— Хорошо, не заставили нас жрать какую-нибудь дрянь или совокупляться с животными, — сказал он. — Хайя, грузите товар в лодки!

Солнце уже заходило, когда они заприметили впереди берег, косые лучи подсветили красные скалы так, что те превратились в огненные стены. Суши они достигли в полночь, ночное небо окутали тучи. Они вытащили каноэ из воды, но Каканьяга не позволил никому улечься спать на земле. Почем знать, кто здесь бродит во тьме, сказал он.

5

Утром Каканьяга и его люди отбыли сразу, как только разгрузили каноэ, — с первыми лучами солнца, оставив на берегу путников с их добром. Вскоре пришли местные жители и спросили, зачем путники явились сюда и кто их доставил? Откуда они и какой проделали путь? Куда идут дальше? Что им надо?

Юсуфа и Симбу Мвене отрядили на поиски правителей города, оказавшегося больше, чем тот, на противоположном берегу, откуда они приплыли. Их послали в дом некоего Маримбо, которого они застали спросонок. Это был тощий старик, лицо все в морщинах, кожа обвисла. Дом его с виду не отличался от соседних, женщина, которая направила их сюда, решительно подошла к двери и постучалась без смущения или каких-либо церемоний. Маримбо обрадовался гостям, был приветлив и проявил любопытство. Но при всем добродушии старик, как догадался Юсуф, держался настороже — он явно умел вести дела. Ниундо пошел с ними в качестве толмача, но его услуги оказались не нужны.

— Чату! — произнес Маримбо, и на его губах мелькнула знающая улыбка — он поспешил ее скрыть. — С Чату нелегко. Надеюсь, у вас серьезное дело. Чату шуток не любит. Его город всего в нескольких днях пути, но мы туда не ходим, если сам не позовет. Он очень жесток, если думает, что с ним обошлись скверно, а для своего народа он заботливый отец. Уф, не хотел бы я жить там. Скажу вам, друзья мои: в городе Чату не любят чужаков.

— Занятный человек, судя по всему, — заметил Симба Мвене.

Маримбо посмеялся немного, вроде бы и радуясь шутке, но бдительности не теряя.

— Он торгует? — спросил Симба Мвене.

Маримбо пожал плечами:

— У него есть слоновая кость. Если захочет, будет торговать.

Сам он согласился предоставить каравану проводника и взять на хранение любые товары до их возвращения.

— Я много раз имел дело с купцами, — сказал он. — Не надо мне вашей ткани. Как бы вы торговали без ткани? Ею вы платите за проход через эту страну. Дайте мне два ружья, и я отправлю сыновей охотиться, добывать слоновую кость. Есть у вас шелк? Дайте мне шелк. Я дам вам проводника, он хорошо знает эти места. Сейчас плохое время, начались дожди, но заплатите ему как следует, и можете ему полностью доверять.

Этот берег вздымался круче противоположного, и земля густо поросла лесом. Хотя народу в городе Маримбо жило больше, чем там, многие казались больными. По ночам комары роем обрушивались на людей и кусали так яростно, что порой жертвы вскрикивали от боли и бессилия. У них не было причин задерживаться в городе после того, как они обо всем договорились с Маримбо. Он взял ножи, мотыги и сверток белого хлопка, пообещав присмотреть за оставленным добром. Полный расчет — по возвращении. Неистовые нападения комаров побуждали всех двигаться поскорее дальше, и дядя Азиз тоже стремился в путь. Товара у них значительно убыло после дани и пошлин, уплаченных по дороге, а торговать они еще и не начинали. Однако, по словам дяди Азиза, еще оставалось вполне достаточно, чтобы окупить экспедицию. Ради этого они и проделали такой путь до земель Марунгу за красными скалами.

На следующий день спозаранку они двинулись в страну Чату. Проводник, предложенный им Маримбо, высокий тихий человек, молча, без улыбки, ждал, пока они все упакуют. Они двинулись вперед по узким сельским тропам, продвигаясь в гору среди обильных зарослей. Незнакомые растения лупили их, оставляли ссадины на лицах и на ногах. Над головой кружили тучи насекомых. Когда они останавливались передохнуть, насекомые садились на них, выискивали местечки понежнее и отверстия в плоти. Под конец первого же дня в Марунгу несколько человек заболели. Их так закусали комары, что к утру их лица были покрыты кровью и мелкими шрамами. На следующий день они ускорили шаг, спеша выбраться из грозного леса. Всю ночь в зарослях слышались треск и вой, люди жались друг к другу, боясь буйволов и змей. Мньяпара требовал приободриться, замахивался тростью на отстающих, перекрывал неумолчный шум леса потоком брани. Двигаться было трудно и потому, что дорога шла в гору. Симба Мвене и Ниундо держались рядом с проводником, выкрикивая предостережения всякий раз, как появлялись новые угрозы. Из них всех только Ниундо понимал речь проводника и устраивал из перевода клоунаду, чем злил мньяпару, зато смешил остальных. Говорил проводник мало, а под конец дневного перехода садился рядом с Ниундо.

На третий день искусанные тяжело разболелись, остальные тоже едва тащились. Те, кому стало совсем плохо, уже не ели и не могли сдерживать позывы тела. Товарищи поочередно тащили вонючие тела, по возможности стараясь не вслушиваться в бред и стоны и не попасть под струйку непрерывно вытекающей черной крови. На крутых склонах продвигаться удавалось лишь малыми шажками, на четвереньках, таща за собой поклажу. На четвертый день двое умерли. Их похоронили сразу же и ждали час, пока сеид читал суру из Корана. Всех теперь мучили нарывающие болячки, внутрь которых глубоко проникали насекомые, пили свежую кровь и откладывали яйца. Охваченные ужасом люди решили, что проводник ведет их на смерть, и старались — насколько позволяло их состояние — следить за ним. Мньяпара частенько бранил проводника, с нескрываемой злобой взирая на Ниундо, когда тот переводил. Это не та дорога, по которой шли в прошлый раз. Куда он нас ведет? Прекрати кривляться, задай ему эти вопросы.

Другая дорога небезопасна после дождей, перевел Ниундо.

На пятый день еще двоих нашли мертвыми, и все взоры обратились на проводника — тот сидел подле Ниундо и ждал, чтобы остальные собрались в путь. Мохаммед Абдалла подошел к проводнику, рывком поднял его на ноги и под вопли и улюлюканье носильщиков и охранников принялся избивать тростью, пока тот, шатаясь под ударами, не взмолился о пощаде. Ниундо хотел заступиться, но Мохаммед Абдалла нанес и ему два быстрых удара тростью по лицу, и переводчик отшатнулся с испуганным криком: глаза! Мньяпара вновь принялся за проводника, и тот покатился по земле, рыдая, воя — каждый удар рвал кожу и мясо с обнаженного тела. А мньяпара не останавливался, и другие толпились вокруг с палками и ремнями наготове.

Симба Мвене быстрым шагом подошел к мньяпаре, придержал его за руку, попытался прикрыть вопящего проводника своим телом.

— Довольно! С него довольно! — повторял он.

Мохаммед Абдалла тяжело дышал, по его лицу и рукам тек пот, он все еще пытался ударить тростью проводника, не задев при этом своего помощника.

— Не мешай мне! — заорал он. — Этот пес пытается уморить всех нас в этом лесу!

— Он сказал: еще день. Завтра мы уже выберемся из ада, — уговаривал Симба Мвене, отгоняя мньяпару.

— Лживый дикарь! А этот глупец Ниундо вместо того, чтобы присматривать за ним… Он лгал нам все время. В прошлом году мы шли другим путем! — пробормотал Мохаммед Абдалла и, вырвавшись из рук Симбы Мвене, вновь обернулся к лежавшему на земле проводнику и обрушил на него град неистовых ударов. Симба Мвене кинулся к нему, но мньяпара яростным взглядом остановил его.

— Ты совершаешь несправедливость, — сказал Симба Мвене и пошел прочь.

Мньяпара молча смотрел вслед, пот ручьями тек с его лица. От толпы зрителей отделился купец, коротко, мягко что-то сказал Мохаммеду Абдалле, касаясь его руки. Затем он поманил к себе Юсуфа и велел организовать похороны тех двоих, умерших за ночь. Прочти Йа Син, добавил он. Все утро, пока они пробивались сквозь редеющий лес, из головы каравана доносились стоны проводника. Ниундо молча шел рядом с избитым, лицо переводчика сильно опухло от нанесенных тростью ударов. Люди смеялись, качали головой, смущенные собственным легкомыслием, но не могли не болтать о несчастье, случившемся с проводником. Как мньяпара его бил! — говорили они. Ого, этот Мохаммед Абдалла — зверь, убийца! А что касается Ниундо — ему следовало знать, что мньяпара однажды разделается и с ним.

Поздним утром шестого дня они выбрались на открытое место. Там они отдохнули до обеденной поры, а затем направились к городу Чату. Потянулись возделанные поля, небольшие амбары, путники увидели местных жителей, но те разбегались при их приближении. Измученные музыканты все же начали играть, чтобы возвестить о прибытии каравана, и каждый постарался распрямиться, идти ровно. Мохаммед Абдалла шагал за музыкантами, как всегда, красуясь, а то вдруг из зарослей подглядывают зеваки.

Их встретила снаряженная султаном делегация старейшин в сопровождении огромной хохочущей толпы горожан. Старейшины проводили гостей на большую росчисть среди длинных приземистых домов с соломенными крышами. Большой дом позади широких слепленных из глины и грязи стен — дворец Чату, сказали они. Отдохните здесь, к вам придут и продадут вам еду.

— Спроси, будет ли нам разрешено лично приветствовать султана, — велел купец Ниундо.

— Он спрашивает, а зачем? — сказал Ниундо, переговорив с главой старейшин, приземистым мужчиной с короткими седыми волосами. Пока они обменивались репликами, старейшина внимательно изучал разбитое лицо Ниундо. Держался он с достоинством, в котором проглядывала враждебность, даже злость, гости явно ему не нравились. Его имя Мфипо, сообщил переводчик.

— Мы проходили рядом с вашим городом в прошлый раз и много слышали о вашем султане. Теперь мы вернулись, чтобы вручить ему подарки и торговать с ним и его народом, — возвестил купец.

Ниундо затруднился это перевести и попросил помощи у проводника. Толпа придвинулась, чтобы послушать разговор, но отхлынула под гневным взглядом старейшины.

— Мфипо спрашивает, что за дары вы принесли с собой? — перевел Ниундо, несколько раз переспросив. — Говорит, позаботьтесь, чтобы это были богатые дары, ибо Чату — знатный вождь. Ему всякие побрякушки не нужны, говорит он.

И Ниундо осклабился, давая понять, что Мфипо еще кое-что добавил к своим словам.

— Мы хотели бы сами вручить ему дары, — ответил купец после того, как долго в молчании мерился взглядами со старейшиной. — Это доставило бы нам большое удовольствие.

Мфипо презрительно глянул на купца и коротко рассмеялся. Он заговорил — медленно, делая паузы для Ниундо.

— Он говорит, нам нужно думать об отдыхе и лечении. А не о торговле. Он пошлет нам врачевателя. Пусть дары Чату отнесет молодой человек. Это он про него, про Юсуфа. Хочет, чтобы он отнес дары Чату. Если Чату останется доволен, может быть, позовет и вас. Так я понял, что он говорит.

— Всем нужен Юсуф, — с улыбкой заметил купец.

Мфипо отказался продолжать разговор и двинулся прочь. Отойдя на несколько шагов, он обернулся и поманил к себе проводника. Сеид и мньяпара быстро переглянулись. Горожане принесли еду, которую отдавали в обмен на товары, свободно расположились среди путников, задавали вопросы, шутили. Понять их речь удавалось, лишь когда рядом оказывался Ниундо и соглашался помочь, но кое-как объясниться они смогли. Жители рассказывали, как велик их город, как могуч их правитель. Если вы пришли сюда творить зло, вы об этом пожалеете, говорили они. Какое зло? — удивлялся купец. Мы же торговцы. Мирные люди. У нас одна цель — торговать. Беды следует ждать от негодных и ленивых. Мохаммед Абдалла купил дерево и солому, чтобы построить временное укрытие для больных и для товара. В угасающем вечернем свете он надзирал за работой, потешая толпу своими ужимками и воплями. Затем он распорядился аккуратно сложить все узлы посреди убежища и постоянно охранять их.

Купец же, умывшись и прочитав молитву, призвал к себе Юсуфа и объяснил, какие дары следует отнести Чату. Если торговля здесь пойдет хорошо, вся наша экспедиция окупится, сказал он. Мохаммед Абдалла предпочел бы подождать до утра, выставить на ночь сильную стражу и не трогаться с места. Только два ружья у них было заряжено, возможно, стоило бы достать из поклажи еще парочку и тоже зарядить. Купец покачал головой. Он непременно хотел отослать подарки до наступления ночи, а то как бы султан не обиделся на их небрежение. Юсуф видел, что дядя Азиз встревожен — или, может быть, слегка обеспокоен. Надо выяснить, этот Мфипо сам по себе так враждебен или так настроен его владыка, сказал он. Симба Мвене, который отправлялся вместе с Юсуфом, быстро отобрал подарки и пятерых носильщиков, чтобы доставить этот груз до другого края росчисти, к резиденции Чату. С ними шел и Ниундо, чьим голосом им предстояло говорить. Хорошее расположение духа вернулось к нему теперь, когда он занял столь важное положение, хотя спутники и дразнили его, мол, большую часть перевода он выдумывает от себя. И он то и дело трогал вспухшие ссадины на лице, рассеяно поглаживал рассеченную кожу.

Никто не препятствовал им войти в огороженный двор при «замке» Чату. Внутри двора они подождали, чтобы кто-то направил их дальше, и вскоре подошли двое молодых людей, назвались сыновьями Чату. Многие люди сидели снаружи у стен домов, поглядывали на них, но без особого интереса. Дети бегали, увлеченные собственной игрой.

— Мы принесли дары султану, — возвестил Юсуф.

— И приветствия от сеида. Скажи им это, — решительно вмешался Симба Мвене, словно исправляя допущенный юношей промах.

Молодые люди проводили их к одному из домов — среди прочих его выделяла широкая терраса спереди. На террасе на низких скамьях сидели мужчины, среди них Мфипо и другие старейшины. Когда путники подошли, со скамьи поднялся стройный мужчина и с улыбкой ждал, чтобы они приблизились. Когда они оказались совсем рядом с террасой, он шагнул им навстречу, протягивая руку, что-то приветливо говоря. Похоже, он рад был их видеть. Такого дружелюбия и легкости в обращении Юсуф не ожидал после всего, что им рассказывали о Чату. Султан проводил их на террасу и с видимым смущением выслушал многословные приветствия купца, которые Симба Мвене передавал с помощью Ниундо. Время от времени он поглядывал на переводчика с удивлением и даже с недоверием.

— Он говорит, ты оказываешь ему слишком большие почести, — сказал Ниундо. — И он благодарит меня за щедрые подарки. А теперь говорит, пожалуйста, садитесь и не шумите. Он хочет, чтобы я сообщил ему, какие у меня новости.

— Не дури! — прорычал Симба Мвене. — Мы сюда не потехи ради явились. Просто переводи, что он говорит, и оставь свои шутки.

— Он говорит: садитесь! — с вызовом повторил Ниундо. — И не ори на меня, иначе будешь разговаривать с ним напрямую. А он хочет знать, что привело нас к ним.

— Торговля, — кратко ответил Симба Мвене и глянул на Юсуфа, приглашая его развить эту мысль.

Чату с улыбкой обернулся к Юсуфу, даже слегка откинулся назад, чтобы целиком вместить юношу в поле зрения. На миг Юсуф онемел под этим благожелательным и насквозь пронзающим взглядом. Он попытался выдавить из себя ответную улыбку, но мышцы лица не подчинялись, Юсуф понимал, что выглядит глупо, выглядит испуганным. Чату негромко рассмеялся, его зубы сверкнули в угасающем свете.

— Наш хозяин сам объяснит, чем он торгует, — пробормотал наконец Юсуф, сердце сделалось невесомым от тревоги. — Он послал нас сюда лишь затем, чтобы выразить свое почтение и попросить вас принять его завтра.

Выслушав перевод, Чату восторженно рассмеялся.

— Ты очень красноречив, — перевел Ниундо, пародируя легкий тон Чату. — Я заменил все слова, чтобы представить тебя умнее, чем ты есть, — можешь не благодарить. А что касается купца, он говорит, всякий может явиться к нему, когда пожелает. Он всего лишь слуга своего народа, говорит он, и хочет знать, ты слуга купца или сын.

— Слуга, — ответил Юсуф, упиваясь своим унижением.

Чату отвернулся от него и несколько минут говорил, обращаясь к Симбе Мвене. Для Ниундо его речь оказалась слишком сложна, перевод длился едва ли полминуты:

— Купца он повидает завтра, если все будет хорошо. Проводник рассказал ему про наш путь через лес. Пусть наши товарищи скорее выздоравливают, говорит он. О, и теперь послушай, что он говорит об этом молодом человеке. Вот что он говорит. Присматривайте за этим красивым молодым человеком. Давай я спрошу, нет ли у него дочери, которую он хочет выдать замуж? Или, может быть, он сам тебя хочет. Симба, если нам удастся привести этого вот обратно к побережью и никто его не похитит — считай, нам повезло.

Симба Мвене вернулся к купцу с радостным отчетом и заразил своим энтузиазмом и купца, и мньяпару. Он так дружественен, так разумен, восхищался купец. Здесь у нас торговля пойдет. Я уже выяснил, у них много слоновой кости на продажу.

Люди растянулись на земле, все очень устали. Вскоре лагерь затих, стражи и те устроились поудобнее, прислонившись кто к какой опоре. Юсуф уснул сразу же, но проснулся внезапно от криков и вспышек света. Во сне он поднимался по крутому склону, сверху падали камни, вокруг рыскали хищники. Перевалив через хребет, он увидел перед собой вздымающиеся воды, а за ними — высокую стену и в ней огненные врата. Свет был чумного цвета, песня птиц предвещала мор. Рядом с ним возникла фигура из тени и ласково произнесла: «Ты очень хорошо справился». Спасибо хоть слюнявый пес не набросился, мрачно сказал он себе, чувствуя, как отступают остатки пережитого во сне страха. Он стыдился ужаса, который рос в нем в тихие часы их путешествия, и, глядя на спящих вокруг мужчин, старался отрешиться от мысли о том, как близко они подобрались к пределам обитаемого мира.

Он вновь заснул, и тут люди Чату обрушились на них со всех сторон. Сразу же перерезали охрану, завладели оружием, а затем ударами дубинок разбудили тех, кто еще спал. Сопротивления им не оказали, все были захвачены врасплох. С воплями и насмешками их согнали на середину росчисти. Зажгли факелы, укрепили их высоко над сгрудившейся толпой пленников, которым было велено сесть на корточки и сцепить пальцы на затылке. Драгоценные товары, которые они принесли сюда на своих плечах, уволокли во тьму хохочущие мужчины и женщины. До рассвета разбойники торжествующе кружили вокруг, гримасничая, издеваясь над пленными, кого-то и били. Путники пытались ободрить друг друга, сквозь стоны и жалобы пробивался громкий голос Мохаммеда Абдаллы — он орал на подчиненных, требовал от них мужества. Кое-кто из мужчин плакал. Они вновь понесли потери: четверо убитых, несколько раненых. При свете факелов Юсуф разглядел, что пострадал и мньяпара. Его щека и одежда с той стороны были заляпаны кровью.

— Накройте мертвецов, — потребовал Мохаммед Абдалла. — Придайте им пристойный вид, и да будет милосерден к ним Господь.

Заметив Юсуфа, он улыбнулся:

— По крайней мере, наш молодой человек все еще с нами. Утратить его было бы дурной приметой.

— К черту приметы! — выкрикнул кто-то. — Какую такую удачу принес он нам? Вы только посмотрите, чем обернулся этот поход. Мы лишились всего.

— Они нас убьют! — завопил другой носильщик.

— Положитесь на Бога, — попросил их купец. Юсуф, не распрямляясь, переместился ближе к нему. Дядя Азиз улыбнулся и похлопал мальчика по плечу. — Не бойся, — сказал он.

Рассвело, из города стекался народ посмотреть на пленных, люди смеялись, бросали в них камнями. Все утро местные жители провели тут, забыв о своих делах, наблюдая за группой прижавшихся к земле мужчин так, словно ожидали от них внезапных или опасных действий. Облегчаться пленным приходилось на том же месте — к восторгу детей и собак. На исходе утра явился Мфипо: Чату требует к себе купца. Говорил вестник громко, насмешливо.

— Его он тоже хочет, — сказал Ниундо, указывая на мньяпару. — И тех двоих, кто приходил вчера.

Чату, как и накануне, сидел на террасе в окружении старейшин. Двор заполнили его радостно улыбающиеся подданные. Вождь поднялся на ноги, однако не сделал ни шагу навстречу и лицо его было серьезным. Он подозвал Ниундо, тот нехотя подошел.

— Он сказал, будет говорить медленно, чтобы я все понял, — сообщил Ниундо. — Я постараюсь как могу, братья, и простите, если в чем-то ошибусь.

— Положись на Бога, — мягко посоветовал ему купец.

Чату глянул на него с отвращением и заговорил.

— Вот что он говорит, — начал Ниундо, прерываясь то и дело, пока Чату не продолжил свою речь. — Говорит, мы не звали вас к себе и мы вам не рады. Ваши намерения неблагородны, и, придя к нам, вы принесли нам зло и беду. Вы пришли сюда вредить нам. Мы уже пострадали от других, похожих на вас, кто приходил раньше, и не хотим пострадать снова. Они пришли к нашим соседям, схватили их и увели прочь. После того, как они впервые пришли в нашу страну, с нами случалось только плохое. А вы пришли, чтобы принести новые беды. У нас не растет урожай, дети рождаются хромые, слабые, животные умирают от неведомых болезней. С тех пор, как вы появились среди нас, случалось такое, что не описать словами. Вы пришли и принесли в наш мир зло. Вот что он говорит.

— Мы пришли только затем, чтобы торговать, — перебил купец, но Чату не пожелал выслушать перевод.

— Он не хочет слушать вас, бвана тажири[57], — торопливо пояснил Ниундо, не поспевая за речью Чату. — Вы пришли и принесли в наш мир зло. Вот что он говорит. Он говорит, мы не станем ждать, пока вы превратите нас в рабов и поглотите наш мир. Когда такие, как вы, впервые пришли в эту страну, вы были голодны и наги, и мы накормили вас. Среди вас были больные, и мы лечили их, пока они не выздоровели. А потом вы стали лгать нам и нас обманывать. Таковы его слова. Слышите, что он говорит? Кто теперь говорит ложь? Он говорит: вы принимаете нас за животных, которые всегда будут мириться с таким обращением? Все добро, что вы принесли с собой, принадлежит нам, потому что все, что порождает эта земля, принадлежит нам. Поэтому мы все у вас заберем. Вот что он сказал.

— Значит, вы нас ограбите, — ответил купец. — Скажи ему это, прежде чем он заговорит снова. Все, что мы принесли, по праву наше, и мы пришли сюда менять свой товар на слоновую кость и золото и другие ценные…

Чату прервал его, потребовав перевод, и толпа приветствовала перевод презрительным воем. Чату заговорил снова, его лицо выражало гнев и презрение.

— Он говорит, теперь нам не принадлежит ничего, кроме наших жизней, — сказал Ниундо.

— Спасибо и на том, — с улыбкой парировал купец, и Ниундо не перевел его слова. Чату указал на пояс с деньгами и велел одному из своих подручных сорвать его с купца.

Все собравшиеся затаили дыхание, пока Чату мерился взглядами с сеидом. Миг — и вождь заговорил снова, медленно, угрожающе, рот его был полон гнева и ненависти.

— Он говорит, с них достаточно бед. Он не хочет, чтобы наша кровь пролилась на их землю. Иначе он позаботился бы о том, чтобы мы никому больше не досаждали в этом мире. Но прежде, чем отпустить нас, он поучит одного из твоих слуг, как себя вести.

По знаку Чату проводник, который вел их через лес, выступил из толпы и ткнул пальцем в грудь мньяпары — тот невольно вздрогнул. Чату снова подал знак, и двое мужчин схватили Мохаммеда Абдаллу, а остальные принялись избивать его палками. Кровь хлынула из ноздрей несчастного, его тело дергалось под ударами. Ликующий вопль толпы заглушал звуки, вырывавшиеся у мньяпары, и оттого его судороги казались почти притворством. Его продолжали бить и тогда, когда он рухнул на землю и остался лежать замертво. Когда же наконец остановились, тело мньяпары лишь слегка дрожало от спазмов.

Юсуф увидел, как по лицу дяди Азиза катятся слезы. Вновь заговорил Чату. Толпа застонала разочаровано, кое-кто из старейшин покачал головой, не соглашаясь. Но Чату говорил, возвышая голос, подавляя возражения. Говоря, он смотрел на Ниундо, но указывал на купца.

— Он говорит: теперь забирай свой караван зла и ступай прочь отсюда, — перевел Ниундо. — Его люди этим недовольны, однако он говорит, что не хочет навлечь новую беду на свою землю. Он говорит, когда он смотрит на таких молодых людей, как он, то ему хочется верить, что не все мы злодеи — похитители людей, охотники на человеческую плоть… и эта мысль пробуждает в нем милосердие. Ступайте, говорит он, пока он не переменил свое решение и не отказался от снисхождения, которое вам предлагает. Этот молодой человек все-таки принес нам удачу.

— Милосердие принадлежит одному Богу, — сказал купец. — Переведи ему. Переведи аккуратно. Милосердие принадлежит Богу. Человек не может ни оказать милосердие, ни отказать в нем. Переведи ему точно.

Чату уставился на купца, не веря своим ушам, старейшины и те из толпы, кто оказался поблизости и разобрал тихие слова Ниундо, захохотали.

— Он говорит, у тебя во рту смелый язык. Он повторяет тебе еще раз, на случай, если твой язык болтает против твоей воли: забирай своих людей и уходи. Вот что он говорит, бвана. И, мне кажется, он вот-вот снова рассердится.

— Без наших товаров не уйдем, — ответил купец. — Скажи ему: если он хочет забрать наши жизни, пусть забирает. Сами по себе они ничего не стоят. Но если нам сохранят жизнь, мы потребуем вернуть наши товары. Далеко ли мы уйдем, если не сможем торговать? Скажи ему: без наших товаров мы не уйдем.

6

Купец пересказал своим людям все, что произошло во дворе у султана: злые слова, которые говорил о них Чату, избиение Мохаммеда Абдаллы, отказ вернуть им товары, приказ покинуть город и свое решение остаться здесь. Он предложил всем, кто желает уйти, немедленно это сделать. Мужчины закричали, стали клясться в верности купцу, готовности принять назначенную Богом судьбу. Симба Мвене рассказал им о том, как молодость Юсуфа спасла их от худшего — его приветствовали воплями и непристойностями. Затем все притихли, повинуясь приказу тех, кто их охранял, прислушались к бурчанию голодных желудков и стонам раненых сотоварищей. Не было ни клочка тени, чтобы укрыться от солнца, и с каждым часом брюхо бурчало все громче. Те, кто еще был покрепче, устроили для раненых навесы из собственной одежды, укрепив ее на веревках и палках.

Мньяпара очнулся, он был очень слаб и трясся в разгорающейся лихорадке. Он лежал на земле и стонал, бормоча слова, в которые никто не желал вслушиваться. Время от времени заплывшие глаза приоткрывались, и мньяпара оглядывался вокруг с таким выражением, будто не понимал, где находится. Люди ждали решения купца, спорили между собой, как лучше поступить. Не будет ли безопаснее уйти, пока их еще отпускают? Кто знает, что потом надумает Чату? Что им теперь делать? Если останутся в городе, умрут с голоду, если уйдут без товаров и припасов, умрут с голоду. В лучшем случае попадут в плен.

— Посмотри, как глупо человеческое тело, — сказал дядя Азиз Юсуфу, и в уголках его рта вновь проступила та отрешенная, непобедимая улыбка. — Посмотри на отважного сына Абдаллы — как хрупко и ненадежно оказалось его тело. Будь он послабее, он бы вовсе не оправился от такого избиения, но Мохаммед оправится. На самом деле все еще хуже, ибо низменно и предает нас не только тело, а сама человеческая природа. Не знай я правды, я поверил бы в обвинения разгневанного султана. В нас он видит то, что ему угодно уничтожить, и он рассказывает нам вымышленные истории, чтобы мы согласились и поступили так, как ему угодно. Если б только мы могли предоставить телам действовать самостоятельно и они сумели бы позаботиться о своем благополучии и удовольствии! Слышишь, Юсуф, как ворчат наши люди? Как, по-твоему, нам следует поступить? Может, во сне тебе явилось видение и ты сможешь истолковать его к нашему благу, как то было с древним Юсуфом, — улыбнулся дядя Азиз.

Юсуф покачал головой, не смея признаться, что никакой надежды для своих спутников он не видит.

— В таком случае нам лучше остаться здесь и голодать. Может, султан устыдится своей жестокости? — спросил купец, и Юсуф сочувственно вздохнул в ответ.

— Симба! — позвал купец и жестом поманил Симбу Мвене к себе. — А ты что думаешь? Должны ли мы уйти, бросив товар, — или оставаться здесь, пока нам его не вернут?

— Нам следует уйти, а затем вернуться и вступить в бой, — без промедления ответил Симба Мвене.

— Без оружия и без средств, чтобы купить их? К чему приведет такая война? — поинтересовался купец.

Днем Чату прислал им спелых бананов, вареный ямс и немного сушеной дичи. Горожане принесли воды, чтобы утолить жажду и помыться. Затем Чату вызвал к себе купца, и тот взял с собой Ниундо, Симбу Мвене и Юсуфа. На этот раз во дворе султана не собиралась толпа, но старейшины все еще сидели на террасе, удобно устроившись, позабыв о церемониальных позах. Наверное, они всегда тут сидят, подумал Юсуф, как те старики у магазина. Чату заговорил тихо, словно пришел к некоему решению после долгих раздумий.

— Он говорит, два года назад здесь проходили такие же люди, как мы, — переводил Ниундо, подавшись вперед, ловя приглушенную речь султана. — Бледнокожие, как ты, бвана тажири, и с ними другие, более смуглые. Они пришли торговать, говорили они, как и ты. Он говорит, он дал им золото, слоновую кость и хорошо выделанную кожу. Их главный сказал, у них не хватит товаров, чтобы за все расплатиться, они уйдут и вернутся, принесут то, что остались должны. С тех пор их никто не видел. Этот купец наш брат, говорит он, так что наши товары пойдут теперь в уплату за долг нашего брата. Вот что он говорит.

Купец открыл было рот, но Чату снова заговорил, и Ниундо вынужден был внимать ему.

— Он говорит, ему неинтересно, что об этом думаешь ты. Он потратил на тебя достаточно времени. Или думаешь, он койкоин?[58] Койкоин танцует под луной и позволяет чужакам обворовать себя. Но Чату всего лишь хочет, чтобы вы ушли, пока не случилось плохого. Здесь не все довольны таким его решением, говорит он, но он хочет положить конец этой истории. Тщательно все обдумав, вот что он решил. Он даст вам немного товаров — столько, чтобы выбраться из этой страны. А теперь он желает узнать, есть ли тебе что сказать в ответ.

Купец помолчал.

— Скажи ему, это решение мудрого правителя, и все же он судит несправедливо, — произнес он наконец.

Выслушав перевод, Чату улыбнулся.

— Что завело тебя так далеко от дома? Поиски справедливости? Вот что он спрашивает. Если так, то вот ты ее нашел. Я забираю твой товар, чтобы по справедливости возместить моему народу то, что отнял у него твой брат. А ты иди ищи брата, который обворовал меня, требуй справедливости с него. Так я понял его слова.

На следующий день они возобновили переговоры, спорили о том, много или мало товаров будет возвращено купцу, спорили о цене отнятого и о том, насколько велик долг первого купца. Старейшины сидели вокруг, помогая советами как умели, но Чату от них добродушно отмахивался. Мужчины помоложе требовали сразу же выдать им три отнятых у охраны лагеря ружья, чтобы отправиться на охоту, но и к ним вождь не прислушивался. Женщины держались в стороне, хотя Юсуф видел, как они проходят туда-сюда по двору по своим хозяйственным делам. Ниундо спотыкался в переводе, и обе стороны взирали на него с подозрением. Купец поинтересовался: теперь, когда они достаточно оправились, нельзя ли им получить свободу передвижения и поработать на кого-то из местных в обмен на еду? Чату согласился — при условии, что заложником у него останется Юсуф. В ту ночь Юсуф спал на террасе одного из принадлежавших Чату домов — и в ту же ночь двое из каравана сбежали, отправились искать подмогу.

В доме Чату с юношей обращались неплохо. Сам султан беседовал с ним, хотя Юсуф понимал едва ли два-три слова. Или думал, что понимает, поскольку их звучание казалось знакомым. По этим словам и по выражению лица Чату Юсуф угадывал смысл вопросов и отвечал как мог: издалека ли они пришли, сколько народу в его стране, что побуждает их пускаться в такой путь. Обо всем этом Юсуф рассуждал серьезно и откровенно, однако, по-видимому, султан и старейшины в свою очередь не понимали его. Вернувшись на следующий день, чтобы продолжить переговоры, купец с тревогой глянул на Юсуфа, а потом улыбнулся.

— У меня все хорошо, — сказал ему молодой человек.

— Да, ты отлично справляешься, — с той же улыбкой признал дядя Азиз. — Подойди, сядь рядом со мной, и мы послушаем, что скажет о тебе султан.

Юсуфу не разрешалось отлучаться из огражденного стеной двора, не полагалось и приближаться к террасе, на которой проводили почти весь день Чату и старейшины, если только его не позовут туда. Неужели у старейшин нет никаких дел, нет земли, которую следовало бы возделывать, или хотя бы хозяйства, которое они могли бы озирать с удовлетворением? Наверное, появление каравана вынудило их забыть обо всех прочих заботах. Юсуф тоже просиживал дни напролет в тени, ждал наступления вечера, смотрел, как трудятся женщины. Со стороны могло показаться, что все эти люди заняты лишь одним — сидят в тени и таращатся перед собой.

Женщины дразнили его, широко улыбаясь, что-то выкрикивали, и ни выкрики, ни улыбки не казались ему беспримесно добрыми. Они отправляли к нему девочек помоложе с небольшими подарками и какими-то приглашениями — он предполагал, что это приглашения, и от скуки пытался их перевести. «Приходи ко мне днем, когда муж задремлет», «Не помочь ли тебе помыться?», «Может, у тебя зудит, давай почешу?» Порой они сгибались пополам от смеха, выкрикивая непонятные ему слова, а одна старуха посылала ему воздушные поцелуи и вихляла задом всякий раз, как проходила мимо. Девушка, приносившая ему еду, бесстыже смотрела на Юсуфа в упор, сидя почти вплотную, пока он ел. Время от времени она заговаривала с ним, хмурилась, на чем-то настаивала. Он отводил глаза от ее почти обнаженной груди. Она предложила ему полюбоваться бусами, которые носила на шее, приподняла их, требуя комплиментов.

— Бусы. Да, я знаю, что это, — сказал Юсуф. — Не понимаю, почему их так ценят. В некоторых местах, где мы проходили, за горсточку бусин отдавали целую овцу. Это всего лишь побрякушки. На что они годятся?

— Как тебя зовут? — спросил он в другой раз, но так и не добился, чтобы она поняла. Он считал ее красивой: узкое лицо, улыбчивые глаза. Часто она молча сидела перед ним, и он чувствовал, что должен вести себя в большей степени как мужчина, однако боялся проявить неуважение. Стоило ему показать, что он в чем-то нуждается, к нему звали именно эту девушку. Даже Чату стал посмеиваться на этот счет, когда дядя Азиз приходил с очередными переговорами.

— Он говорит, до него дошло, что наш молодой человек взял себе в жены их девушку, нам придется и это присчитать к долгу, — перевел Ниундо, ухмыляясь Юсуфу. — Быстрый ты, черт! Он говорит, пусть этот останется с нами и даст Бати сыновей. К чему молодому здоровому человеку торговать? Он говорит, пусть этот остается здесь, Бати научит его кое-чему.

Значит, ее зовут Бати. Юсуф замечал: когда Бати приближается к нему, ее соплеменники обмениваются взглядами и улыбаются. На четвертую ночь девушка пришла к нему после наступления темноты. Она села возле его циновки, тихо напевая, ее рука пробежалась по лицу и волосам Юсуфа. Он молча стал гладить ее, эти ласки дарили неведомый прежде покой, блаженство. Сидела она рядом с ним недолго и вдруг ушла, как будто что-то припомнив. Весь следующий день он только о ней и думал. И всякий раз, как видел ее, не мог скрыть улыбку. Женщины хлопали в ладоши, что-то выкрикивали, словно перед ними разыгрывалось забавное зрелище.

В тот день дядя Азиз снова пришел к Чату и не забыл поговорить с Юсуфом.

— Будь наготове, — предупредил он. — Скоро мы отбываем. Постараемся вернуть свое добро — и поскорее уйдем. Здесь опасно.

В ту ночь девушка снова пришла к нему и села рядом, как делала прежде. Они ласкали друг друга и наконец повалились наземь. Он вздыхал от удовольствия, а она почти сразу села, выпрямилась, собралась уходить.

— Останься со мной, — попросил он.

Она шепнула что-то, прижав ладонь к его рту. Возбудившись, он возвысил голос, а теперь увидел, как она улыбается в темноте. Кто-то кашлянул в соседнем доме, и Бати выбежала в черноту ночи. Юсуф еще долго лежал без сна, переживая заново краткие мгновения радости и мечтая утром вновь увидеть Бати. Он изумился тому, как охотно его тело откликалось ей и какую боль оставило в его теле внезапное исчезновение девушки. Он подумал о Чату и о купце — оба они рассердились бы, узнав, что он сейчас делал. Эта мысль пробудила тревогу, а от тревоги он избавился, облегчив себя от той настойчивой потребности, что вызвала Бати. Затем он отвернулся от самого себя и попытался уснуть.

Утром он увидел, как она выходит со двора вместе с другими женщинами, они шли ухаживать за скотом. Бати обернулась через плечо, и женщины засмеялись: она выдала все, что произошло между ними. Это любовь, закричали они. Когда будет свадьба? Так Юсуф перевел для себя их слова.

7

Поздним утром в город вошла колонна во главе с европейцем, который повел своих людей прямиком к росчисти перед резиденцией Чату. Мгновенно разбили огромный шатер и установили шест с флагом. Европеец, высокий лысеющий человек с большой бородой, в рубашке и брюках, обмахивался, словно веером, шляпой с широкими полями. Он уселся за стол, который поспешно установили его подчиненные, и принялся что-то писать в толстой тетради. Отряд состоял из аскари[59] и носильщиков, все в шортах и мешковатых рубашках. Местные жители собрались вокруг лагеря, но хорошо вооруженные солдаты не подпускали их ближе. Услышав новость о появлении отряда, купец поспешил увидеться с европейцем. Солдаты преградили ему путь, но купец убедился, что был замечен европейцем, и когда тот закончил писать, то посмотрел в сторону мужчины, одетого в струящийся белый канзу, и жестом поманил его к себе. Главный над аскари, бойко говоривший на суахили, выступил вперед и принялся переводить. Купец впопыхах изложил свою историю и молил о помощи — вернуть украденное. Выслушав, европеец зевнул и сказал, что намерен отдохнуть, а затем ему угодно будет принять Чату. Купец и Чату дожидались на росчисти пробуждения европейца. Вот и пришел начальник над начальниками, приговаривали спутники дяди Азиза, дразня Чату. Уж он окунет тебя носом в дерьмо, ты, ворюга! Чату спросил Ниундо, случалось ли ему когда-нибудь иметь дело с европейцами. Говорят, они могут жевать железо. Правда ли это? Но уж раз такой человек потребовал его к себе, вот, он явился, чтобы не навлечь на свою голову лишних бед.

— Он спрашивает, что ты о них знаешь, — перевел Ниундо купцу.

— Скажи: скоро он сам увидит, — ответил купец. — И вернет мне мое добро прежде, чем закончится день.

Юсуф стоял среди прочих людей из каравана, и те на радостях дразнили и его, припоминая ему денечки в доме султана. Наконец европеец вышел из палатки, лицо его было красным и мятым со сна. Он тщательно умылся, будто у себя дома, а не в окружении сотен чужаков. Потом уселся за стол и угостился пищей, которую поставил перед ним слуга. Покончив и с этим, поманил к себе купца и Чату.

— Ты и есть Чату? — спросил он.

Главный аскари перевел эти слова султану, а Ниундо перевел перевод аскари купцу. Султан кивнул переводчику и, торопливо обернувшись, вновь окинул взглядом европейца. Никогда еще ему не доводилось видеть ничего столь странного, как умытый до блеска красный мужчина, у которого из ушей росли волосы, так он рассказывал впоследствии.

— Значит, Чату. Вообразил себя большим человеком? Так ты о себе понимаешь? — спросил переводчик, вторя словам начальника. — Что это ты вздумал грабить прохожих? Не боишься правительства и его законов?

— Какого правительства? О чем ты говоришь? — На переводчика Чату не побоялся прикрикнуть.

— Какое правительство? Хочешь знать? И лучше не ори, когда обращаешься ко мне, друг мой. Не слыхал, как правительство затыкает рты другим таким крикунам и заковывает их в цепи? — резко парировал переводчик. Ниундо прибавил громкости, переводя эти слова, и спутники купца радостно заулюлюкали.

— Он пришел за рабами? — гневно спросил Чату. — Этот твой начальник — за рабами сюда пришел?

Европеец нетерпеливо заговорил, лицо его еще более раскраснелось от досады.

— Хватит пустых разговоров, — сказал переводчик. — Правительство не торгует рабами. Есть ослушники, они торгуют рабами, большой начальник пришел, чтобы положить этому конец. Ступай, принеси имущество этих людей, пока не наделал беды.

— Я не просто так взял их добро. Один из их братьев забрал у меня золото и слоновую кость, — наябедничал Чату, и голос его жалобно задребезжал.

— Мы это уже слышали, — переводчик решительно взял дело в свои руки. — И он не желает больше это слушать. Принеси все имущество, которое принадлежит этим людям. Вот что говорит большой начальник… или увидишь, как поступает правительство.

Чату оглядел лагерь, все еще не решив, как быть. Внезапно европеец поднялся и потянулся.

— Он может есть железо? — спросил Чату.

— Он может все, что пожелает, — сказал переводчик. — Но прямо сейчас, если не сделаешь, как он говорит, сам будешь есть дерьмо.

Спутники купца разразились торжествующими воплями, они поносили Чату, издевались над ним и молились, чтобы Господь поразил его вместе с его городом. Все, что уцелело из товаров, было доставлено. Европеец велел купцу вместе с караваном отправляться в путь, вернуться восвояси, оставив здесь свои три ружья. Ружья теперь не нужны, правительство установит порядок в стране. Ружья нужны лишь затем, чтобы вести войну и захватывать рабов. Ступай, большой начальник разберется с этим вождем, сказал переводчик. Купец хотел бы пошарить в домах, отыскать недостающее, но спорить не стал. Они быстро собрались, внезапное освобождение ободрило их и придало сил. Юсуф всматривался в окружившую караван толпу и, пока все спешили со сборами, надеялся в последний раз увидеть Бати. Еще до наступления ночи они покинули город. Они прошли тем же тягостным путем к городу Маримбо на берегу озера, они неслись вниз по крутым тропам с поспешностью, граничившей с паникой, и полагались на Симбу Мвене — он помнил их прежний маршрут. Только для него одного тот путь через лес не превратился в насланный лихорадкой кошмар.

Путники сочинили песню о Чату-змее, которого проглотил европейский джинн с волосами, растущими из ушей, но лес заглушал голоса, лишал их полнозвучности. Купец сожалел о том, что не получилось уладить дело напрямую с Чату. «Теперь сюда явились европейцы, и они завладеют этой страной», — приговаривал он.

Несколько недель они провели в городе Маримбо, отдыхая, торгуя чем могли. Надеялись, что двое сбежавших от Чату появятся здесь. Заняться мужчинам было особо нечем. Поначалу, радуясь спасению, они блаженно ленились, оплачивали праздники, и танцы, и пиры. По вечерам играли в карты и рассказывали истории, отмахиваясь от облака зудящих комаров. Некоторые начали гоняться за женщинами. Покупали у местных жителей пиво, напивались тайком, но, опьянев, плакали, завывали на ночных улицах, браня судьбу, назначившую им столь жалкую участь. Мньяпара оправился после побоев, лишь на лодыжке не заживала рана, но боль и унижение ослабили его, лишили голоса, он ничего не делал, чтобы обуздать подчиненных. Симба Мвене держался в стороне от всех, нанялся поденщиком на рыбацкую лодку.

Вскоре начались свары. Зазвучали угрозы, сверкнули ножи. Маримбо пожаловался купцу на недостойное поведение его спутников, но принял новые дары и согласился еще потерпеть. Юсуф видел, что дядя Азиз поддался усталости. Плечи его округлись и ссутулились, он часами сидел в молчании. Наблюдая за ним в вечернем сумраке, Юсуф внезапно представил купца в образе маленькой мягкой зверюшки, лишившейся панциря, оказавшейся у всех на виду, страшно пошевелиться. Голос его, когда он заговаривал с Юсуфом, был по-прежнему ласков и чуть насмешлив, но словам не хватало прежней остроты и точности. Закрадывался страх, что они так и останутся здесь, на краю света. Порой, когда на него падали лучи закатного солнца, Юсуфу казалось, что он горит.

— Не пора ли нам отправляться в путь? — спросил Юсуф однажды мньяпару. Они сидели рядом на циновке, юноша старался не смотреть на рану, блестевшую на ноге мньяпары. Глянул вверх, на звезды, голова закружилась от их яркого свечения — словно стена блестящих камней обрушилась на него.

— Поговори с сеидом, — посоветовал Мохаммед Абдалла. — Он меня больше не слушает. Я ему говорил, надо уходить прежде, чем мы все сгнием в этом аду, но на него давит огромная тяжесть, и он не слушает меня.

— Что я скажу? Я не смею заговаривать с ним, — возразил Юсуф, уже зная, что осмелится.

— У него в сердце есть место для тебя. Поговори, выслушай его ответы. А потом скажи, что надо уходить. Ты уже не мальчик, — резко ответил Мохаммед Абдалла. — Знаешь, почему он по-доброму обходится с тобой? Потому что ты тихий и спокойный, а по ночам плачешь от видений, недоступных всем нам. Может, он думает, ты блаженный.

Юсуф усмехнулся, оценив двусмысленность: «блаженными» деликатно называли безумцев. Мохаммед Абдалла ухмыльнулся в ответ, довольный, что его шутку поняли. Он протянул руку и слегка сжал бедро Юсуфа.

— Как ты вырос за время пути, — сказал он и отвел глаза.

Юсуф заметил эрекцию, едва скрытую одеждой мньяпары, и поспешно поднялся. Мньяпара засмеялся негромко, потом откашлялся. Юноша пошел к берегу посмотреть, как рыбаки вытаскивают последний вечерний улов.

Назавтра он подождал позднего утра, когда воздух уже прогрелся, но бремя нового дня еще не давило.

— Не пора ли нам отправляться, дядя Азиз? — спросил он, сидя в нескольких шагах от сеида и наклоняясь к нему, чтобы выразить почтение. «Он тебе вовсе не дядя!» Впервые с тех пор, как стал заложником-рабом, он назвал купца дядей, но обстоятельства того требовали.

— Да, уже несколько дней как пора, — ответил сеид и улыбнулся: — Ты беспокоился? Я заметил, ты не сводил с меня глаз. Какая-то тяжесть приковала меня к этому месту. Усталость или же лень… Я слышал, наши кобели совсем распустились, надо уводить их отсюда. Скоро я позову к себе мньяпару и Симбу, но пока что посиди со мной, расскажи, что ты обо всем этом думаешь.

Несколько минут они сидели в молчании. Юсуф чувствовал, как в его руках разматывается нить его жизни, и разматывается легко, без зацепок. Потом он устал и ушел. Еще долго он сидел молча, один, оглушенный чувством вины: никак не удавалось восстановить память о родителях, чтобы она присутствовала в его жизни. Думают ли они еще о нем, живы ли они? Он понял, что предпочтет этого не выяснять. В таком состоянии он не мог противиться иным образам, и его одиночество и никчемность явственно предстали перед ним: каждый образ упрекал его в небрежении самим собой. Стечение событий управляло его жизнью, он лишь старался держать голову над водой и не упускать из виду ближайшую перспективу, предпочитая неведение бесполезному знанию о том, что ждет впереди. Он не видел способа избавиться от оков той жизни, какую он вел.

«Он тебе вовсе не дядя». При мысли о Халиле Юсуф улыбнулся, несмотря на уныние, вопреки внезапно нахлынувшей жалости к себе. Вот кем он станет, если сохранит присутствие духа. Уподобится Халилу — взвинченному, готовому к отпору, стесненному со всех сторон, зависимому. Застрянет в глуши. Вспомнились вечные веселые пререкания с покупателями, неуместная жизнерадостность Халила — теперь он знал, что под ней скрываются тайные раны. В тысяче миль от родного дома, как и Каласинга. Как все они — застрявшие в той или иной вонючей дыре, пораженные тоской, утешаемые видениями утраченного рая.

8

Единственный способ компенсировать убытки, не говоря уж о том, чтобы что-то заработать, сказал купец, — возвращаться иным путем, через более населенные места. Поскольку у них так много больных, дорога будет долгой, но меньше всего они заботились о скорости. Они потеряли почти четверть спутников, почти половину товаров — платили дань, потом их ограбил Чату. Теперь они двинулись на юг, обходя озеро по южному берегу. Мньяпара вновь принял командование на себя, но прежние силы не вернулись к нему. И он, и купец вынуждены были гораздо больше полагаться на Симбу Мвене, чем прежде.

Возможностей для торговли в тех местах, где они проходили, было предостаточно, вот только их товар здесь не слишком ценился, и взамен здесь не имелось столь ценных вещей, как слоновая кость. Кое-где удавалось приобрести рога носорогов, но по большей части довольствовались шкурами и камедью. Через несколько дней в их маршруте проступил устойчивый узор: они двигались кругами, петляли, отклонялись от основного пути в поисках городов и поселений. Пейзажи, которые на пути вглубь материка наполняли душу Юсуфа изумлением и страхом, на обратном пути превратились в пыльный кошмар, изнурительные пространства. Их кусали насекомые, кожу раздирали шипы и ветки кустов. Однажды вечером на них напала стая бабуинов, уволокла все, что успела схватить. После этого на каждом привале они строили баррикады, потому что, лишившись оружия, боялись нападения диких животных, рыскавших вокруг по ночам. Повсюду, куда бы ни пришли, они слышали рассказы о немцах, запретивших местным жителям взимать дань и даже кого-то повесивших — за что, неведомо. Симба Мвене старательно обходил стороной все известные на тот момент немецкие форпосты.

Обратный путь занял пять месяцев. Они продвигались медленно, порой нанимались поработать на крестьян — за еду. В городе Мкаликали, к северу от великой реки, их задержали на восемь дней, заставили строить загон для принадлежавшего султану стада. Таково было условие султана, лишь после этого он продал им достаточно припасов в дорогу.

— С торговыми караванами покончено, — сказал султан Мкаликали. — Эти мдачи — им чуждо милосердие. Нам они сказали, что прогонят вас, иначе вы превратите нас в рабов. Я им объяснял: никто не собирается обращать нас в рабство. Никто! Когда мы торговали рабами, продавали их людям с побережья. Этих людей мы знаем и не боимся их.

— Теперь всем завладеют европейцы и индийцы. — Ответ купца вызвал у султана улыбку.

В Кигонго им пришлось работать на фермах у старейшин, прежде чем распродать мотыги. Во время пребывания там купец заболел. Он не желал, чтобы его несли на носилках, и через три дня приказал снова отправляться в путь. Невозможно долее задерживаться среди воров, которые каждый день так много отнимают и так мало дают взамен, сказал он. Его болезнь вынуждала их то и дело останавливаться, Юсуф шел рядом с купцом и поддерживал его, когда тот уставал. Добравшись до Мпвели, они ощутили близость побережья. Там они передохнули несколько дней, дядю Азиза принимал старый друг, владелец магазина. Этот торговец со слезами выслушал повесть об их испытаниях и неудачах. «Заработал ли ты достаточно, чтобы вернуть долг индийцам?» — спросил он. Дядя Азиз пожал плечами.

После Мпвели они торопливо устремились к побережью и за шесть дней добрались до предместья своего города. Их радость была отравлена усталостью и поражением. Одежда на их телах превратилась в обноски, лица вытянулись от голода, приобрели страдальческое выражение. Путники разбили лагерь у пруда, помылись как сумели, а затем купец стал читать молитвы, к которым все присоединились, просил Бога простить всякое совершенное ими зло. Наутро они вошли в город, во главе шагал единственный трубач, настоявший на том, чтобы вопреки всему звучала музыка. Пронзительные его напевы, хоть и притязали на беззаботность, звучали напряженно, скорбно.

Роща желания

1

Впоследствии Юсуф не мог восстановить в подробностях момент возвращения. Дни были заполнены толпами людей, собиравшихся вокруг дома и на росчисти, все кричали и требовали, чтобы их выслушали. Носильщики и стражи остановились тут же, они повествовали о героическом своем спасении и жаловались на дурную судьбу, ожидая, пока им заплатят. В большом дворе при доме купца возник целый лагерь — шатры, костры, — днем и ночью сюда наведывались любопытствующие, уличные торговцы продавали всем кофе и еду. На обочине появились сколоченные на скорую руку киоски, ароматы мяса на вертеле и жареной рыбы приманивали голодных людей. Вороны забросили обычные дела и сидели на деревьях поблизости. Яркие, зоркие глаза высматривали, не подвернется ли где смачный кусок. По краям лагеря выросли горы мусора; шли дни, и из-под помоев засочились тонкие ручейки грязной слизи.

Купец принимал неиссякающий поток посетителей на террасе перед магазином. Старики, обычно восседавшие там, великодушно уступили место, но в глубине души возмущались изгнанием. Им бы тоже хотелось поучаствовать в драме возвращения каравана. Посетители держались участливо, проводили здесь много праздных часов, сопровождая рассказ купца о путешествии внезапными восклицаниями или тихими сочувственными вскриками. Пока они болтали и пили кофе, вокруг собирались взволнованные толпы. Порой тот или иной посетитель доставал блокнот и что-то записывал или отходил к складам сбоку от дома. В одном из складов разместился Мохаммед Абдалла, медленно оправлявшийся от изнурения и лихорадки. Его терзали странные боли, возникшие после избиения в городе Чату. Над распахнутой дверью в его комнату висела ткань, лениво парусила даже при слабом ветре. Посетители останавливались на пороге, желали мньяпаре полного выздоровления, потом пытались заглянуть в другие склады.

— Разберут сеида по косточкам, — говорил Халил Юсуфу.

В волосах Халила мелькала седина, узкое лицо заострилось пуще прежнего. Возвращение каравана он приветствовал неистовым ликованием, чуть не сшиб Юсуфа с ног, прыгал вокруг, прижимал «братца» к себе, хлопал по спине.

— Он снова с нами! — возвестил Халил завсегдатаям магазина. — Мой маленький братец вернулся. И какой большой вырос!

Когда первоначальный хаос улегся, Халил потащил Юсуфа в магазин, настойчиво требуя, чтобы тот разнообразия ради принялся за настоящую работу. Дядя Азиз снисходительно улыбался, давая понять, что таково и его желание. При этом купец хотел, чтобы юноша оставался неподалеку, и часто звал поухаживать за гостями, вознаграждая его услуги рассеянными знаками одобрения. Халил же болтал безустанно, прерывая свою речь лишь для того, чтобы обменяться парой слов с покупателями, да и тех призывал восхищаться вернувшимся путешественником.

— Посмотрите на его мышцы! Кто бы подумал, что слабенький кифа уронго вырастет таким? Не знаю, чем его кормили по ту сторону гор, но он сделался прекрасно упитанным, как раз для ваших дочерей.

По ночам, когда лагерь гудел бормотанием, всплесками смеха, обрывками песен, юноши расстилали свою постель в углу террасы. Каждую ночь Халил просил:

— А теперь расскажи мне про ваше путешествие. Я хочу знать все подробности.

Юсуф словно просыпался после кошмара. Он признавался Халилу в том, как часто на этом пути чувствовал себя мягким бесхребетным существом, которое вылезло из своего панциря и сидит на открытом месте, жалкое, мерзкое существо, слепо извивающееся среди шипов и обломков камней. Такими ему представлялись они все, слепо нащупывавшие путь в глуши. Пережитый им ужас не похож на обычный страх, пояснял он. Казалось, он лишился реального существования, обитал во сне, по ту сторону гибели. И дивился: чего же люди жаждут настолько сильно, что готовы преодолеть даже этот ужас, лишь бы торговать. Нет, путешествие не было сплошным ужасом, вовсе нет, говорил он, но именно ужас придавал всему этому четкие очертания. И он видел такое, к чему не был готов, ничто этого не предвещало.

— Свет на горе — зеленый, — рассказывал он. — Я и не воображал, что свет может быть таким. И воздух будто промыт дочиста. По утрам, когда солнечный луч касается снежного пика, наступает вечность, момент, который длится и не изменится никогда. А под вечер, у воды, голос как будто проникает высоко в небо. Однажды вечером, взбираясь в гору, мы остановились у водопада. Он был прекрасен, как нечто совершенное. Никогда я не видел ничего столь прекрасного. Словно слышалось дыхание Бога. Но пришел человек и стал гнать нас. Днем и ночью все вокруг пульсировало, жужжало, сотрясалось от звуков. Однажды около озера я видел двух орланов, они спокойно сидели на ветке камедного дерева. Но вдруг оба они испустили мощный крик, дважды или трижды яростно завопили, закинув головы, раскрытый клюв уставлен в небо, замахали крыльями, тела их напряглись. Через миг с той стороны озера донесся слабый отклик. Несколько минут спустя самец уронил белое перо, и в этом великом молчании оно медленно опустилось наземь.

Халил слушал молча, лишь хмыкал иногда. Но если Юсуф смолкал, думая, что слушатель заснул, из темноты доносился вопрос, побуждая его продолжать. Порой Юсуф и сам смолкал, бессильный передать воспоминание о бескрайней красной земле, полной людей и животных, образ скал, вздымавшихся над водой, будто стены из пламени.

— Словно врата рая, — сказал Юсуф.

Халил издал тихий недоверчивый звук.

— А кто живет в том раю? Дикари да воры, грабящие невинных торговцев, продающие кровных братьев за побрякушки, — сказал он. — Нет у них ни Бога, ни веры, даже обычного милосердия. Похожи на диких зверей, среди которых живут.

Юсуф знал, что такими присказками его спутники побуждали друг друга вернуться к истории о Чату, но сам он промолчал. Вспоминая о пребывании в городе Чату, он неизменно вспоминал о Бати, о теплом дыхании на своей щеке. Он устыдился, представив себе, как посмеялся бы над ним Халил, узнав эту историю.

— А этот дьявол Мохаммед Абдалла? Султан дикарей наконец-то преподал ему урок, да? Ты был там! Но до того — что он делал до того? — спросил Халил. — Из каждого путешествия люди возвращаются с ужасными рассказами о нем. Ты же знаешь, какова его репутация, верно?

— Со мной он был добр, — ответил Юсуф, чуть помедлив. В тишине ему виделось, как мньяпара танцует в свете костра, лопаясь от гордыни и похвальбы, скрывая боль в плече.

— Слишком ты доверчив, — окрысился Халил. — Он — опасный человек. А волков-оборотней видел? Должен же ты был их повстречать! Нет? Наверное, они караулят глубже в лесах. В тех местах про них много рассказывают. А каких-нибудь странных животных видел?

— Нет, волков-оборотней я не видел. Наверное, спрятались от странных животных, которые явились в их места.

Халил рассмеялся.

— Значит, волков-оборотней ты больше не боишься. Как ты вырос! Теперь надо тебе найти жену. Ма Аюза все еще ждет и накинется на твой стручок в следующий раз, как тебя увидит, все равно, вырос ты или так и не вырос. Она тосковала о тебе все эти годы.

Увидев Юcуфа в магазине, Ма Аюза раскрыла рот в преувеличенном изумлении. Так и стояла перед ним, будто лишившись и слов, и воли. А потом медленно, сладко улыбнулась. Он заметил, как тяжело она движется, какое у нее усталое лицо.

— Ах, мой супруг вернулся ко мне, — сказала она. — Слава Богу! И как он красив. Теперь придется следить за другими девчонками.

Но поддразнивала она его как бы по обязанности, словно извиняясь, боясь не угодить.

— Это ты у нас красавица, Ма Аюза, — ответил Халил. — А не этот юный слабак, неспособный распознать истинную любовь, даже когда она стоит перед ним. Почему ты не предпочла меня, зуварди? Я бы дал тебе табаку — нюхай вволю. Как ты сегодня? Как семейство?

— Все как обычно. Благодарим Бога за ту жизнь, которую Ему угодно было назначить нам, — голос ее сделался тоньше, в нем звучала жалость к себе. — Сделает ли Он нас богатыми или бедными, слабыми или сильными, на все один ответ: альхамдулиллах. Если уж Он не знает, как для нас лучше, кто же тогда? А теперь помолчи, дай мне поговорить с моим мужем. Надеюсь, ты не дурил с другими женщинами там, где ты был? Когда же ты придешь домой и будешь жить со мной? У меня готово угощение.

— Не зови его, Ма Аюза. — посоветовал Халил. — Он теперь человековолк, придет в твой дом и тебя же и съест.

Ма Аюза выдавила из себя подобие прежнего торжествующего клича, и Халил скривил губы в лукавой усмешке. Юсуф заметил, как Халил щедро отмеряет всякий товар, какой спрашивала Ма Аюза, еще и небольшой кулек сахара добавил.

— Увидимся вечером, как обычно? — спросил он. — Мне бы массаж.

— Сначала ты меня обкрадываешь, потом лезешь ко мне! — вскричала Ма Аюза. — Держись от меня подальше, мтото ва шетани[60].

— Видишь, она по-прежнему любит тебя одного, — сказал Халил Юсуфу и ободряюще хлопнул его по спине.

2

Дверь в сад оставалась закрытой теперь, когда во дворе толпились чужие люди, лишь Халил и дядя Азиз заходили туда и старый садовник Мзе Хамдани. Поверх стены Юсуф видел кроны самых высоких деревьев, слышал на рассвете пение птиц и мечтал вновь бродить в роще желаний. По утрам он видел, как Мзе Хамдани аккуратно проходит через росчисть, обходя палатки и горы мусора, но будто и не замечая их. Старик не смотрел ни направо, ни налево, он прямиком направлялся к двери в сад. Во второй половине дня он так же безмолвно уходил. Через несколько дней Юсуф собрался с духом и встал так, чтобы Мзе Хамдани вынужден был пройти вплотную к нему. Старик и виду не подал, что узнал его. Сначала Юсуф обиделся, потом с улыбкой отошел.

Постепенно чужие стали покидать росчисть. Дядя Азиз все еще вел переговоры с купцами и кредиторами, но его былые спутники томились и роптали. Они приносили записки с первоначальным договором, Мохаммед Абдалла и Симба Мвене выступали свидетелями, купец вносил запись в свою тетрадь. Люди брали то, что купец выдавал им, и новую записку с указанием, сколько он остался должен. Доли в прибыли не будет, объяснял дядя Азиз каждому лично. Скорее всего, ему придется искать где-то средства, чтобы расплатиться с кредиторами. Носильщики ему не верили, но об этом они говорили только между собой. Богатые купцы тем и известны, что обманывают людей, которых зазывают в свои походы. Перед купцом они ворчали и ныли, выпрашивали сумму побольше. Ниундо просил учесть его ценные услуги переводчика, и купец кивнул, внес соответствующие изменения в долговую расписку. Мужчины расписывались в тетради купца, подтверждая, что оплата произведена, затем Мохаммед Абдалла и Симба Мвене, оба неграмотные, ставили свои значки на их долговых расписках. Некоторые отказывались принимать расписки, затягивали спор, но в итоге всем пришлось либо согласиться на то, что предлагал купец, либо остаться ни с чем. Семьям тех, кто погиб в пути, отослали награду, которая причиталась их умершим родичам. Также дядя Азиз послал белую хлопчатую ткань на саван, хоть тела и покоились в сотнях миль от дома, добавил немного денег из собственного кармана — «это на заупокойные молитвы», пояснил он гонцу.

Деньги, предназначавшиеся двоим, бежавшим из города Чату и так и не нагнавшим караван, дядя Азиз отложил в сторону. Если сейчас отдать деньги семье, а потом те двое вернутся, споров не оберешься до конца жизни. Если не отправлять деньги, рано или поздно появится кто-то из родни, обвинит в обмане и краже — но это меньшее зло, рассуждал купец.

Когда носильщики и охранники разошлись, исчезли и уличные торговцы, и киоски с едой, лишь вороны все еще рылись в горах отбросов.

— Не забудь про нас, когда вновь будешь собирать караван, — говорили мужчины Мохаммеду Абдалле на прощание, говорили по доброте душевной: было очевидно, что мньяпара все еще болен, изнурен, измучен слабостью. — Мы же хорошо поработали на тебя? Вот только Бог не благословил наш поход. Так что не забывай про нас, мньяпара.

— Какой еще караван? Не будет больше караванов, — отвечал мньяпара, высокомерное лицо перекашивалось злобной издевкой. — Европейцы все забрали!

Последними получали плату Мохаммед Абдалла и Симба Мвене. Они приняли деньги, бормоча слова благодарности и едва глянув на то, что им вручили. Из вежливости они еще посидели рядом с купцом на террасе, недоумевая, пригодятся ли они ему, но и не торопясь уходить, чтобы не обидеть поспешностью. Когда же оба наконец поднялись, купец вытянул руку и остановил Симбу Мвене. Мохаммед Абдалла застыл неподвижно, уставившись себе под ноги, потом спокойно повернулся и ушел.

Халил ткнул Юсуфа локтем в бок: оба они видели, как Мохаммед Абдалла оказался лишним. Лицо Халила раскраснелось торжеством, будто он сам и нанес добивающий удар.

— Избавились наконец от грязного пса! — прошептал он. — Спрячется теперь в своей глуши, пусть там животных пытает, а не людей. Прочь отсюда, пес!

Юсуф удивился такой силе ненависти и поглядел на Халила, ожидая пояснений. Халил же отвернулся и принялся переставлять на прилавке ящики с рисом и бобами. Он часто моргал, рот его кривился, словно Халил едва сдерживался. На его туго обтянутом кожей лице взбухли вены, ткни — потечет кровь. Он тревожно вскинул взгляд на Юсуфа, попытался выдавить улыбку. Юсуф смотрел вопросительно, однако Халил предпочел этого не замечать. Вдруг он запел, слегка прихлопывая в ладоши и с деланой беззаботностью поглядывая на дорогу, не идут ли покупатели.

В тот же день Мохаммед Абдалла уселся на террасе, положив рядом свои вещи, готовый отправляться восвояси. Он ждал, покуда купец поднимется после дневного сна. Юсуф одиноко стоял за прилавком, покупателей не было. Халил прилег вздремнуть в дальней части магазина. Мньяпара поманил Юсуфа к себе, предложил сесть рядом на скамейку.

— Что ж из тебя выйдет? — грубовато спросил он. Юсуф сидел молча, готовый выслушать то, что собирался сказать Мохаммед Абдалла. После небольшой паузы тот презрительно фыркнул и покачал головой. — Страшные сны! Плачешь в темноте, словно больной малыш! Что же такое ты видел по ночам, страшнее, чем все случившееся с нами? Так-то ты хорошо справлялся — очень хорошо для такого красавчика. Все выдержал, смотрел в оба и делал, что тебе поручали. Еще один поход — и ты закалился бы как металл. Но больше караванов не будет, собаки-европейцы теперь повсюду. Они нас прикончат, но для начала отымеют во все дыры. Отымеют так, что сами себя не узнаем. Станем хуже дерьма, которое они заставят нас есть. Все беды обрушатся на нас, на людей нашей крови, даже голые дикари станут нас презирать. Вот увидишь.

Юсуф не сводил глаз с Мохаммеда Абдаллы, но услышал, как из глубины магазина вышел Халил.

— Сеид… Он лучший, настоящий купец, хоть этот поход и не задался, — продолжал Мохаммед Абдалла. — Видел бы ты его в прошлый раз, когда мы ходили в Маньему. Он готов был на любой риск, ничего не боялся. Ничего! Никогда не сглупит, потому что видит мир как он есть. Как мерзкое и жестокое место — сам знаешь. Учись у него! Смотри в оба, смотри в оба… и не позволяй им превращать тебя в торговца наподобие того жирного дурака, у которого ты жил. Этот Хамид с жирной задницей и пустым магазином. Муунгвана[61], именует он себя, хотя он всего лишь пухлая лепешка, расхаживает, выпятив грудь, как его пухлые голуби. К тому времени, как сеид разделается с ним, он и думать забудет о чести. Как и та баба, там. Вот та. Не позволяй им сделать из тебя такого, как он. — Мохаммед Абдалла поднял трость и указал на прилавок, где уже стоял, наблюдая за ними, Халил. Он оскалился, словно проверяя, посмеет ли Халил возразить. Не дождавшись больше ни слова от мньяпары, Юсуф поднялся, чтобы уйти.

— Смотри в оба! — ухмыльнулся на прощание мньяпара.

3

Симба Мвене сопровождал дядю Азиза в город: купец посещал заимодавцев и договаривался об уплате долгов. Хотя Симбу и не допускали на деловые разговоры, кое-что из происходящего он понял, утверждал он. Вернувшись из города, Симба Мвене пересказал Халилу и Юсуфу все, что выяснил о состоянии дел. Убытки очень велики, кредиторы согласились отчасти их разделить, но основное бремя все равно ложится на дядю Азиза.

— Однако он слишком умен, чтобы одному лезть в ловушку, индиец тоже потерял много денег, а значит, вынужден будет помочь. Мы отправимся в новое путешествие — на поезде. Туда, где бвана оставил на хранение кое-какой ценный товар. Поедем только бвана и я, — самодовольно сообщил Симба Мвене Юсуфу.

— Какой ценный товар? В магазине Хамида? — заинтересовался юноша.

— Он ничего не знает, — усмехнулся Халил. Симба Мвене уже не казался таким устрашающим с тех пор, как все его подчиненные разошлись, и порой терялся от бойкой болтовни Халила. — Напускает на себя важность, вот и все. Привык красоваться перед носильщиками и дикарями там, в дальней стране, думает, что сумеет и нас одурачить. Неужели же сеид доверил бы ему что-то ценное?

— Думаю, тебе это место знакомо, Юсуф. Знаешь, какие ценные товары он хранит в магазине Хамида? Если не знаешь, лучше и не спрашивай, — усмехнулся Симба Мвене, словно и не слышал Халила.

— Какой товар? — Юсуф хмурился, изображая полное неведение, чтобы разговорить Симбу Мвене. — Там только мешки с сушеной кукурузой.

— Может, какой-то джинн хранит в подземелье золото и драгоценности для сеида, — вставил Халил. — И теперь наш болтун Симба отправится за сокровищем и спасет сеида. Только у Симбы Мвене есть волшебное кольцо, только ему известно заклинание, которое отопрет тяжелую медную дверь.

Симба Мвене рассмеялся.

— Помните историю, которую нам в пути рассказывал Ниундо? Джинн украл красивую юную принцессу из дворца в самый день ее свадьбы… Помните? Спрятал ее в подземелье в лесу, наполнил его золотом, драгоценностями, всякой вкусной едой и роскошью. Раз в десять дней джинн наведывался к принцессе и проводил с ней ночь, а потом отправлялся по своим джинньим делам. Так принцесса и жила в лесу. Однажды дровосек споткнулся о ручку двери-люка над тем подземельем. Он открыл люк, спустился по лестнице и внизу обнаружил принцессу. Тут же он влюбился в нее, а принцесса влюбилась в него и рассказала ему про свое многолетнее заключение. Дровосек увидел, в какой роскоши она живет, она показала ему прекрасную вазу, которую ей следовало потереть, если требовалось неотложно вызвать джинна. Проведя с принцессой четыре дня и четыре ночи, дровосек попытался уговорить ее бежать с ним, но принцесса засмеялась и сказала: невозможно убежать от джинна, который похитил ее из дворца, когда ей было десять лет, и найдет ее, куда бы она ни пошла. Дровосек лишился ума от любви и ревности и в гневе схватил ту вазу и швырнул ее об стену.

В то же мгновение перед ними предстал джинн, обнаженная сабля сверкала в его руке. Дровосек кинулся к лестнице и успел сбежать, но в растерянности бросил сандалии и топор. Теперь джинн знал, что его принцесса тайком принимала у себя другого, — одним ударом он снес ей голову.

— А дровосек? — поспешно спросил Халил. — Что сталось с дровосеком? Продолжай!

— Джинн легко его отыскал по сандалиям и топору: показывал их жителям соседнего города и говорил, будто ищет друга, его и привели к дому дровосека. И знаешь, что он с ним сделал? Отвел на вершину огромной голой горы и там превратил в обезьяну! — Симба Мвене смаковал каждое слово.

— Почему же дровосек не мог посещать принцессу в те девять дней, когда джинна там не было? Можешь мне это объяснить?

— Потому что такова была его судьба, — уверенно ответил Халил.

— Значит, у дяди Азиза есть потайной погреб в магазине Хамида… — заговорил Юсуф, стремясь вновь вернуться к прежней теме — хранившейся у Хамида контрабанде. По лицу Халила скользнуло удивление:

«Он тебе не дядя». Юсуф пытался выдавить из себя «сеид», но не сумел.

— Так что же это за особо ценный товар?

— Випуса, — шепнул Симба Мвене. Рога носорогов. — Но если проболтаешься, всем нам придется плохо. Правительство мдачи запретило торговать випусой, захапало всю прибыль себе. Вот почему цена взлетела, а наш бвана сидит тихо и ждет момента, чтобы продать свой товар индийцам. Назад домой мы випусу не понесем. Моя работа — провести людей через горы до границы, джу ква джу[62], свести их с неким индийцем под Момбасой. У нашего бваны много других дел, так что это он доверит мне.

Свою речь Симба Мвене произнес с большой важностью, как обладатель великого секрета, по очереди оглядывая собеседников: какое впечатление производят его слова. Халил изобразил почтительное изумление, и Юсуф догадался, что он попросту издевается над Симбой Мвене.

— Сеид умеет выбрать для такого дела храбреца, настоящего льва, — произнес Халил.

— Дорога опасная, — улыбнулся Симба Мвене, приняв насмешку за чистую монету. — Особенно вдоль границы. Тем более сейчас, когда поговаривают о войне между англичанами и немцами.

— Почему випуса так дорого стоит? — поинтересовался Юсуф. — Зачем она нужна?

Симба Мвене призадумался на миг, но так и не нашелся с ответом.

— Понятия не имею, — признал он. — Наверное, это лекарство. Кто знает, что творится в большом мире? Мне известно лишь, что индиец покупает этот товар, и плевать, куда он его себе засунет. Съесть не съест, а значит, это, наверное, лекарственное средство.

После того как Симба Мвене ушел, вернулся на склад, где расположился после отбытия Мохаммеда Абдаллы, Халил заметил:

— Теперь сеид обратится ко всем, кто ему должен, потребует вернуть долги. У него всегда имеется что-то про запас. Так он ведет дела. Даже если кажется, что он разорился, он едет туда, едет сюда, и вскоре все налаживается. Может, и к твоему Ба заедет. Они все уладят, и ты больше не будешь рехани. Твой Ба заплатит свои долги, сеид — свои, и ты будешь свободен. Что будешь делать тогда? Вернешься жить на гору, как тот отшельник с Занзибара? Но такое едва ли случится. Твой Ба, наверное, совсем обнищал, как мой марехему Ба, он не сможет выплатить долг ни в этом мире, ни в грядущем. Стало быть, участь отшельника на горе не для тебя… Но сеид и не станет обращаться к твоему отцу, я так думаю. Он тебя любит. Взять хотя бы этого Симбу с его ужимками, его болтовней! Его посылают на опасное дело. Потому что сеиду плевать, если даже с ним и случится беда… а то бы он тебя послал.

— Или тебя, — Юсуф постарался выразить Халилу свою преданность.

Халил улыбнулся и покачал головой — печально, как бы сокрушаясь о наивности собеседника.

— Госпожа, — напомнил он. — Как с ней говорить, не зная арабского? И разве я оставлю магазин на тебя, чтобы ты все тут испортил… Если сеид не сможет выплатить долги, магазин окажется для него единственным источником существования. Для тебя он подберет что-то другое. Он тебя любит.

Юсуфа пробрала дрожь.

— И все-таки он тебе не дядя, — закончил Халил и попытался стукнуть «братца» по затылку, но Юсуф с легкостью парировал удар.

Накануне отбытия вглубь материка дядя Азиз пригласил их к ужину. В назначенный час, сразу после закатной молитвы, Халил повел Симбу Мвене и Юсуфа в сад. Сумрак, торжественная тишина, смягченная негромким шорохом воды. Воздух наполнялся благоуханием, которое пробуждало чувства, словно музыка. В дальнем конце сада на столбах висели фонари, подсвечивавшие террасу, обрисовывавшие в густой тьме золотой грот. Отблески превращали воду в каналах в тусклый расплавленный металл. На террасе были расстелены ковры, от них поднимались испарения амбры и сандалового дерева.

Как только они сели, во дворе появился купец, одетый в тончайший хлопок, который струился и играл складками на каждом шагу. Куфи его была расшита золотым шелком. Все поднялись и приветствовали хозяина, а тот с улыбкой махнул рукой, приглашая садиться, и сам сел. Перед Юсуфом вновь предстал сеид — тот человек, кто так запросто увез его из дома, от родителей, кто с таким же улыбчивым спокойствием прошел по суровым землям до самых озер. В самую худшую пору, в плену у Чату, он излучал уверенность — мягкую и непобедимую. На обратном пути и особенно после возвращения привычное обращение сменилось тревогой, люди, совершившие вместе с сеидом этот путь, терзали купца требованиями и жалобами. Но вот он снова сеид, собранный, невозмутимый, с едва заметной улыбкой великодушной снисходительности.

Он заговорил о путешествии, но так легко, словно сам в нем не участвовал и припоминал чужой рассказ. Словом и жестом он поощрял Симбу Мвене восполнить подробности и благодарно кивал, услышав подтверждение. Юсуфу казалось, что Симба Мвене понимает игру сеида, но, судя по его радостному смеху, по тому, как взмывал и становился звучнее голос Симбы, лесть купца действовала неотразимо. Вскоре помощник мньяпары уже болтал неудержимо и без промедления отзывался на просьбу поведать еще об этом и о том, как будто они все вновь собрались вокруг костра в глубине дикой страны.

Дверь во двор слегка приоткрылась, Халил поднялся, словно отозвавшись на условный сигнал. Он скрылся внутри и вернулся с блюдом риса. Сходил еще несколько раз и доставил блюда с рыбой, с мясом, овощами, хлебом и большую корзину фруктов в придачу. С появлением еды разговор остановился, все в почтительном молчании ждали, пока Халил закончит накрывать стол. Юсуф старался не смотреть на еду, но не удавалось отвести взгляд от маслянисто блестевшего, украшенного изюмом и орехами риса. В наступившей тишине Юсуф различил голос, прежде изгонявший его из сада, и у него потеплело на сердце. Наконец Халил вышел с медным кувшином и миской, через локоть было переброшено полотенце. Он по очереди полил воду каждому на руки. Симба Мвене заодно прополоскал рот и шумно выплюнул воду в сад.

— Бисмилла, — сказал дядя Азиз, и все приступили к еде.

За едой болтовня Симбы Мвене сделалась разнузданнее, он держался с хозяином как с равным. Вину за неудачу путешествия следует возложить на мньяпару, заявил он.

— Если б он не избил того человека в лесу, не настроил Чату против нас, — ожесточенно рассуждал он. — С каждым он обращался словно со слугой, с рабом. Может, раньше так и годилось, но теперь никто не станет мириться с подобным обхождением. Что мог Чату подумать о нас? Он принял нас за похитителей людей, за торговцев людской плотью. Напрасно вы предоставили ему такие права, бвана. Он жестокий человек, неспособный на жалость. Но Чату оказался сильнее его.

Дядя Азиз тихо кивал и не спорил. Симба Мвене гнул свое, голос его усиливался, заглушая слабый шорох деревьев и кустов, сад наполнился криком. Странно, подумал Юсуф, как это он не оглушает самого себя — Симба Мвене безудержно нес чепуху, словно пьяный. Взгляд купца беспощадно сосредоточился на болтуне, и Юсуф понял: дядя прикидывает, как быть с ним и как быть со спрятанной на складе у Хамида випусой. Наконец дядя Азиз отдал Халилу приказ по-арабски, и Халил понес в дом опустошенную посуду, всякий раз слегка наклоняя тарелку в сторону гостя, испрашивая разрешения ее забрать.

— Видел лицо сеида, когда этот крикун выплюнул воду в саду? И когда он пустился рассуждать, что пошло не так в пути? — шепнул потом Халил Юсуфу, лопаясь от восторга. Они привычно расположились на циновках на террасе перед магазином, сблизили головы.

— Он знает, что не может ему доверять, но выхода нет. У твоего дяди столько проблем! А тут еще Симба Мвене воет, как слепая гиена.

— Он не глуп, — заметил Юсуф. — И порой только он и сохранял присутствие духа, когда все остальные терялись.

— «Присутствие духа», — передразнил Халил. — Что за выражения? Где ты им научился? Вот что выходит, когда путешествуешь и общаешься со знатными особами. Глядишь, к старости и впрямь сделаешься хакимом. Значит, по-твоему, он не глуп. Так почему же он ведет себя как глупец? Может, он что-то задумал? Что-то дурное — и намекает на это сеиду? В свое время сеид и Мохаммед Абдалла завернули бы этого Симбу в листья шпината и съели бы на завтрак, но Мохаммед Абдалла конченый человек, а у сеида под боком ты, и из-за тебя он чувствует, что поступает дурно. Из-за тебя он чувствует что-то, чего прежде не было, вот как я думаю. Ты все время смотришь на него. В любом случае, пока его вонючие носорожьи рога не окажутся в безопасности, твой дядя не будет спокойно спать по ночам. — Похоже, Халил был доволен тем, как ловко во всем разобрался.

— Что значит я смотрю на него? — сердито нахмурился Юсуф. — Почему бы не смотреть на него? Я и на тебя смотрю.

— Ты смотришь на всех, смотришь на все, — уже мягче ответил Халил. — Мы это знаем. И всем понятно, что твои злосчастные глаза широко открыты и от твоего взгляда ничто не ускользнет. Если я это замечаю, неужели не заметит такой умный человек, как сеид? Ах, братец, он чувствует, как твой взгляд впивается в него. О чем ты только думаешь? «Почему бы не смотреть на него?» Не забывай, я видел, как ты обделался при виде тощих псов, которые пугаются даже мух, — ты что-то разглядел в них! Наверное, волков-оборотней. Слышал, что эта тварь сказала про Мохаммеда Абдаллу? Говорит, дурные времена миновали! Вот же полоротый! А сколько еды он в свой рот запихивал — видал?

Утром Халил почтительно поцеловал на прощание руку дяди Азиза, а потом, часто кивая, впитывал последние наставления. Затем дядя Азиз подозвал к себе Юсуфа и велел идти рядом. Дал сигнал Симбе Мвене трогаться с места и пошел следом.

— Поговорим, когда я вернусь, — сказал дядя Азиз Юсуфу. — Ты уже вырос, пора найти тебе разумное занятие. Жить ты будешь здесь, со мной. Думаю, это тебе известно. Устраивайся как дома, а когда я вернусь — поговорим.

— Спасибо, — поблагодарил Юсуф, едва справляясь с нараставшей внутри дрожью.

— По-моему, Хамид прав. Наверное, пора подыскать тебе жену, — с широкой улыбкой продолжал дядя Азиз, обшаривая взглядом лицо Юсуфа. Улыбка перешла в короткий самодовольный смешок. — В дороге я буду смотреть во все глаза, вернусь — расскажу, что где услышу о красавицах. Да не гляди на меня так испуганно, — добавил он.

И напоследок протянул Юсуфу руку для поцелуя.

4

При первой же возможности они отправились в город. Халил хотел наведаться во все места, где они бывали раньше. Он ни разу не ходил в город все те годы, пока Юсуфа тут не было, сказал он, но каждую пятницу вспоминал их совместные вылазки. «Куда бы я пошел без тебя? Кого я знаю?» — так рассуждал он. В мечети Юсуф не удержался от соблазна похвастаться знанием Корана, а потом рассказал Халилу всю историю своего изобличения и позора.

— Знание Корана всегда пригодится, — сказал Халил. — Даже если окажешься в глубочайшей пещере, в самом темном лесу. Даже если не понимаешь слов.

Юсуф рассказал ему о Каласинге и его намерении перевести Коран, чтобы суахили увидели, какому жестокому Богу они поклоняются. Халил возмутился, как это Юсуф мог сидеть спокойно и слушать подобное кощунство из уст неверующего. «А что мне следовало сделать? Забить его камнями?» — спросил Юсуф. Они сходили на ту улицу, где некогда видели индийскую свадебную процессию и где певец услаждал слух гостей. Порой они играли на улицах, словно двое ребятишек, перебрасывали друг другу подгнивший плод, неслись, пробиваясь сквозь толпу. К берегу выходили уже в темноте, но море переливалось серебристым блеском, волны пенились и бежали к их ногам. На обратном пути они зашли в кафе, заказали баранину с бобами, большое количество хлеба и целый чайник сладкого чая только для них двоих. Оба уверяли, что бобы в этом кафе — самые вкусные, какие им доводилось отведать.

К Мзе Хамдани Юсуф подступился не сразу. На вид старый садовник нисколько не одряхлел, но Юсуф замечал, что походка его сделалась осторожнее и что он решительнее прежнего уклоняется от любого общения. Юноша выжидал, пока в жаркий день не увидел, как старик тащит ведра с водой, и тогда подошел помочь. Он застиг садовника врасплох, и тот не воспротивился: пожалуй, после нескольких походов к крану в такую жару он был даже чуточку рад передохнуть. А когда Юсуф улыбнулся ему застенчиво, но торжествующе — уловка-то сработала! — взгляд старого садовника не омрачился. С тех пор Юсуф каждое утро наполнял оба ведра водой и ставил их у внутренней стены. При свете дня он увидел, как сад разросся. Юные апельсиновые деревья вдоль дальней стены окрепли и раздались, а гранаты и пальмы сделались такими крепкими, налитыми соком, словно собирались жить вечно. Белые цветы покрывали вишню, которая тоже приобрела округлые и соразмерные формы. Но среди травы и клевера Юсуф видел высокие колючки и дикий шпинат клочьями, цветы лаванды пытались привлечь к себе внимание посреди растрепанных лилий и ирисов. Берега пруда там, где в него впадали каналы с водой, покрылись скользким слоем водорослей, сами каналы были забиты илом. Зеркала с деревьев убрали, все до одного.

Юсуф ходил в сад ранним утром, часто еще до того, как появлялся Мзе Хамдани. Он выпалывал сорняки, прореживал лилии и начал расчищать каналы. Старый садовник молча предоставлял ему делать все это и подходил лишь затем, чтобы раздраженно указать на допущенную ошибку. Мзе Хамдани, заметил Юсуф, уделял молитвам намного больше времени, чем прежде, его песнопения сделались скорбными, жалобными, горестные ноты тянулись долго, не взмывали и не падали, как прежде, в торжественном экстазе.

Халил звал Юсуфа, когда ему требовалась помощь или когда приходила Ма Аюза. В остальное время он снисходительно позволял ему возиться в саду, куда Юсуфа так влекло, и разве что отпускал шутки на его счет, потешая покупателей. Но если Юсуф задерживался в саду далеко за полдень, Халил начинал беспокоиться и выходил окликнуть его.

— Я работаю в поте лица, чтобы наполнить едой твое брюхо, ты, невежественный суахили, а тебе лишь бы целый день резвиться в саду. Ступай подмети двор, потом помоги мне ворочать мешки. Всякий, кто заходит в магазин, спрашивает, где ты. Старики хотят послушать рассказ о вашем путешествии. Наши покупатели хотят поздороваться с тобой. Где же твой маленький братец? — спрашивают они. Маленький братец! Это уже большой олух, и он тешится в саду, говорю я им, воображает, будто он племянник богатого купца, валяется под апельсиновыми деревьями и мечтает о рае.