде покой, блаженство. Сидела она рядом с ним недолго и вдруг ушла, как будто что-то припомнив. Весь следующий день он только о ней и думал. И всякий раз, как видел ее, не мог скрыть улыбку. Женщины хлопали в ладоши, что-то выкрикивали, словно перед ними разыгрывалось забавное зрелище.

В тот день дядя Азиз снова пришел к Чату и не забыл поговорить с Юсуфом.

— Будь наготове, — предупредил он. — Скоро мы отбываем. Постараемся вернуть свое добро — и поскорее уйдем. Здесь опасно.

В ту ночь девушка снова пришла к нему и села рядом, как делала прежде. Они ласкали друг друга и наконец повалились наземь. Он вздыхал от удовольствия, а она почти сразу села, выпрямилась, собралась уходить.

— Останься со мной, — попросил он.

Она шепнула что-то, прижав ладонь к его рту. Возбудившись, он возвысил голос, а теперь увидел, как она улыбается в темноте. Кто-то кашлянул в соседнем доме, и Бати выбежала в черноту ночи. Юсуф еще долго лежал без сна, переживая заново краткие мгновения радости и мечтая утром вновь увидеть Бати. Он изумился тому, как охотно его тело откликалось ей и какую боль оставило в его теле внезапное исчезновение девушки. Он подумал о Чату и о купце — оба они рассердились бы, узнав, что он сейчас делал. Эта мысль пробудила тревогу, а от тревоги он избавился, облегчив себя от той настойчивой потребности, что вызвала Бати. Затем он отвернулся от самого себя и попытался уснуть.

Утром он увидел, как она выходит со двора вместе с другими женщинами, они шли ухаживать за скотом. Бати обернулась через плечо, и женщины засмеялись: она выдала все, что произошло между ними. Это любовь, закричали они. Когда будет свадьба? Так Юсуф перевел для себя их слова.

7

Поздним утром в город вошла колонна во главе с европейцем, который повел своих людей прямиком к росчисти перед резиденцией Чату. Мгновенно разбили огромный шатер и установили шест с флагом. Европеец, высокий лысеющий человек с большой бородой, в рубашке и брюках, обмахивался, словно веером, шляпой с широкими полями. Он уселся за стол, который поспешно установили его подчиненные, и принялся что-то писать в толстой тетради. Отряд состоял из аскари[59] и носильщиков, все в шортах и мешковатых рубашках. Местные жители собрались вокруг лагеря, но хорошо вооруженные солдаты не подпускали их ближе. Услышав новость о появлении отряда, купец поспешил увидеться с европейцем. Солдаты преградили ему путь, но купец убедился, что был замечен европейцем, и когда тот закончил писать, то посмотрел в сторону мужчины, одетого в струящийся белый канзу, и жестом поманил его к себе. Главный над аскари, бойко говоривший на суахили, выступил вперед и принялся переводить. Купец впопыхах изложил свою историю и молил о помощи — вернуть украденное. Выслушав, европеец зевнул и сказал, что намерен отдохнуть, а затем ему угодно будет принять Чату. Купец и Чату дожидались на росчисти пробуждения европейца. Вот и пришел начальник над начальниками, приговаривали спутники дяди Азиза, дразня Чату. Уж он окунет тебя носом в дерьмо, ты, ворюга! Чату спросил Ниундо, случалось ли ему когда-нибудь иметь дело с европейцами. Говорят, они могут жевать железо. Правда ли это? Но уж раз такой человек потребовал его к себе, вот, он явился, чтобы не навлечь на свою голову лишних бед.

— Он спрашивает, что ты о них знаешь, — перевел Ниундо купцу.

— Скажи: скоро он сам увидит, — ответил купец. — И вернет мне мое добро прежде, чем закончится день.

Юсуф стоял среди прочих людей из каравана, и те на радостях дразнили и его, припоминая ему денечки в доме султана. Наконец европеец вышел из палатки, лицо его было красным и мятым со сна. Он тщательно умылся, будто у себя дома, а не в окружении сотен чужаков. Потом уселся за стол и угостился пищей, которую поставил перед ним слуга. Покончив и с этим, поманил к себе купца и Чату.

— Ты и есть Чату? — спросил он.

Главный аскари перевел эти слова султану, а Ниундо перевел перевод аскари купцу. Султан кивнул переводчику и, торопливо обернувшись, вновь окинул взглядом европейца. Никогда еще ему не доводилось видеть ничего столь странного, как умытый до блеска красный мужчина, у которого из ушей росли волосы, так он рассказывал впоследствии.

— Значит, Чату. Вообразил себя большим человеком? Так ты о себе понимаешь? — спросил переводчик, вторя словам начальника. — Что это ты вздумал грабить прохожих? Не боишься правительства и его законов?

— Какого правительства? О чем ты говоришь? — На переводчика Чату не побоялся прикрикнуть.

— Какое правительство? Хочешь знать? И лучше не ори, когда обращаешься ко мне, друг мой. Не слыхал, как правительство затыкает рты другим таким крикунам и заковывает их в цепи? — резко парировал переводчик. Ниундо прибавил громкости, переводя эти слова, и спутники купца радостно заулюлюкали.

— Он пришел за рабами? — гневно спросил Чату. — Этот твой начальник — за рабами сюда пришел?

Европеец нетерпеливо заговорил, лицо его еще более раскраснелось от досады.

— Хватит пустых разговоров, — сказал переводчик. — Правительство не торгует рабами. Есть ослушники, они торгуют рабами, большой начальник пришел, чтобы положить этому конец. Ступай, принеси имущество этих людей, пока не наделал беды.

— Я не просто так взял их добро. Один из их братьев забрал у меня золото и слоновую кость, — наябедничал Чату, и голос его жалобно задребезжал.

— Мы это уже слышали, — переводчик решительно взял дело в свои руки. — И он не желает больше это слушать. Принеси все имущество, которое принадлежит этим людям. Вот что говорит большой начальник… или увидишь, как поступает правительство.

Чату оглядел лагерь, все еще не решив, как быть. Внезапно европеец поднялся и потянулся.

— Он может есть железо? — спросил Чату.

— Он может все, что пожелает, — сказал переводчик. — Но прямо сейчас, если не сделаешь, как он говорит, сам будешь есть дерьмо.

Спутники купца разразились торжествующими воплями, они поносили Чату, издевались над ним и молились, чтобы Господь поразил его вместе с его городом. Все, что уцелело из товаров, было доставлено. Европеец велел купцу вместе с караваном отправляться в путь, вернуться восвояси, оставив здесь свои три ружья. Ружья теперь не нужны, правительство установит порядок в стране. Ружья нужны лишь затем, чтобы вести войну и захватывать рабов. Ступай, большой начальник разберется с этим вождем, сказал переводчик. Купец хотел бы пошарить в домах, отыскать недостающее, но спорить не стал. Они быстро собрались, внезапное освобождение ободрило их и придало сил. Юсуф всматривался в окружившую караван толпу и, пока все спешили со сборами, надеялся в последний раз увидеть Бати. Еще до наступления ночи они покинули город. Они прошли тем же тягостным путем к городу Маримбо на берегу озера, они неслись вниз по крутым тропам с поспешностью, граничившей с паникой, и полагались на Симбу Мвене — он помнил их прежний маршрут. Только для него одного тот путь через лес не превратился в насланный лихорадкой кошмар.

Путники сочинили песню о Чату-змее, которого проглотил европейский джинн с волосами, растущими из ушей, но лес заглушал голоса, лишал их полнозвучности. Купец сожалел о том, что не получилось уладить дело напрямую с Чату. «Теперь сюда явились европейцы, и они завладеют этой страной», — приговаривал он.

Несколько недель они провели в городе Маримбо, отдыхая, торгуя чем могли. Надеялись, что двое сбежавших от Чату появятся здесь. Заняться мужчинам было особо нечем. Поначалу, радуясь спасению, они блаженно ленились, оплачивали праздники, и танцы, и пиры. По вечерам играли в карты и рассказывали истории, отмахиваясь от облака зудящих комаров. Некоторые начали гоняться за женщинами. Покупали у местных жителей пиво, напивались тайком, но, опьянев, плакали, завывали на ночных улицах, браня судьбу, назначившую им столь жалкую участь. Мньяпара оправился после побоев, лишь на лодыжке не заживала рана, но боль и унижение ослабили его, лишили голоса, он ничего не делал, чтобы обуздать подчиненных. Симба Мвене держался в стороне от всех, нанялся поденщиком на рыбацкую лодку.

Вскоре начались свары. Зазвучали угрозы, сверкнули ножи. Маримбо пожаловался купцу на недостойное поведение его спутников, но принял новые дары и согласился еще потерпеть. Юсуф видел, что дядя Азиз поддался усталости. Плечи его округлись и ссутулились, он часами сидел в молчании. Наблюдая за ним в вечернем сумраке, Юсуф внезапно представил купца в образе маленькой мягкой зверюшки, лишившейся панциря, оказавшейся у всех на виду, страшно пошевелиться. Голос его, когда он заговаривал с Юсуфом, был по-прежнему ласков и чуть насмешлив, но словам не хватало прежней остроты и точности. Закрадывался страх, что они так и останутся здесь, на краю света. Порой, когда на него падали лучи закатного солнца, Юсуфу казалось, что он горит.

— Не пора ли нам отправляться в путь? — спросил Юсуф однажды мньяпару. Они сидели рядом на циновке, юноша старался не смотреть на рану, блестевшую на ноге мньяпары. Глянул вверх, на звезды, голова закружилась от их яркого свечения — словно стена блестящих камней обрушилась на него.

— Поговори с сеидом, — посоветовал Мохаммед Абдалла. — Он меня больше не слушает. Я ему говорил, надо уходить прежде, чем мы все сгнием в этом аду, но на него давит огромная тяжесть, и он не слушает меня.

— Что я скажу? Я не смею заговаривать с ним, — возразил Юсуф, уже зная, что осмелится.

— У него в сердце есть место для тебя. Поговори, выслушай его ответы. А потом скажи, что надо уходить. Ты уже не мальчик, — резко ответил Мохаммед Абдалла. — Знаешь, почему он по-доброму обходится с тобой? Потому что ты тихий и спокойный, а по ночам плачешь от видений, недоступных всем нам. Может, он думает, ты блаженный.

Юсуф усмехнулся, оценив двусмысленность: «блаженными» деликатно называли безумцев. Мохаммед Абдалла ухмыльнулся в ответ, довольный, что его шутку поняли. Он протянул руку и слегка сжал бедро Юсуфа.

— Как ты вырос за время пути, — сказал он и отвел глаза.

Юсуф заметил эрекцию, едва скрытую одеждой мньяпары, и поспешно поднялся. Мньяпара засмеялся негромко, потом откашлялся. Юноша пошел к берегу посмотреть, как рыбаки вытаскивают последний вечерний улов.

Назавтра он подождал позднего утра, когда воздух уже прогрелся, но бремя нового дня еще не давило.

— Не пора ли нам отправляться, дядя Азиз? — спросил он, сидя в нескольких шагах от сеида и наклоняясь к нему, чтобы выразить почтение. «Он тебе вовсе не дядя!» Впервые с тех пор, как стал заложником-рабом, он назвал купца дядей, но обстоятельства того требовали.

— Да, уже несколько дней как пора, — ответил сеид и улыбнулся: — Ты беспокоился? Я заметил, ты не сводил с меня глаз. Какая-то тяжесть приковала меня к этому месту. Усталость или же лень… Я слышал, наши кобели совсем распустились, надо уводить их отсюда. Скоро я позову к себе мньяпару и Симбу, но пока что посиди со мной, расскажи, что ты обо всем этом думаешь.

Несколько минут они сидели в молчании. Юсуф чувствовал, как в его руках разматывается нить его жизни, и разматывается легко, без зацепок. Потом он устал и ушел. Еще долго он сидел молча, один, оглушенный чувством вины: никак не удавалось восстановить память о родителях, чтобы она присутствовала в его жизни. Думают ли они еще о нем, живы ли они? Он понял, что предпочтет этого не выяснять. В таком состоянии он не мог противиться иным образам, и его одиночество и никчемность явственно предстали перед ним: каждый образ упрекал его в небрежении самим собой. Стечение событий управляло его жизнью, он лишь старался держать голову над водой и не упускать из виду ближайшую перспективу, предпочитая неведение бесполезному знанию о том, что ждет впереди. Он не видел способа избавиться от оков той жизни, какую он вел.

«Он тебе вовсе не дядя». При мысли о Халиле Юсуф улыбнулся, несмотря на уныние, вопреки внезапно нахлынувшей жалости к себе. Вот кем он станет, если сохранит присутствие духа. Уподобится Халилу — взвинченному, готовому к отпору, стесненному со всех сторон, зависимому. Застрянет в глуши. Вспомнились вечные веселые пререкания с покупателями, неуместная жизнерадостность Халила — теперь он знал, что под ней скрываются тайные раны. В тысяче миль от родного дома, как и Каласинга. Как все они — застрявшие в той или иной вонючей дыре, пораженные тоской, утешаемые видениями утраченного рая.

ЖАН-БАТИСТ АНДРЕА

СТО МИЛЛИОНОВ ЛЕТ И ОДИН ДЕНЬ

8