А тут еще Никлас убегает из дому, спасаясь работой! Прошло всего три дня после смерти их дочери, а он уже засел в кабинете в амбулатории и лечит какие-то простуды и мелкие травмы! Наверное, он сейчас как ни в чем не бывало болтает о пустяках с пациентами, флиртует с сестричками и наслаждается своей ролью всесильного доктора. Шарлотта знала, что Никлас страдает так же, как она. Ей очень хотелось, чтобы они могли разделить это общее горе, вместо того чтобы каждому порознь искать новую причину для того, чтобы дышать, как-то прожить эту минуту, а потом следующую и следующую. Она против воли чувствовала гнев и презрение, когда думала о том, как он предал ее в ту минуту, когда был нужнее всего. А с другой стороны, от него, может быть, и не следовало ожидать ничего другого. Разве когда-нибудь раньше ей доводилось найти в нем опору? Разве он не был и прежде капризным взрослым ребенком, предоставлявшим Шарлотте самой справляться с серыми и унылыми буднями, из которых в большинстве случаев и состоит человеческая жизнь? В большинстве, но только не у него! Он считал, что у него есть право прожить свой век играючи. Делать только то, что ему нравится и приносит удовольствие. Она даже удивилась, что он закончил курс медицинского факультета: не ожидала, что у него хватит выдержки на выполнение всех обязательных заданий и отработку утомительной практики. Наверное, маячившая впереди награда оказалась для него достаточно заманчивой и сумела подстегнуть — стать кем-то, кем люди будут восхищаться! Успешным человеком, делающим хорошую карьеру. По крайней мере, на поверхностный взгляд.

Однако, хоть изредка, ей удавалось увидеть в нем другого человека, и именно по этой причине она до сих пор оставалась с ним, — человека ранимого, способного проявить свои чувства. Того, кто не боялся показать свои слабые места и не стремился постоянно источать необыкновенное обаяние. Благодаря этим проблескам Шарлотта и влюбилась в Никласа в былые дни, которые теперь казались бесконечно далекими. Но в последние годы такие минуты случались все реже, и теперь она уже не знала, что он за человек и чего хочет. Порой в минуты слабости она даже спрашивала себя, а нужна ли ему вообще семья. Когда она решалась посмотреть в глаза неприукрашенной правде, то даже сомневалась, не пожалел бы он сейчас, подводя итог прошлому, что не выбрал жизнь, свободную от всех обязательств семейного человека. И все-таки что-то он, по-видимому, из этой жизни для себя извлекает, иначе вряд ли выдержал бы так долго. В последние черные дни ей во время кратких всплесков эгоистических чувств приходила в голову мысль, что, может быть, это несчастье хотя бы сблизит их с Никласом. Но она ошибалась: они отдалились друг от друга более, чем когда-либо прежде.

Шарлотта сама не заметила, как, гуляя, забрела в район кемпинга и очутилась перед домом Эрики. Вчерашний неожиданный приход подруги значил для нее очень много, но Шарлотту все еще одолевали сомнения. Всю жизнь она привыкла не занимать лишнего места, ничего не требовать для себя, никому не быть в тягость. Она понимала, как ее горе влияет на других людей, и не была уверена в том, что готова переложить часть этого бремени на плечи Эрики. Но в то же время ей очень хотелось увидеть дружеское лицо, поговорить с кем-то, кто не отвернется и не будет, как Лилиан, при малейшей возможности поучать ее, как надо было правильно поступать.

Альбин зашевелился, и она бережно вынула его из коляски. Ребенок настороженно оглядывался по сторонам и вздрогнул, когда Шарлотта постучала в дверь. На порог вышла незнакомая женщина.

— Здравствуйте! — неуверенно поздоровалась Шарлотта и только тут догадалась, что это, должно быть, мать Патрика.

В голове всплыло слабое воспоминание, что когда-то давно, до того как умерла Сара, Эрика приглашала ее зайти.

— Здравствуйте! Вы к Эрике? — спросила женщина и, не дожидаясь ответа, пропустила гостью в дом.

— Она не спит? — осторожно осведомилась Шарлотта.

— Нет-нет, кормит Майю, уж и не знаю в который раз за день. Ничего не понимаю в этих новых временах. В мое время ребенка кормили через четыре часа и ни в коем случае не чаще. И видит бог, это поколение благополучно выросло.

Мама Патрика продолжала говорить, и Шарлотта нервно шла за ней, куда ее вели. Последние дни все ходили вокруг на цыпочках, так что ей казалось странным слышать нормальную речь. Потом она увидела, что свекровь Эрики наконец догадалась, кто она такая, и тотчас же ее голос и движения утратили непринужденность. Женщина прижала ладонь ко рту и сказала:

— Простите! Я не сразу поняла, что это вы.

Шарлотта не знала, что ответить, и только крепче прижала к себе Альбина.

— Я искренне соболезную… — пробормотала Кристина, неловко переминаясь с ноги на ногу, словно ей сейчас хотелось быть где угодно, но только подальше от гостьи.

«Неужели теперь все будут так?» — подумала Шарлотта.

Неужели люди начнут сторониться ее, как прокаженную? Будут шептать за спиной и показывать пальцем: «Вот та женщина, у которой убили дочь». И все будут избегать ее взгляда. Наверное, они это от ужаса, оттого что не знают, как себя вести, а может быть, в них говорит безотчетный страх, что трагедия передается, как заразная болезнь, и может перейти на них, если подойти слишком близко.

— Шарлотта? — послышался из гостиной голос Эрики, и Кристина с облегчением воспользовалась этим как поводом удалиться.

Медленно и нерешительно Шарлотта подошла к креслу, в котором Эрика устроилась, чтобы покормить Майю. Эта сценка произвела на нее впечатление чего-то очень знакомого и в то же время очень далекого. Сколько раз за последние месяцы она входила сюда, как сейчас, заставая все то же зрелище, но эта мысль тотчас же вызвала у нее перед глазами образ Сары. В последний раз она приходила сюда с Сарой. Разумом она знала, что это было совсем недавно, в прошлое воскресенье, но эта мысль была за пределами ее понимания. Она, как сейчас, видела перед собой скачущую на белом диване дочь с развевающимися рыжими волосами. Она вспомнила, как сделала ей замечание, резко велела прекратить. Из-за такой ерунды! Ну подумаешь, попрыгала бы девочка на диване, ничего бы от этого не случилось. От всплывшей картины у нее подогнулись колени, но Эрика вовремя вскочила и помогла ей сесть в кресло напротив. Майя подняла возмущенный крик, когда у нее изо рта вырвали сосок, но Эрика, не обращая внимания на протесты малышки, посадила ее в детский стульчик.

И тогда, очутившись в объятиях Эрики, Шарлотта наконец решилась сформулировать мысль, засевшую в подсознании с того дня, когда полицейские пришли сообщить ей о смерти Сары:

— Почему они не забрали Никласа?

~~~

Стрёмстад, 1924 год



Он как раз закончил работу над цоколем, когда мастер крикнул, чтобы он вышел из каменоломни. Андерс вздохнул и нахмурился: он не любил, когда его заставляли отрываться от работы, однако тут, как всегда, пришлось подчиниться. Бережно сложив весь инструмент в стоявший возле скалы ящик, он отправился узнавать, зачем его позвал мастер.

Толстый начальник нервно крутил пальцами усы.

— Что ты там такое натворил, Андерссон? — спросил он полушутливым-полуозабоченным тоном.

— Я? А в чем дело? — вопросом на вопрос ответил Андерс и, удивленно посмотрев на мастера, стал снимать рабочую спецовку.

— Звонили из конторы. Сказали, чтобы ты туда явился, и хлопнули трубку.

«Какого черта!» — мысленно выругался Андерс. Неужто в последнюю минуту решили что-то поменять в статуе? Ох уж эти архитекторы, художники так называемые, или как их там еще! Никакого понятия у них нет! Меняют, сидя в кабинете, эскиз и воображают, что каменотес может переделать свою работу с такой же легкостью. Не понимают они, что он в соответствии с первоначальным чертежом наметил линию раскола и уже исходя из нее определил места, где вбивать клинья. Любые исправления в чертеже означали для него полное изменение всего плана работы, а это могло привести к тому, что камень треснет и весь проделанный труд пойдет насмарку.

Но Андерс знал также, что возражать бесполезно. Все решает заказчик, и для заказчика он — бессловесный раб, его дело только выполнить всю черную работу, которую тот, кто нарисовал эскиз статуи, не мог или не хотел делать сам.

— Ладно, схожу к ним и узнаю, что им надо, — со вздохом сказал Андерс.

— Ничего, может быть, это только небольшое изменение, — в виде исключения посочувствовал ему мастер, отлично понимавший, чего боится каменотес.

— Поживем — увидим, — ответил Андерс и побрел в контору.

Вскоре он уже смущенно постучался в нужную дверь и вошел. Кое-как вытерев грязные башмаки, он увидел, что толку от этого мало, поскольку одежда его насквозь пропитана пылью, а руки и лицо грязные. Но раз они вызвали его без предупреждения, то пускай принимают таким, как есть. Утешая себя этой мыслью, он вошел следом за приказчиком, который его встретил у входа, в директорский кабинет.

Быстрым взглядом окинув помещение, он почувствовал, как у него упало сердце. Он тотчас же понял, что речь пойдет не о статуе, а о гораздо более серьезных делах.

В кабинете кроме Андерса находились три человека. За письменным столом он увидел директора, в углу комнаты, угрюмо уставясь в пол, сидела Агнес, а третий, незнакомый человек, поглядывал на него с плохо скрываемым любопытством.

Не зная, как ему следует себя вести, Андерс сделал несколько шагов к середине комнаты и встал, вытянув руки по швам, почти по стойке «смирно». Что бы ни случилось, он встретит это как мужчина. Рано или поздно это неминуемо должно было произойти, и Андерс только жалел, что ему не пришлось выбирать, когда и где быть этому разговору.

Он попытался поймать взгляд Агнес, но она не подымала глаз, упорно продолжая смотреть в пол. У него сердце заныло от жалости к ней. Ведь ей это, наверное, ужасно тяжело пережить. Но главное, чтобы они были вместе, и когда первые порывы бури улягутся, начнут вдвоем строить свою жизнь.

Андерс отвел взгляд от девушки и спокойно посмотрел на человека за письменным столом. Он ждал, чтобы первым заговорил отец Агнес. Молчание тянулось довольно долго, прежде чем тот взял слово, и, пока оно длилось, стрелка часов ползла нестерпимо медленно. Наконец Август заговорил холодным тоном, в его голосе слышался металл.

— Я узнал, что ты, оказывается, тайком встречался с моей дочерью.

— Да, обстоятельства заставили нас таиться, — спокойно ответил Андерс. — Но мои намерения в отношении Агнес всегда были честными, — продолжал он, не отводя взгляда.

Ему показалось, что на секунду в глазах Августа промелькнуло удивление. Вероятно, он не ожидал такого ответа.

— Вот как! — Директор откашлялся, стараясь выиграть время, чтобы решить, как ему принять такое заявление. Затем на него снова накатила злость.

— И как же ты себе это представлял? Богатая девушка и бедный каменотес. Неужели ты так прост, что считал это возможным?

Перед холодным тоном, каким это было сказано, уверенность Андерса пошатнулась. Неужели он действительно слишком прост? Его решимость была поколеблена под натиском презрения, которое сквозило в голосе противника, и он вдруг сам осознал, как глупо звучало его заявление. Конечно же, с самого начала было ясно, что это невозможно. Он почувствовал, как его сердце беззвучно разбилось, и в отчаянии попытался поймать взгляд Агнес. Неужели это конец всему? Неужели он больше никогда с ней не встретится? Но она по-прежнему не поднимала глаз.

— Мы с Агнес любим друг друга, — промолвил он еле слышно, и сам понял, что это прозвучало как последнее слово приговоренного к смерти.

— Я гораздо лучше, чем ты, мальчишка, знаю свою дочь. И даже гораздо лучше, чем она думает. Я, конечно, избаловал ее и, возможно, позволял ей больше вольностей, чем следовало, но я знаю также, что она — девушка с большими амбициями и никогда не согласилась бы связать свое будущее с простым рабочим.

Эти слова обожгли Андерса огнем, он хотел закричать, что это не так. Ее отец описывал совсем другую Агнес, непохожую на ту, которую он знал. Она была доброй и нежной, а главное, любила его так же сильно, как он ее, и, конечно же, готова пойти на любые жертвы, лишь бы им быть вместе. Усилием воли он попытался заставить ее поднять глаза и сказать отцу, что она думает на самом деле, но девушка осталась сидеть молча, с неприступным видом. И тут земля под ним зашаталась. Сейчас он не только терял Агнес. Андерс хорошо понимал, что в сложившихся обстоятельствах ему придется расстаться и со своей работой.

Тут Август снова взял слово, и Андерс расслышал горькую боль, которая скрывалась за его гневом:

— Впрочем, сейчас все обернулось иначе. В нормальных обстоятельствах я бы сделал все для того, чтобы удержать дочь от союза с каменотесом, но вы уже постарались поставить меня перед свершившимся фактом.

Андерс растерялся, не понимая, что он хочет сказать.

Видя недоумение на его лице, Август продолжал:

— Да, она ждет ребенка. По-видимому, вы и впрямь сглупили, даже не подумав о такой возможности.

Андерс чуть не задохнулся. Похоже, что отец Агнес прав: они действительно поступили очень глупо, не подумав о таком повороте. Он сам, как и Агнес, находился в полной уверенности, что те меры предосторожности, которые они принимали, совершенно достаточны. И вот все перевернулось. Чувства его смешались, и он перестал что-либо понимать. С одной стороны, он не мог не радоваться тому, что его возлюбленная Агнес понесла от него ребенка, а с другой стороны, ему было стыдно перед ее отцом и он понимал его гнев. На месте директора он бы тоже пришел в ярость, если бы кто-нибудь поступил так с его дочерью. Андерс с нетерпением ждал, что будет дальше.

Старательно удерживаясь от того, чтобы не посмотреть в сторону Агнес, Август печально сказал:

— Есть, разумеется, только один способ уладить это дело. Вы должны пожениться, и для этого я пригласил с собой члена магистрата Флеминга. Он прямо сейчас обвенчает вас, а все формальности мы решим потом.

Впервые за все время Агнес взглянула на него из угла. К своему удивлению, Андерс не заметил в ней никаких признаков той радости, которую испытывал сейчас сам, в ее взгляде было только отчаяние. Умоляющим голосом она обратилась к отцу:

— Миленький папочка, не заставляй меня делать это! Ведь все можно решить иначе, ты не можешь насильно выдать меня за него замуж. Он же только… простой рабочий.

Эти слова были для Андерса точно удар плетью в лицо. Он будто в первый раз разглядел ее, на глазах у него она вдруг превратилась в совершенно другого человека.

— Как же так, Агнес? — произнес он отчаянно, как бы умоляя ее снова стать той девушкой, которую он полюбил, хотя уже понимал, что все его мечты в этот миг рухнули.

Не обращая на него внимания, Агнес в отчаянии продолжала упрашивать отца. Не удостоив ее ни единым взглядом, Август обратился к члену магистрата:

— Делайте что положено.

— Папочка, миленький! — воскликнула Агнес и, будто в театре, рухнула перед отцом на колени.

— Замолчи! — Директор бросил на нее холодный взгляд. — Не делай из себя посмешище! Я не потерплю никаких истерических выходок. Как сама выбрала, так теперь и живи, — крикнул он на дочь, заставив ее умолкнуть.

Со страдальческим выражением на лице Агнес нехотя поднялась с колен и предоставила члену магистрата совершать положенные действия. Странная это была свадьба, на которой недовольная невеста стояла в нескольких метрах от жениха. Но на вопрос члена магистрата оба, как положено, ответили «да», хотя одна сторона произнесла это очень недовольно, а другая — очень растерянно.

— Итак, с этим все в порядке, — констатировал Август, после того как формально брак был заключен. — Тебя я, конечно, не могу больше держать у себя на работе, — обратился он к новоявленному зятю, и Андерс кивнул, подтверждая, что другого он для себя и не ожидал. Новоиспеченный тесть продолжал: — Но как бы плохо ты ни поступил в отношении меня, я все же не могу оставить свою дочь совсем бесприданницей, хотя бы в память о ее матери.

Агнес напряженно смотрела на него, все еще лелея слабую надежду, что не все потеряно.

— Я позаботился о том, чтобы пристроить тебя на работу во Фьельбаке. Статую придется заканчивать кому-то другому. Кроме того, я внес месячную плату за комнату с кухней в одном из бараков. Начиная со следующего месяца будете справляться сами, без моей помощи.

Из груди Агнес вырвался жалобный стон. Она схватилась рукой за горло, словно ее что-то душит, и Андерс почувствовал себя на тонущем корабле. Если до сих пор он еще продолжал питать какие-то надежды на их с Агнес общее будущее, то теперь, увидев, с каким презрением она смотрит на супруга, понял, что они окончательно рухнули.

— Папочка, миленький, дорогой! — взмолилась она опять. — Ты не можешь так поступить. Лучше я убью себя, чем перееду в вонючую дыру с этим вот человеком.

Андерс невесело усмехнулся, услышав ее слова. Если бы не будущий ребенок, он повернулся бы и ушел, но настоящий мужчина берет на себя ответственность, как бы трудно ни складывались обстоятельства. Поэтому он остался в комнате, которая сейчас показалась ему удушающе тесной, и попробовал представить себе, как сложится его жизнь с женщиной, которой он явно был противен в качестве мужа.

— Что сделано, то сделано, — ответил Август дочери. — Даю тебе срок до вечера, чтобы собрать вещи — возьмешь столько, сколько сможешь унести. Затем тебя отвезут во Фьельбаку. Отбирай вещи, подумав как следует. Роскошные наряды тебе вряд ли пригодятся, — добавил он язвительно, выдав этим тоном, как больно его ранила дочь. Эту обиду ничто не могло загладить.

Когда за ним захлопнулась дверь, наступило оглушительное молчание. Затем Агнес взглянула на Андерса с такой ненавистью, что он невольно сделал шаг вперед, чтобы не упасть навзничь. Внутренний голос советовал ему бежать, пока не поздно, но он не мог сдвинуться с места, точно ноги приросли к полу.

Предчувствие будущих бед пронзило его знобкой дрожью.

~~~

Морган видел, как снова пришли и ушли полицейские, но не стал тратить время на попытки угадать, что им понадобилось в доме родителей. Такое занятие было не по нем.

Он потянулся. Время уже шло к вечеру, а он, как всегда, почти целый день просидел за компьютером. Мама беспокоилась, как бы это не повредило его спине, но он не видел причины волноваться заранее. Он, правда, начал сутулиться, но у него ничего не болело, а проблем, касавшихся внешнего вида, его мозг не фиксировал. Для человека, который и так считался ненормальным, испорченная осанка не имела значения.

В одиночестве он чувствовал себя прекрасно. С тех пор как не стало девчонки, ушла и причина беспокойства. Она действительно была ему неприятна. По-настоящему. Она всегда появлялась, когда он целиком погружался в работу, и мешала думать, а когда он приказывал ей убираться, делала вид, будто не слышит. Другие дети боялись его и довольствовались тем, что показывали на него пальцем, когда он изредка выходил на улицу. Не то что эта девчонка! Она упорно приставала, требовала к себе внимания и не желала отступать, когда он на нее кричал. Иногда это доводило его до такого отчаяния, что он вставал и принимался орать, заткнув уши пальцами, в надежде, что хоть это ее отпугнет. Однако она только смеялась. Поэтому было действительно хорошо, что больше она не вернется. Никогда больше.

Смерть очень его интересовала. В окончательной бесповоротности смерти было что-то такое, что постоянно заставляло его мозг рассматривать ее разновидности. Больше всего он любил работать над такими компьютерными играми, в которых встречалось много смертей. Много крови и смертей.

Иногда ему приходила мысль покончить с собой: не столько потому, что ему не хотелось жить, сколько потому, что хотелось узнать, каково это — быть мертвым. Раньше он об этом рассказывал. Прямо говорил родителям, что собирается покончить с собой. Он просто сообщал им эту информацию, но, увидев их реакцию, стал держать подобные мысли при себе. Его слова вызвали страшный переполох, участились походы к психологу, вдобавок родители, а вернее, мама начала следить за ним круглые сутки. Моргану это не понравилось.

Он не понимал, почему люди так боятся смерти. Все непонятные чувства, которые переживают другие люди, концентрировались и усиливались, едва лишь о ней заходила речь. Он действительно не мог этого понять. Ведь смерть — это просто некое состояние, точно так же, как жизнь. Так почему же одно состояние считается лучше, чем другое?

Больше всего ему хотелось бы поприсутствовать при вскрытии девчонки. Понаблюдать за этим со стороны. Посмотреть, что же в этом такого, чего так боятся окружающие. Возможно, вскрытие дало бы ответ на этот вопрос. Или ответ удалось бы прочесть на лицах тех, кто производил вскрытие.

Иногда ему снилось, как он сам лежит в морге. На холодном металлическом столе, голый и ничем не прикрытый. Во сне он видел сверкание ножа до того момента, когда патологоанатом проводил прямой разрез посредине грудной клетки.

Впрочем, ничего этого он тоже никому не рассказывал. Иначе они, пожалуй, решат, что он вообще сумасшедший, и кроме ярлыка ненормального, к которому он с годами привык, навесят еще и этот.

Морган снова занялся программированием. Он наслаждался тишиной и покоем. Действительно хорошо, что ее больше нет.



Лилиан отворила дверь, прежде чем они успели постучать: Патрик подозревал, что она высматривала их с той самой минуты, как они от нее вышли. В прихожей стояла пара туфель, которых там не было раньше, когда они уходили, и Патрик решил, что это, должно быть, обещанная приятельница Эва пришла оказывать Лилиан моральную поддержку.

— Ну, что же он сказал в свое оправдание? — спросила Лилиан. — Можем мы сейчас оформить официальное заявление, чтобы вы поскорей его арестовали?

Патрик набрал в грудь побольше воздуха:

— Мы только хотим сперва поговорить с вашим супругом, прежде чем займемся заявлением. Осталось еще несколько непроясненных моментов.

Он заметил мелькнувшую на ее лице неуверенность, но оно тотчас же приняло прежнее воинственное выражение.

— Об этом не может быть и речи. Стиг болен, он лежит наверху в постели и отдыхает. Его покой ни в коем случае нельзя нарушать.

Голос Лилиан звучал несколько напряженно, и в нем слышались тревожные нотки. Как догадался Патрик, она сама забыла о том, что ее муж является потенциальным свидетелем. Тем важнее было с ним поговорить.

— К сожалению, без этого нельзя обойтись. На минутку или две он наверняка сможет нас принять, — сказал Патрик с самым властным выражением, на какое только был способен, и, подчеркивая неизбежность предстоящего разговора, снял куртку.

Лилиан только было открыла рот, приготовившись возражать, как Йоста произнес самым полицейским тоном:

— Если нам не дадут поговорить со Стигом, придется поднять вопрос о препятствовании расследованию. Это не очень хорошо выглядит в протоколе.

У Патрика вызывала некоторые сомнения правомерность такого заявления, однако оно возымело желаемый эффект, и Лилиан шагнула к лестнице, чтобы проводить их на верхний этаж. Судя по всему, она собиралась пойти с ними к Стигу, но Йоста вовремя удержал ее за плечо:

— Спасибо, мы сами найдем дорогу.

— Но ведь… — начала она, нервно моргая в поисках убедительного довода, однако в конце концов вынуждена была сдаться: — Ладно. Только не говорите потом, что я вас не предупреждала. Стиг плохо себя чувствует, и если его состояние ухудшится из-за того, что вы ввалитесь к нему в сапогах и начнете приставать с вопросами, то…

Не слушая ее, они поднялись по лестнице. Гостевая комната располагалась сразу налево, а так как Лилиан оставила дверь открытой, полицейским не составило труда найти ее мужа. Стиг лежал в кровати, но не спал, а, повернув голову к дверям, ждал посетителей. Судя по тому, как отчетливо взволнованный голос Лилиан доносился из расположенной внизу кухни, он явно слышал, как они поднимались. Патрик первым переступил порог и обомлел от неожиданности. Человек, лежавший в постели, был так слаб и истощен, что напоминал скелет, накрытый одеялом. Цвет впалых щек был серым, землистая кожа имела нездоровый оттенок, а волосы казались преждевременно поседевшими, как будто он состарился раньше срока. В комнате стоял душный запах болезни, и Патрику пришлось сделать над собой усилие, чтобы спокойно дышать этим воздухом.

Он нерешительно протянул больному руку и представился. Вслед за ним это сделал и Йоста, а затем они стали оглядываться, ища, на что бы сесть в этом крохотном помещении. Стоять, возвышаясь над лежащим Стигом, значило бы слишком подчеркивать свое превосходство. Приподняв землистую руку, больной указал им место на кровати.

— К сожалению, мне нечего больше вам предложить.

Голос был монотонный и слабый, и Патрик вновь ужаснулся тому, как далеко зашло дело. Странно, что такой тяжело больной человек лежит дома, ему явно следовало бы находиться в больнице. Но Патрик подумал, что это не его дело, тем более в доме живет врач.

Посетители осторожно присели на край кровати. Стиг поморщился, когда матрас под ними прогнулся, и Патрик тотчас же попросил извинения, испугавшись, что причинил ему боль. Стиг только небрежно махнул рукой.

Патрик откашлялся:

— В первую очередь я хотел выразить свои соболезнования в связи с кончиной вашей внучки.

«Опять я заговорил официальным тоном, который сам терпеть не могу!» — подумал он.

Стиг на секунду прикрыл глаза и, казалось, собирался с мыслями для ответа. Слова Патрика, судя по всему, всколыхнули в нем чувства, и сейчас он старался совладать с собой.

— Чисто формально Сара не была моей внучкой. Ее настоящий дедушка, отец Шарлотты, умер восемь лет тому назад, но в душе она была мне родная. Она росла у меня на глазах с тех пор, как была еще совсем малюткой, — тут Стиг запнулся, — и до последнего дня.

Он снова закрыл глаза, затем, немного успокоившись, опять открыл.

— Мы разговаривали с остальными членами семьи, пытаясь выяснить, что произошло тем утром. Я хотел бы знать, не слышали ли вы что-нибудь необычное? Знаете ли вы, например, во сколько Сара вышла из дома?

Стиг покачал головой:

— Я принимаю сильнодействующие снотворные таблетки и просыпаюсь обычно не раньше десяти часов. А в это время она… ее уже не было.

Он снова опустил веки.

— Когда мы спросили вашу жену, не знает ли она кого-нибудь, кто мог бы желать зла Саре, она назвала вашего соседа Кая Виберга. Вы согласны с ее мнением?

— Неужели Лилиан сказала, что Кай убил Сару? — Стиг посмотрел на них с удивлением.

— Ну не так чтобы буквально, но намекнула, что у вашего соседа есть причины желать зла вашей семье.

Из груди Стига вырвался протяжный вздох:

— Да, я никогда не мог понять, чего эти двое не поделили, но их вражда началась еще до того, как я здесь появился, до того, как умер Леннарт. Если уж быть честным, то я не знаю, кто из них бросил первый камень, и не побоюсь сказать, что Лилиан не меньше Кая старалась поддерживать эту вражду. Я пытался по возможности в нее не встревать, но это не так-то легко сделать. — Стиг покачал головой. — Нет, я действительно не понимаю, почему они так поступают. Ведь я знаю свою жену как добрую и сострадательную женщину, но там, где дело касается Кая и его семьи, она словно ничего не видит и не слышит. Вы знаете, мне иногда даже кажется, что они с Каем получают от этого удовольствие. Словно эта война — главная цель их жизни. Но это звучит глупо. Ну с какой стати человеку добровольно из года в год продолжать, как они, сутяжничать и все такое? Нам это уже недешево обошлось. Кай, конечно, может себе это позволить, но мы-то не так уж богаты — два пенсионера и только. Не понимаю, какая радость человеку от этих дрязг?

Вопрос был риторическим, и Стиг не ожидал на него ответа.

— Доходило ли когда-нибудь между ними до рукоприкладства? — с интересом спросил Патрик.

— Нет, боже сохрани! — убежденно ответил Стиг. — Не настолько же они сумасшедшие! — Он даже засмеялся.

Патрик и Йоста обменялись взглядами.

— Но вы ведь слышали, что Кай сегодня заходил к вам в дом.

— Да уж как было не услышать! На кухне такое началось, что только держись. Он ругался и не хотел уходить. Но Лилиан вышвырнула его, и он удрал поджавши хвост. Вообще я не понимаю некоторых людей. — Стиг посмотрел на Патрика. — По-моему, какие бы между ними ни возникали проблемы, но если вспомнить, что случилось, можно было бы все-таки проявить человеческое сочувствие. Если вспомнить про Сару…

Патрик был согласен с тем, что простое сочувствие могло бы выйти сейчас на первый план, но, в отличие от Стига, он не приписывал всю вину Каю. Лилиан тоже проявила полную неспособность вести себя в соответствии с ситуацией. У него возникло нехорошее подозрение, и он продолжал расспросы, надеясь получить подтверждение:

— Вы видели Лилиан после того, как в доме побывал Кай?

Патрик ждал, затаив дыхание.

— Да, конечно, — ответил Стиг. Видно было, что вопрос Патрика его удивил. — Она принесла мне чаю и рассказала, как бессовестно вел себя Кай.

И тут Патрик начал догадываться, почему Лилиан так встревожилась, услышав, что они хотят поговорить со Стигом. Забыть про мужа было с ее стороны тактической ошибкой.

— Вы не заметили в ней ничего необычного?

— Необычного? В каком смысле? Она была немного возбуждена, но это, пожалуй, и все, что было в ней необычно.

— Никаких оснований думать, что ей нанесли удар по лицу?

— Удар по лицу? Нет, ничего похожего. Кто вам такое сказал? — У Стига сделался растерянный вид, и Патрику стало его даже жалко.

— Лилиан утверждает, что Кай, придя в дом, ударил ее. И в доказательство продемонстрировала нам следы побоев, один из них на лице.

— Но у нее не было никаких следов после ухода Кая. Я не понимаю… — Стиг беспокойно заерзал в постели, и это опять заставило его скривиться от боли.

С помрачневшим лицом Патрик взглядом показал Йосте, что допрос окончен.

— Мы пошли вниз. Нам надо еще немножко поговорить с вашей женой, — сказал он, со всей возможной осторожностью встав со своего места.

— Да, но кто же это мог…

Покинув Стига, который проводил их озадаченным взглядом, Патрик подумал, что после их ухода тому, вероятно, предстоит серьезный разговор с женой. Но сначала он сам решил серьезно поговорить с Лилиан.

Спускаясь по лестнице, он внутренне весь кипел. Со смерти Сары не прошло и трех дней, а Лилиан уже пыталась использовать гибель внучки как дубинку в дурацкой распре с соседом. У него не укладывалось в голове, как можно быть такой… бездушной. Больше всего его возмущало, что она отвлекала на эту ерунду полицию, когда следовало все силы направить на поиски убийцы. То, что она поступала так, не задумываясь о последствиях, было настолько мерзко и глупо, что он просто не находил слов.

Войдя в кухню, он по выражению лица Лилиан понял: она уже догадалась, что на этот раз проиграла.

— Мы только что получили от Стига интересную информацию, — начал Патрик тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Эва, приятельница Лилиан, взглянула на него с удивлением: вероятно, она только что выслушала повесть несчастной жертвы избиения и приняла ее на веру. Через несколько минут, она, может быть, посмотрит на подружку иными глазами.

— Не понимаю, почему полиция так упорно стремилась нарушить покой больного человека. Очевидно, в наше время у властей принято поступать бесцеремонно, — прошипела Лилиан в безнадежной попытке снова стать хозяйкой положения.

— Не беспокойтесь, ничего страшного не произошло, — ответил Йоста, спокойно усаживаясь за стол, за которым сидели женщины.

Патрик подвинул себе другой стул и сел рядом.

— Поговорить с ним было очень удачной мыслью, так как от него мы услышали неожиданное утверждение. Может быть, вы поможете нам уяснить его смысл?

Лилиан не стала спрашивать, о каком утверждении шла речь. В злобном молчании она ждала, что полицейские скажут дальше. Слово опять взял Йоста:

— Он сказал, что вы заходили к нему после ухода Кая и что тогда на вас не было никаких следов нанесенных побоев. В разговоре с ним вы также ни о чем подобном не упомянули. Вы можете объяснить, как это получилось?

— Наверное, должно пройти какое-то время, прежде чем проступят синяки, — пробормотала Лилиан в отчаянной попытке вывернуться. — И при том состоянии, в каком находится Стиг, я, как вы понимаете, не хотела его расстраивать.

Они давно обо всем догадались, и она это видела. В разговор вступил Патрик:

— Надеюсь, вы осознаете всю серьезность такого поступка, как выдвижение надуманных обвинений.

— Ничего я не придумывала, — вскипела Лилиан, но затем продолжила уже более спокойно: — Возможно… Наверное, я немного преувеличила. Но только потому, что он готов был на меня наброситься. Я увидела это по его глазам.

— А следы, которые вы нам показали?

На этот вопрос она ничего не ответила, но тут и не требовалось ответа. Полицейские уже догадались, что она сама нанесла себе эти удары к их приходу. Впервые Патрик задумался, все ли в порядке у нее с головой.

Она упорно гнула свое:

— Это было только для того, чтобы у вас был повод забрать его на допрос. Тогда вы в спокойной обстановке могли бы искать доказательства, что он или Морган убили Сару. Я знаю, что это сделал один из них, а я только хотела помочь вам.

Патрик смотрел на нее и не верил своим глазам. Либо в ней говорит сейчас такая целеустремленность, равной которой он никогда не встречал, либо она просто сумасшедшая. В таком случае пора было решительно пресечь дальнейшие глупости в этом роде.

— Мы будем вам очень благодарны, если вы впредь предоставите нам самим заниматься нашей работой. И оставите в покое семью Вибергов. Вам понятно?

Лилиан кивнула, но было видно, что ее душит ярость. В течение всего разговора подруга удивленно смотрела на нее и сейчас собралась уходить одновременно с Патриком и Йостой. Очевидно, эта дружба дала трещину.

По пути в участок они не обсуждали выдуманные обвинения Лилиан. Все это оставило чересчур неприятное впечатление.



Стига не покидало легкое беспокойство. Он догадывался, что Лилиан будет на него сердиться, но не знал, как можно было поступить на его месте иначе. В тот раз, зайдя к нему, она выглядела совершенно как всегда, а эти непонятные разговоры о том, будто бы она обвиняла Кая в нанесении побоев, он вообще никак не мог себе объяснить. Не будет же она сочинять такое!

Шаги на лестнице звучали сердито; этого он и опасался. На секунду у него появилось желание закрыться с головой и притвориться спящим, но он тут же одумался. Ведь ничего ужасного не произошло. Он лишь сказал все как было, Лилиан должна это понять. Скорее всего, речь вообще идет о каком-то недоразумении.

Выражение ее лица оправдало самые худшие его предположения. По всему было видно, что она просто в ярости, и Стиг сжался под ее взглядом. Ему становилось очень не по себе, когда она бывала в таком настроении. Он не понимал, как такой добрый и душевный человек, каким он считал жену, может вдруг превращаться в столь неприятную особу. У него даже мелькнула невероятная мысль: неужели все так и произошло, как говорили полицейские, и она действительно выдвинула против Кая ложное обвинение? Но он поспешил отогнать от себя эту мысль. Надо подождать, пока они закончат расследование, и тогда все выяснится, что там было на самом деле.

— Неужели ты никак не можешь придержать свой длинный язык?

Лилиан с грозным видом встала над ним во весь рост, и ее злобный тон пронзил его мозг острыми электрическими молниями.

— Но, Лилиан, дорогая! Я же только рассказал…

— Рассказал так, как было! Это ты собирался мне сказать? Что ты сказал так, как оно было! Надо, верно, радоваться, как несказанному счастью, что есть на свете такие честные люди, как ты, Стиг! До того честные и порядочные, что им наплевать, если они своими словами поставят жену в дурацкое положение. А я-то думала, что ты на моей стороне!

От злости она брызгала слюной, и, глядя на ее искаженное лицо, он едва узнавал свою супругу.

— Но я всегда на твоей стороне, Лилиан. Я просто не знал…

— Не знал! Неужели я буду обо всем тебе докладывать, идиот несчастный!

— Но ты же ничего не сказала… И потом, это же, наверное, какие-то полицейские глупости. Ты бы никогда ничего подобного не стала выдумывать.

Стиг отчаянно пытался найти хоть какую-то логику в обрушившейся на него ярости.

Только сейчас он заметил на лице жены пятно, которое уже начало принимать синевато-лиловый оттенок. Взгляд его приобрел непривычную остроту, и он пристально посмотрел на Лилиан.

— Что это у тебя на лице за отметина? Ее же не было, когда ты ко мне поднималась. Неужели полицейские сказали правду? Ты придумала, будто Кай ударил тебя, когда приходил к нам? — Он спрашивал недоверчивым тоном, но, заметив, как Лилиан слегка поникла под его взглядом, тем самым получил подтверждение. — Как тебе только пришло в голову сделать такую глупость?

Их роли теперь переменились, голос Стига стал резким, а Лилиан опустилась рядом с ним на кровать и сидела, закрыв руками лицо.

— Не знаю, Стиг. Сейчас я понимаю, что это было глупо, но я же только хотела, чтобы они серьезно занялись Каем и его семейством. Я совершенно уверена, что эти люди так или иначе замешаны в смерти Сары! Разве я не говорила всегда, что у этого человека нет тормозов! И еще этот странный Морган! Он ведь прятался в кустах и подглядывал за мной! Ну почему полиция ничего не делает!

Она вся тряслась от рыданий, и Стиг, собрав последние силы, несмотря на боль, приподнялся с подушек и обнял плачущую жену. Стараясь успокоить, он гладил ее по спине, но его взгляд оставался тревожным и изучающим.



Когда Патрик вернулся домой, Эрика сидела одна в темноте, погруженная в свои мысли: Кристина забрала Майю на прогулку, а Шарлотта уже давно ушла. Эрика была озабочена тем, что рассказала ей подруга.

Услышав, как Патрик открывает входную дверь, она встала и вышла его встречать.

— Что это ты сумерничаешь?

Поставив несколько упаковок с едой на кухонный стол, он пошел включить освещение. Сначала Эрика отвернулась от яркого света, затем тяжело опустилась за стол и стала смотреть, как он разбирает принесенные покупки.

— Как славно стало у нас здесь! — сказал Патрик бодро и огляделся вокруг. — Хорошо все-таки, что мама иногда может прийти и навести порядок, — продолжил он, не замечая недовольного взгляда Эрики.

— Конечно, просто замечательно, — откликнулась она кисло. — Должно быть, ужасно приятно прийти с работы и застать дома в виде исключения порядок и чистоту.

— Да, действительно! — подтвердил Патрик, по-прежнему не сознавая, что сам роет себе яму, которая с каждой минутой становится все глубже.

— Ну так и приходил бы домой пораньше, чтобы следить за порядком! — выкрикнула Эрика.

От внезапного крика Патрик так и подскочил на месте, а потом удивленно повернулся к ней.

— Ну что я такого сказал?

Эрика молча встала и ушла. Иногда он все-таки бывает дурак дураком! Если ему самому непонятно, она не собирается объяснять.

Она снова села в темной гостиной и стала глядеть в окно. Погода на улице была под стать ее душевному самочувствию — пасмурная, ветреная, сырая и холодная, с предательски короткими затишьями, сменяющимися резкими порывами бури. По щекам у нее потекли слезы.

Пришел Патрик и сел рядом на диван.

— Прости, я вел себя как дурак. Мамины посещения, конечно же, нелегко перенести.

У Эрики задрожал подбородок. Она так устала плакать! Кажется, последние месяцы она только и делала, что заливалась слезами. Если бы ей удалось хоть немножко подготовиться к тому, как это будет! Слишком велик оказался контраст с тем безумным счастьем, которое, по ее представлениям, полагалось испытывать после рождения ребенка. В самые мрачные часы она почти ненавидела Патрика за то, что он не разделяет ее чувств. Логическая часть разума говорила ей, что это и хорошо: кто-то ведь должен заботиться, чтобы семейные дела как-то шли дальше, но она мечтала, чтобы он хотя бы ненадолго побыл на ее месте и понял ее состояние.

Словно прочитав мысли Эрики, Патрик сказал:

— Хотел бы я поменяться с тобой местами, честное слово! Но я не могу, так что лучше перестань храбриться и поделись со мной. Может быть, тебе стоило бы поговорить с кем-то другим, со специалистом? Наверняка в детской консультации нам бы с этим помогли.

Эрика энергично замотала головой: ее депрессия должна пройти сама, она не может не пройти. Кроме того, на свете есть люди, которым приходится гораздо хуже, чем ей.

— Сегодня у меня была Шарлотта, — сказала она.

— Как она? — тихо спросил Патрик.

— Лучше в каком-то смысле. — Эрика помолчала. — Вы до чего-нибудь докопались?

Патрик откинулся на спинку дивана и стал смотреть в потолок.

— К сожалению, нет, — наконец ответил он, глубоко вздохнув. — Мы даже не знаем еще хорошенько, с какого конца подступиться. К тому же похоже, что удалая маменька Шарлотты гораздо больше озабочена тем, как бы половчей провести очередной боевой маневр в застарелой распре с соседом, чем в том, чтобы оказать помощь следствию, и от этого наша работа не становится легче.

— Ну и как она у вас продвигается? — заинтересовалась Эрика.

Патрик дал краткое резюме событий сегодняшнего дня.

— Неужели ты думаешь, что кто-то из родственников Сары может иметь отношение к ее смерти? — негромко спросила Эрика.

— Нет. В это мне трудно поверить. К тому же они смогли дать достоверные сведения о том, где находились на протяжении того утра.

— Ты так считаешь? — уточнила она с какой-то странной интонацией.

Патрик уже хотел спросить, что она имеет в виду, но тут они услышали, что открылась наружная дверь и в комнату вошла Кристина, неся на руках Майю.

— Не понимаю, что вы сделали с этим младенцем, — воскликнула она раздраженно. — Всю обратную дорогу она кричала в коляске и ни за что не хотела успокоиться. Вот что бывает, когда ребенка то и дело берут на руки, едва он только пискнет. Вы ее вконец избаловали. Ты и твоя сестра никогда так…

Патрик прервал бурные излияния матери, забрав у нее ребенка, а Эрика, расслышав по голосу Майи, что та проголодалась, со вздохом пересела в кресло, расстегнула лифчик и вынула из него мокрую, насквозь пропитавшуюся молоком прокладку. Опять пришло время кормления…



Едва войдя в дом, Моника поняла: что-то не так. Накопившаяся в воздухе злость Кая ударила ей навстречу, как звуковая волна, и она сразу же почувствовала, как еще больше усилилось в ней и без того непроходящее утомление. Ну что там опять на этот раз? Она давно устала выносить его холерический темперамент, но на ее памяти так было всегда. Они встретились, когда обоим еще не исполнилось двадцати, и, возможно, в те дни его горячий нрав привлекал ее. Сейчас она уже не могла припомнить, как это тогда было. Да это и не имело значения, так уж сложилась жизнь. Она забеременела, они поженились, родился Морган, и день за днем прошли годы. В их супружеских отношениях все умерло уже много лет назад, и давным-давно она перебралась в отдельную спальню. Наверное, бывает и по-другому, но эта жизнь была ей, по крайней мере, знакома и привычна. Порой она, конечно, подумывала о разводе, а однажды, без малого двадцать лет назад, тайком даже собрала чемодан и хотела сбежать, забрав Моргана. Но вдруг подумала, что сначала надо приготовить для Кая обед, прогладить рубашки и запустить стирку, чтобы не оставлять после себя кучу грязного белья… А затем сама не заметила, как молча разобрала чемодан.

Моника направилась в кухню, зная, что застанет мужа там. Он всегда сидел на кухне, когда был чем-то взволнован, — возможно, потому, что оттуда хорошо просматривался главный объект его возмущения. Вот и сейчас Кай немного отодвинул занавеску и в образовавшуюся щелку неотрывно наблюдал за соседским домом.

— Здравствуй, — сказала Моника, но не дождалась от него цивилизованного ответа.

Вместо того чтобы поприветствовать ее, он разразился длинной и страстной тирадой.

— Знаешь, что сделала эта баба сегодня? — спросил он и, не дожидаясь ответа от Моники, которая и не думала откликаться, продолжил: — Она прислала сюда полицейских с жалобой на побои! Показала им какие-то чертовы синяки, которые сама же себе и набила, и заявила, что это я ее избил! Ей-богу, эта тетка совсем ума лишилась!

Идя к нему на кухню, Моника твердо решила не дать вовлечь себя в его распри, однако действительность оказалась гораздо хуже ее предположений, и она почувствовала, как в ней невольно нарастает возмущение. Однако сначала ей нужно было успокоить свою тревогу:

— А ты точно не нападал на нее, Кай? Ведь ты легко начинаешь горячиться…

Кай посмотрел на нее как на сумасшедшую:

— Что ты говоришь? Неужели ты действительно считаешь, что я, как последний дурак, стал бы играть ей на руку? Да я бы с удовольствием ее поколотил, но неужели я, по-твоему, не способен сообразить, как она этим воспользуется? Я действительно ходил к ней в дом и высказал все, что я о ней думаю, но ее саму и пальцем не тронул!

Моника видела по его лицу, что он говорит правду, и почувствовала, как сама уже не в силах отвести горящий ненавистью взгляд от соседского дома. Ну что этой Лилиан надо, почему она никак не отвяжется!

— Ну и что было дальше? Полиция ей поверила?

— Слава богу, нет. Они как-то сумели выяснить, что она лжет. Собирались поговорить со Стигом, и он, я думаю, как-то испортил ей игру. Но мне повезло, что на этот раз все обошлось.

Моника села напротив мужа. Лицо у него было багрового цвета, и он яростно барабанил пальцами по столу.

— Может, все-таки откажемся от борьбы и уедем отсюда? Так дальше просто невозможно!

Она уже не раз обращалась к нему с этой просьбой, но в ответ видела в глазах Кая все ту же решимость.

— Я уже говорил тебе — об этом не может быть и речи! Я не позволю ей выгнать меня из собственного дома. Такого удовольствия я ей ни за что не доставлю.

Для пущей убедительности он стукнул кулаком по столу, но в этом не было необходимости. Все это Моника уже не раз слышала и знала, что уговоры бесполезны. А если начистоту, то ей и самой не хотелось отдавать соседке лавры победителя — тем более после всего того, что Лилиан наговорила на Моргана.

Мысль о сыне дала ей повод переменить тему:

— Ты заглядывал сегодня к Моргану?

Кай неохотно отвел взгляд от дома Флоринов и пробурчал:

— Нет. А надо было? Он же никогда не выходит из своей берлоги, сама знаешь.

— Знаю, конечно. Но я думала, что ты хотя бы зашел к нему просто сказать «доброе утро» и посмотреть, как там что.

Она знала, что это была утопическая мысль, но все равно продолжала надеяться. Все-таки Морган ведь и его сын тоже.

— Да с какой стати мне ходить? Если он хочет с нами знаться, мог бы и сам прийти… — Кай фыркнул и встал. — У нас будет наконец какая-то еда?

Моника тоже поднялась и молча стала накрывать на стол. Несколько лет назад она еще думала, что Кай может хотя бы сам разогреть обед, когда ее нет дома, но теперь у нее даже не возникала такая мысль. Все было как всегда. И всегда так и будет.

~~~

Фьельбака, 1924 год



По дороге во Фьельбаку оба молчали. После стольких ночей, когда они никак не могли нашептаться, у них теперь не находилось друг для друга ни единого слова: оба сидели застывшие, как оловянные солдатики, устремив взгляд перед собой, погруженные каждый в свои думы.

У Агнес было такое чувство, словно весь ее мир рухнул. Неужели только вчера она еще просыпалась в своей широкой кровати, в собственной комнате шикарной виллы, в которой прожила всю жизнь? Как же могло случиться, что вот она сидит в поезде с саквояжем на коленях и едет навстречу презренной жизни бок о бок с человеком, с которым ей уже не хочется иметь ничего общего? Ей не хотелось даже смотреть на него. Один раз во время пути Андерс как-то попытался успокаивающим жестом прикрыть ее руку своею, но она отбросила его руку с таким отвращением, что, надо надеяться, он больше не повторит попытки.

Подъехав через несколько часов к дверям барака, в котором им предстояло вести совместную жизнь, Агнес не сразу решилась вылезти из экипажа. Она сидела в коляске, не в силах подняться — ее настолько поразили окружающая грязь и шум, поднятый чумазыми, сопливыми ребятишками, которые сбежались поглазеть на извозчика, что она не могла двинуть ни рукой ни ногой. Нет, это не ее жизнь! На миг ею овладел соблазн сказать извозчику, чтобы поворачивал назад и отвез ее обратно на железнодорожную станцию, однако она понимала, что это невозможно. Куда она оттуда направится? Отец очень ясно дал понять, что не желает ее больше знать, а мысль найти какую-нибудь работу никогда не пришла бы ей в голову, даже не будь она беременна. Все пути перед ней закрылись, оставался только один, и он вел в этот убогий и грязный дом.

Едва удерживая слезы, она осмелилась наконец выйти из экипажа. Когда ее нога глубоко погрузилась в глину, она только невесело усмехнулась. Отнюдь не поправило дела и то, что на ней были хорошенькие красные туфельки с открытыми носками. Чулки намокли, и вода проникла до самых ступней. Краем глаза она увидела, как в доме приоткрылись занавески на окнах и к ней устремились любопытные взгляды. Она повыше вскинула голову. Пускай пялятся сколько угодно! Какое ей дело до того, что они там подумают и что скажут. Это же просто нищая голытьба! Поди, никогда еще не видели настоящей дамы. Ничего, она здесь долго не задержится. Уж она как-нибудь придумает, как отсюда выбраться, в ее жизни еще не бывало такого, чтобы она не выкрутилась из неприятного положения правдами или неправдами.

Агнес решительно взяла свой саквояж и поковыляла к бараку.

~~~

Во время утреннего перерыва на кофе Патрик и Йоста рассказали Мартину и Аннике о вчерашних событиях. Эрнст редко появлялся на службе раньше девяти, а Мельберг, боясь уронить свой авторитет перед подчиненными, никогда не ходил пить с ними кофе, а завтракал в своем кабинете за закрытой дверью.

— Неужели она не понимает, что сама себе вредит, — удивилась Анника. — Ведь она же должна мечтать о том, чтобы вы сосредоточились на поисках убийцы, а не занимались всякой чепухой.

По сути, она повторила то же самое, что высказали вчера друг другу Патрик и Йоста.

Патрик только покачал головой:

— Вот и я не понимаю — не то она не видит дальше собственного носа, не то вообще сумасшедшая. Но я надеюсь, что ничего подобного больше не повторится, вчера мы как следует ее припугнули, и второй раз она такого не сделает. Появилось ли у нас что-нибудь, от чего можно оттолкнуться, чтобы сделать следующий шаг?

Никто не ответил. В деле явно отсутствовали доказательства и улики, на которые можно было бы опереться в дальнейшей работе.

— Когда, ты говоришь, должны прийти результаты из криминалистической лаборатории? — прервала Анника унылое молчание.

— В понедельник, — коротко ответил Патрик.

— С родственников полностью снимаются подозрения? — Сделав очередной глоток, Йоста вопросительно обвел глазами присутствующих.

Патрику тотчас же вспомнилась странная интонация, с которой Эрика отозвалась на упоминание об алиби родственников убитой девочки. Он и сам чувствовал смутное беспокойство по этому поводу, оставалось только понять, что именно его тревожило.

— Нет, конечно, — ответил он. — Родственники всегда остаются на подозрении, однако у нас нет ничего конкретного, что указывало бы в этом направлении.

— И какое впечатление производят их алиби? — задала вопрос Анника.

Во время расследований она чувствовала себя не у дел и потому обрадовалась случаю побольше узнать о ходе дела.

— Звучат убедительно, но ничем конкретным не подтверждаются. — Патрик встал, налил себе новую чашку кофе и остался стоять возле стойки. — Шарлотта с утра прилегла отдохнуть и спала в подвальном этаже из-за приступа мигрени. Стиг, по его словам, тоже спал. Он принял снотворную таблетку и ничего не слышал. Лилиан находилась дома и присматривала за Альбином, после того как проводила Сару, а Никлас был на работе.

— Значит, ни у кого из них нет неопровержимого алиби, — сухо подытожила Анника.

— Она права, — согласился Йоста. — Пожалуй, мы действовали слишком робко и не решались допросить их построже. Их утверждения могут быть поставлены под сомнение. Кроме Никласа, ни у кого из них нет подтвержденного алиби.

Вот оно! То, что смутно беспокоило его подсознание. Патрик взволнованно заходил взад и вперед по комнате.

— Но Никлас не мог быть у себя на работе. Помнишь? — обратился он к вопросительно глядевшему на него Мартину. — В то утро с ним никак не удавалось связаться, и он появился дома только через два часа. Разве нам известно, где он пропадал? И почему он потом солгал, будто находился в амбулатории?

Мартин молча помотал головой. Как же они сразу не обратили на это внимания?

— Может быть, следовало допросить также соседского сына, Моргана? Как бы там ни было, а в полиции лежат письменные заявления о том, что он украдкой подглядывал в окна; со слов Лилиан, для того, чтобы увидеть ее раздетую. Хотя трудно сказать, кому это может быть интересно, — подмигнул товарищам Йоста, сделав глоток из чашки.

— Но эти заявления очень старые и, как ты сам сказал, не слишком достоверные, особенно после вчерашнего происшествия. — Патрик и сам слышал, что его слова звучат неубедительно. Он сильно сомневался, что ему следует тратить время на проверку старых и новых лживых заявлений Лилиан.

— Но с другой стороны, мы совсем недавно пришли к выводу, что у нас нет зацепок, поэтому… — Йоста развел руками.

Три пары глаз обратись к нему, в них читалось недоумение. Не в его привычках было проявлять инициативу, но именно непривычность такого поступка заставила остальных прислушаться к его предложению. В подкрепление сказанного Йоста добавил:

— Кстати, если я не ошибаюсь, из его домика виден дом Флоринов, и в то утро он вполне мог что-то заметить.