Она тут же решила сменить малышке имя, но здесь возникло одно затруднение. Первоначально Элизабет надеялась, что имя придет на ум само собой, как только она увидит лицо своей дочурки; однако этого не случилось.

Застыв посреди лаборатории, Элизабет внимательно смотрела на маленький кулек, сопящий под одеялом в просторной корзине.

– Сюзанна? – осторожно позвала она. – Сюзанна Зотт? Нет, не то. Лайза? Лайза Зотт? Зельда Зотт? Точно нет. Хелен Зотт? – не сдавалась она. – Фиона Зотт. Мари Зотт? – Опять мимо. – Элизабет подбоченилась, будто собираясь с духом. – Мэд Зотт, – наконец рискнула она.

Девочка немедленно открыла глазки.

Шесть-Тридцать, расположившийся под столом, выдохнул. Проведя достаточно времени на детской площадке, он понимал, что нельзя называть ребенка абы как, а тем более давать имя беспричинно или, как в случае с Элизабет, в отместку. Традиции, считал он, пол младенца и прочие серьезные доводы не так важны, как имя. Имя определяет, каков ты есть, и не важно, человек ты или собака. Имя – это персональный флаг, которым размахивают всю оставшуюся жизнь, оно должно подходить. Как подходит ему его имя, полученное после целого года безымянного житья. Шесть-Тридцать. Ничего лучше и быть не может.

Он услышал, как Элизабет шепчет:

– Мэд Зотт. Ужас какой!

Шесть-Тридцать вылез из-под стола и тихонько прошмыгнул в спальню. Уже не один месяц он тайком прятал под кроватью печенье – эта привычка появилась у него сразу после смерти Кальвина. Шесть-Тридцать делал припасы не из страха, что Элизабет забудет его покормить, а в силу недавно сделанного важного открытия химического свойства. Оказывается, перекусы способствуют решению серьезных проблем.

Мэд, раздумывал он, жуя давно засохшее бисквитное печенье, Мадж. Мэри. Моника. Он достал из-под кровати следующую печенинку и громко захрустел. Шесть-Тридцать с удовольствием лакомился этим печеньем – одним из кулинарных шедевров Элизабет Зотт. Это навело его на мысль: почему бы не назвать ребенка в честь какой-нибудь кухонной утвари? Кастрюля. Кастрюля Зотт. Или в честь лабораторного прибора? Пробирка. Пробирка Зотт. А может, дать малышке имя, напрямую связанное с химией, например Хим? Ну нет, уж лучше Ким. В честь Ким Новак, его любимой актрисы из «Человека с золотой рукой»[12]. Ким Зотт.

Нет, Ким – слишком отрывисто.

А потом ему пришло на ум: чем плохо «Мадлен»? Элизабет читала ему «В поисках утраченного времени»[13] – эту книгу он бы не посоветовал никому, но кое-что из нее все же понял. Про «мадлен». Это такое печенье. Мадлен Зотт. Тоже красиво, разве нет?

– Как тебе имя Мадлен? – спросила Элизабет, увидев на своем ночном столике неизвестно откуда взявшуюся раскрытую книгу Пруста.

Пес обернулся и ответил ей спокойным взглядом.



Для смены имени с Мэд на Мадлен требовалось явиться в мэрию, подать заявление с указанием – что особенно тяготило Элизабет – ряда личных данных, а также приложить свидетельство о заключении брака.

– А знаешь, – обратилась Элизабет к своему псу, стоя рядом с ним на ступенях мэрии, – пусть это лучше останется между нами. Официально она Мэд, но мы будем звать ее Мадлен, и никто ни о чем не догадается.

Официально – Мэд, подумал Шесть-Тридцать. Не вижу препятствий.



И еще кое-что о Мэд: она злилась, адски злилась при виде химиков из Гастингса. «Колики», – поставил бы диагноз доктор Спок. Но Элизабет считала, что дочка попросту хорошо разбирается в людях. И это было тревожно. Что девочка будет думать о своей родной матери? О женщине, которая не общается с родственниками, не вышла замуж за горячо любимого человека, вылетела с работы и теперь днями напролет учит пса разным словам? Кем будет считать ее дочка: эгоисткой, чокнутой или той и другой сразу?

Ответов она не находила, но считала, что их должна знать соседка из дома напротив. Элизабет слабо разбиралась в религии, однако усматривала в Гарриет Слоун божественное начало. Гарриет напоминала ей истинного пастыря, которому не страшно открыться, поведать свои страхи, надежды, ошибки, чтобы взамен получить не дурацкий совет о том, какую молитву читать по четкам, и не стандартную фразу психологов: «Что вы чувствуете в связи с этим?», а урок житейской мудрости. Как решать насущные проблемы. Как выживать.

Она взяла в руки телефон, не подозревая, что стоявшая у окна с биноклем наперевес Гарриет уже в курсе ее намерений.

– Алло, – ровным тоном ответила Гарриет, отбросив бинокль на диванные подушки. – Вы позвонили в дом семьи Слоун.

– Гарриет… Это Элизабет Зотт.

– Уже иду.

Глава 19

Декабрь 1956 года

Главный плюс для ребенка, растущего в семье ученого? Практически нулевой уровень безопасности.

Как только Мэд сделала первые шаги, Элизабет стала поддерживать ее стремление все потрогать, попробовать на вкус, потрясти, бросить, поджечь, распилить, разлить, взболтать, перемешать, разбрызгать, понюхать и лизнуть.

– Мэд! – каждое утро кричала Гарриет, входя к ним в дом. – Не тронь!

– Нетонь, – соглашалась Мэд, выпускала из рук чашку с недопитым кофе – и брызги разлетались во все стороны.

– Кошмар, – всхлипывала Гарриет.

– Касмал, – соглашалась Мэд.

Пока Гарриет ходила за тряпкой, Мадлен топала в гостиную, хватая по пути одно, другое, роняя третье и протягивая чумазые ручонки ко всему режущему, колющему, горячему и ядовитому – ко всему, что большинство родителей сознательно держит в недоступных для детей местах; словом, ко всему самому интересному. Тем не менее Мадлен оставалась цела и невредима.

За это отвечал Шесть-Тридцать. Он следовал за ней по пятам, вынюхивал опасность, не давал прикасаться к лампочкам, ложился вместо подушки рядом с книжным шкафом, чтобы смягчить удар, если девочка свалится, когда полезет вверх по полкам, а лазить она обожала. В свое время Шесть-Тридцать не уберег любимое человеческое существо. Больше такое не повторится.

– Элизабет, – ворчала Гарриет, – нельзя позволять Мэд делать все, что ей вздумается.

– Совершенно верно, Гарриет, – отзывалась Элизабет, не отрываясь от трех лабораторных пробирок. – Я как раз убрала подальше ножи.

– Элизабет, – увещевала Гарриет, – за ней глаз да глаз нужен. Вчера она при мне залезла в стиральную машинку.

– Ничего страшного, – отвечала Элизабет, по-прежнему наблюдая за ходом реакции, – перед запуском стирки я непременно проверяю барабан.



Несмотря на постоянное чувство тревоги, Гарриет не могла не отметить, что ее собственные дети росли в иных условиях, нежели Мэд. Более всего Гарриет поражала удивительная гармония в отношениях между мамой и дочкой. Девочка училась у матери, но и та, в свою очередь, училась у девочки. Они существовали в атмосфере взаимного обожания – достаточно было увидеть, как Мэд смотрит на Элизабет во время чтения, как весело лопочет, когда Элизабет нашептывает ей что-то на ушко, какой лучезарной улыбкой озаряется лицо Мэд, когда Элизабет гасит уксусом пищевую соду; они все делили на двоих: любую мысль, дело, занятия химией, детский лепет, всякую чепуху, используя порой только им одним понятный тайный язык, из-за чего Гарриет временами чувствовала себя отвергнутой. Она предостерегала Элизабет, что взрослый не может, точнее, не должен становиться ребенку другом. Это она вычитала в одном журнале.

Гарриет наблюдала, как Элизабет подхватывает малышку, сажает к себе на колени, а затем подносит близко к пузырящимся пробиркам. От удивления Мэд округляла глаза. Метод, который использовала Элизабет… как он там называется? Экспериментальное обучение?

– Дети все впитывают как губка, – объяснила Элизабет, когда Гарриет пожурила ее за чтение дочери вслух книги «Происхождение видов», – вот я и спешу, а то вдруг Мадлен пересохнет.

– Охнет! – вскричала Мэд. – Охнет-охнет-охнет!

– Она же не понимает ни слова из написанного Дарвином, – спорила Гарриет. – Если уж читать ей эту книгу, то хотя бы в кратком изложении, правда ведь?

Сама Гарриет всегда так поступала. Именно поэтому ее любимым изданием был «Ридерс дайджест»: там сокращали скучные книги до удобоваримого объема, чтобы легче усваивались, как жевательные таблетки с аспирином для взрослых. Услышав от одной мамаши в парке, что той очень не хватает Библии от «Ридерс дайджест», в сокращенном варианте, Гарриет мысленно добавила про себя: как мне – замужества.

– По-моему, читать выжимки не слишком полезно, – ответила Элизабет. – И вообще у меня такое впечатление, что Мэд и Шесть-Тридцать слушают с удовольствием.

Да, вот ведь еще что: Элизабет читала вслух даже своему псу. Гарриет его нежно любила; иногда ей казалось, что Шесть-Тридцать не меньше, чем она сама, переживает из-за подхода Элизабет к воспитанию по принципу «que será, será»[14].

– Если бы ты только мог с ней поговорить, – повторяла псу Гарриет, – уж к тебе-то она бы прислушалась.

В ответ Шесть-Тридцать только вздыхал. Элизабет и без того к нему прислушивалась: давно известно, что существуют невербальные способы общения. Однако люди в большинстве своем привыкли отмахиваться от своих собак. Это называется «игнор». Стоп, не так… «Игнорировать». Такое слово он выучил недавно. Если честно, без бахвальства, он уже запомнил четыреста девяносто семь слов.



Не считая Элизабет, доктор Мейсон был, похоже, единственным, кого не смущали ни разумные собаки, ни работающие матери. Он заглянул к ней, как и обещал, примерно через год после родов: якобы хотел проведать, а на самом деле – напомнить про свою лодку.



– Привет, мисс Зотт, – сказал он удивленной Элизабет, когда в спортивной форме возник у нее на пороге в семь пятнадцать утра, даже не высушив ежик волос, еще влажных после интенсивной тренировки в предрассветном тумане. – Как дела? Про мои дела умолчим, хотя, должен признаться, сегодня у меня был самый кошмарный заезд в жизни.

Он шагнул в дом и, непринужденно лавируя среди хаоса младенчества, прошел в лабораторию, где застал малышку Мэд, которая пыталась выкарабкаться из детского стульчика.

– А вот и она, – просиял Мейсон. – Здоровенькая растет. Превосходно! – Из стопки свежевыстиранных подгузников он вытянул один и принялся его скручивать в полоску. – Я ненадолго – проезжал мимо, дай, думаю, заскочу. – Он наклонился, чтобы получше рассмотреть Мадлен. – Ей-богу, не по возрасту крупная! Думается, надо Эвансу спасибо сказать. Как родительские будни? – Но прежде чем Элизабет успела ответить, взгляд его упал на книгу доктора Спока. – Весьма достойное пособие. Вы знали, что Спок занимался греблей? В двадцать четвертом даже взял золото на Олимпиаде.

– Доктор Мейсон… – К собственному удивлению, Элизабет обрадовалась его приходу и с наслаждением вдыхала исходивший от него запах океана. – Очень мило, что вы зашли, но…

– Не волнуйтесь, я не задержусь, труба зовет. Обещал жене провести утро с детьми. Заехал вас проведать. Вид, я смотрю, усталый, мисс Зотт. Помощники есть? Приходит кто-нибудь?

– Да, соседка.

– Отлично. Территориальная близость крайне важна. Сами-то поддерживаете форму?

– Вы о чем?

– Тренируетесь?

– Ну…

– На эрге?

– Понемножку.

– Отлично. Где он? Эрг? – Мейсон прошел в соседнюю комнату. – Ничего себе! – донеслось до Элизабет. – Эванс, я смотрю, был садистом.

– Доктор Мейсон? – позвала его Элизабет обратно в лабораторию. – Рада, что вы зашли, но у меня через полчаса встреча, я должна подготовиться.

– Извиняюсь, – он вернулся назад, – обычно я так не поступаю: не навещаю пациенток после родов. По правде говоря, вижусь с ними только в случаях повторного размножения.

– Я польщена, – ответила Элизабет, – но, как уже говорила…

– …время поджимает, – закончил Мейсон и, подойдя к раковине, принялся мыть посуду. – Итак, – вновь заговорил он, – у вас ребенок, эрг, работа на фрилансе, исследовательская деятельность. – Перечисляя, он загибал мыльные пальцы и одновременно озирался по сторонам. – Очень приличная, кстати, лаборатория.

– Спасибо.

– Это Эванс?..

– Нет.

– Тогда?..

– Я сама. За время беременности.

Мейсон удивленно покачал головой.

– Но у меня был помощник. – Она кивнула на Шесть-Тридцать, который стоял у детского стульчика и ждал, не перепадет ли ему какое-нибудь лакомство.

– Ну, безусловно. Без собак никуда! Мы с женой решили завести собаку в качестве, так сказать, репетиции, предварительного заезда перед тем, как завести ребенка, – сказал он, внимательно разглядывая сковороду. – А металлическая мочалка есть?

– Слева от вас.

– Кстати, о предварительных заездах, – продолжил он, плеснув прямо на руку немного средства для мытья посуды. – Уже пора бы.

– В смысле?

– Пора в лодку садиться. Год прошел.

Элизабет рассмеялась:

– Забавно.

Он обернулся; с его рук падали на пол мыльные капли.

– А что забавного?

Теперь смутилась Элизабет.

– У нас одно место высвободилось. Второе. Вы нам как раз подходите, желательно приступить как можно раньше. Не позднее следующей недели.

– Что? Нет. Я…

– Устала? Занята? Может, в цейтноте?

– Времени действительно нет.

– А у кого оно есть? По-моему, люди преувеличивают сложности взрослой жизни, как по-вашему?

– Стоит решить одну проблему, как появляются еще десять.

– Тесить! – выкрикнула Мадлен.

– Знаете, если я и могу помянуть добрым словом службу в морской пехоте, то лишь за то, что меня там приучили заправлять койку сразу после подъема. А вот освежающие брызги воды в лицо с правого борта на заре нового дня… они примиряют со всем на свете.



Под болтовню Мейсона Элизабет сделала несколько глотков кофе. Она прекрасно понимала, что примирение со всем на свете необходимо ей сейчас как воздух. К ней вернулась скорбь, но не по горячо любимому мужчине, а по отцу, каким он мог бы стать. Элизабет изо всех сил старалась не рисовать в своем воображении, на какую высоту Кальвин мог бы подбросить Мэд, с какой легкостью носил бы дочку на плечах. Ни Элизабет, ни Кальвин не помышляли о детях; Элизабет и сейчас твердо верила, что женщину нельзя принуждать к деторождению. В итоге она стала матерью-одиночкой, незаурядным специалистом в самом ненаучном эксперименте всех времен: воспитании другого человеческого существа. Каждый день, связанный с исполнением родительских обязанностей, превращался для нее в экзамен, к которому она не подготовилась. Вопросы сыпались со всех сторон, а варианты ответов были наперечет. Ей случалось очнуться в холодном поту ото сна, в котором раздавался стук в дверь, на пороге возникало некое ответственное лицо с пустой корзиной в руках и сообщало буквально следующее: «Мы завершили проверку вашего последнего отчета об исполнении родительских обязанностей и, к сожалению, ничего утешительного сказать не можем. Вы уволены».



– Долгие годы я пытался приобщить жену к гребле, – рассказывал тем временем доктор Мейсон, – думаю, ей бы понравилось. Но она постоянно отказывалась – надо полагать, из-за того, что в эллинге женщину днем с огнем не сыщешь. Но я же не сумасшедший. Женщины отнюдь не чужды гребле. Вы, например. Существуют и женские гребные клубы.

– Где?

– В Осло.

– В Норвегии?

– Вот, кстати, эта малышка, – сказал он, показывая на Мэд, – точно будет грести по правому борту. Заметили, как естественно она переносит вес на правую сторону?

Оба обернулись к Мадлен, которая тем временем пристально разглядывала свои пальцы, словно удивляясь, почему они разной длины. Накануне вечером при чтении вслух из «Острова сокровищ» Элизабет поймала на себе взгляд Мэд, застывшей с раскрытым ртом в благоговейном восхищении. Элизабет одарила Мэд ответным восхищением, но совсем иного толка. Уже очень давно ни одна живая душа не выражала ей такой степени доверия. Ее моментально захлестнуло волной любви к несмышленой крохе.

– Вы не поверите, как много можно сказать о ребенке уже в таком возрасте, – сообщил Мейсон. – Будущее «я» проявляется в незаметных деталях. Ваша малышка, например, способна трезво оценивать обстановку.

Элизабет кивнула. На прошлой неделе она зашла проверить Мэд во время тихого часа и увидела, как дочь, сидя в кроватке, объясняет нечто важное их псу. В полном замешательстве Элизабет отступила на шаг назад и замерла: Мэд, раскачиваясь туда-сюда, как задетая шаром кегля, жестикулировала в такт бесконечному потоку гласных и согласных звуков, что колыхались вразнобой, словно чистое белье на веревке, но произносились с азартом настоящего знатока. Шесть-Тридцать слушал с неподдельным интересом, просунув нос между прутьями деревянной решетки и подрагивая ушами на каждом слоге. Мэд на миг умолкла, будто утратив нить рассуждений, а потом наклонилась поближе к псу и вновь затараторила.

– Гагадугагадубубубу, – аргументировала она свою точку зрения. – Путипутимамату.

Элизабет вдруг поняла, что жизнь с ребенком чем-то сродни жизни с инопланетянином. Поначалу обе стороны волей-неволей идут на взаимные уступки, а потом какое-то время притираются друг к другу, вот только привычки инопланетянина меняются, а твои остаются прежними. И это печалило Элизабет. Ведь ее космическая кроха, в отличие от взрослых, всегда была готова открывать для себя что-то новое и видела чудеса во всем, даже в самых простых явлениях. Месяц назад Элизабет заслышала истошный крик, бросила на полпути эксперимент, стоивший ей целого часа работы, и опрометью кинулась в гостиную.

– Что случилось, Мэд? – Стремительно, как вертолет, Элизабет приземлилась в зоне бедствия. – Что такое?

С круглыми от удивления глазами Мэд показала ей зажатую в ручонке ложку. «Смотри, – казалось, говорила она таким жестом, – я нашла эту штуку прямо тут! На полу!»



– Речь не только о физической активности, – гнул свое доктор Мейсон. – Гребля – это стиль жизни. Я прав?

Доктор обращался к Мэд.

– Аф, – ответила ему Мэд, не переставая молотить по деревянному лотку.

– Кстати, у нас новый тренер, – сообщил Мейсон, поворачиваясь к Элизабет. – Талант! Я ему заочно вас представил.

– Правда? И уточнили, что я женщина?

– Зенсина! – вскричала Мэд.

– Дело в том, мисс Зотт… – Доктор Мейсон, обходя острый вопрос, взял полотенце, смочил под краном и подошел к сидящей на детском стульчике Мэд, чтобы вытереть ей липкие ладошки, а затем продолжил: –…Что у нас возникали постоянные проблемы со вторым номером. Между нами говоря, второй не умеет работать веслом, его взяли по старой университетской дружбе. Но теперь это не имеет значения, так как в прошлые выходные он катался на лыжах и умудрился сломать ногу, – Мейсон старательно прятал свою радость, – в трех местах!

Мадлен вытянула перед собой ручонки; доктор спустил ее на пол.

– Очень жаль, – сказала Элизабет. – Ценю ваше доверие. И все же у меня мало опыта. Я выходила с вами нá воду всего несколько раз, и то благодаря Кальвину.

– Альвину, – проговорила Мадлен.

– Как это – мало опыта? – удивился доктор Мейсон. – Вы шутите? Вас же тренировал сам Кальвин Эванс. В двойке. С такой практикой вы намного ценнее любого прилипалы из бывших однокурсников.

– У меня дел невпроворот, – повторила она свою попытку.

– В половине пятого утра? Домой вернетесь раньше, чем малышка заметит ваше отсутствие. Парная двойка, – произнес он таким тоном, словно речь шла о специальном предложении, которое действует в пределах ограниченного срока. – Помните? У нас уже был разговор.

Элизабет покачала головой. Точно так же рассуждал и Кальвин: как будто нет на свете ничего важнее гребли. Особенно ей запомнился случай, когда ранним утром команда четверки с рулевым возмущалась, что один парень опаздывает. Рулевой позвонил ему домой и узнал, что тот слег с температурой. «Ну ладно, а во сколько появишься?» – только и спросил он.

– Мисс Зотт, – сказал Мейсон, – не хочу на вас давить, но позвольте начистоту: вы нам нужны позарез. Знаю, мы сидели в одной лодке всего несколько раз, но я помню свои ощущения. К тому же гребля сразу поднимет вам настроение. Как и нам всем, – добавил он, вспоминая свое сегодняшнее утро. – Попросите какую-нибудь соседку. Вряд ли она откажется посидеть с ребенком.

– В полпятого утра?

– Эту сторону гребли еще никто не воспел, – проговорил доктор Мейсон, направляясь к выходу. – Тренировки проходят до начала рабочего дня.



– Я согласна, – сказала Гарриет.

– Серьезно? – удивилась Элизабет.

– Мне только в радость, – продолжала Гарриет таким тоном, словно всем вокруг радостно вскакивать затемно. Но истинная причина крылась в поведении мистера Слоуна. Он все больше пил, все чаще сквернословил, и Гарриет могла оградить себя единственным способом: держаться от него подальше. – Всего-то три раза в неделю.

– Это предварительный заезд. Вероятно, меня больше не позовут.

– Все будет в порядке, – заверила ее Гарриет, – вы с блеском выдержите испытание.



Но через два дня, шагая по эллингу мимо стаек сонных гребцов, недоуменно глядевших ей вслед, Элизабет почувствовала, что убежденность Гарриет и настойчивость доктора Мейсона несколько чрезмерны.

– Доброе утро! – приветствовала она всех подряд.

– Здорóво!

– Каким ветром ее к нам занесло? – услышала она негромкий голос.

– Господи прости, – прошелестел другой.

– Мисс Зотт, – окликнул ее доктор Мейсон из дальнего конца эллинга, – сюда!

Через лабиринты крепких тел ей удалось пробиться к группе взъерошенных парней, будто бы только что получивших скорбную весть.

– Элизабет Зотт, – твердо сказала она и протянула руку.

Ни один не снизошел до рукопожатия.

– Сегодня Зотт сядет на второй номер, – объявил Мейсон. – У Билла множественный перелом ноги.

Молчание.

– Тренер, – обратился Мейсон к мужчине, замышлявшему, судя по его виду, убийство, – это кандидат в нашу команду – я вам говорил.

Молчание.

– Вероятно, кто-нибудь вспомнит… она пару раз участвовала в наших заездах.

Молчание.

– Вопросы?

Молчание.

– Тогда погнали, – кивнул Мейсон рулевому.



– По-моему, прошло неплохо, как думаешь? – спросил ее позже Мейсон по пути на парковку.

Элизабет задержала на нем взгляд. Когда во время родов она корчилась от нестерпимой боли, ей казалось, что ребенок хватается за внутренние органы, как за ручки чемоданов, словно хочет захватить с собой побольше припасов; больничная койка ходила ходуном от ее воплей. Едва заканчивалась очередная схватка, Элизабет открывала глаза и видела склонившегося над ней доктора Мейсона. «Ну, – говорил он, – все неплохо, верно?»

Элизабет повертела в руках ключи от машины:

– Думаю, рулевой и тренер с вами не согласятся.

– А, – махнул рукой Мейсон. – Это в порядке вещей. Мне казалось, ты знаешь. Новичка всегда судят строго. Ты же гребла только с Эвансом, так что тебе пока сложно постичь кое-какие нюансы. Всему свое время: проведешь несколько заездов – освоишься.

Элизабет хотелось верить в искренность его слов, поскольку на воде ей понравилось. Сейчас у нее ныли все мышцы, но это была приятная усталость.

– Что еще в гребле хорошо, – сказал ей доктор Мейсон, – ты всегда сидишь спиной по направлению движения. Словно в самом этом виде спорта заложено правило: не надо бежать впереди себя. – Он открыл дверцу машины. – Если вдуматься, разгон лодки сродни воспитанию детей. И в том и в другом случае требуются выдержка, хорошая физподготовка и целеустремленность. Что ждет впереди, ты не видишь: твой взгляд обращен назад. Это успокаивает, согласна? Главное – следить в оба и не допускать сноса башки.

– В переносном смысле?

– В самом прямом – не допускать сноса башки, – повторил Мейсон, садясь в машину. – Намедни в песочнице один из моих недорослей шандарахнул другого по башке лопаткой.

Глава 20

Суть жизни

В свои четыре года Мэд была крупнее большинства пятилеток, а в чтении превосходила многих старшеклассников. Но несмотря на физическую и интеллектуальную развитость, друзей у нее, как и у ее антисоциальной матери и злопамятного отца, почти не водилось.

– Как бы это не генная мутация, – призналась в своей тревоге Элизабет, оставшись наедине с Гарриет. – Мы оба с Кальвином могли быть носителями.

– Хочешь сказать, у нее ген нелюдимости? – переспросила Гарриет. – А такое бывает?

– Ген застенчивости, – поправила Элизабет. – Интроверсия. И поэтому угадай, что я сделала… правильно: записала ее в подготовительный класс. Ведь в понедельник начинается новый учебный год, и внезапно все карты сошлись. Мэд нужен детский коллектив – ты сама говорила.

Это правда, говорила. В последние годы Гарриет твердила об этом при всяком удобном случае. И хотя Мадлен, развитая не по годам, обладала выдающимися речемыслительными способностями и буквально схватывала все на лету, Гарриет не замечала за девочкой успехов в решении задач среднего уровня, вроде завязывания шнурков или игр в куклы. Зато на днях во время прогулки она спросила Мэд, не пора ли сделать пи-пи, но та в ответ лишь насупилась и дважды вывела палочкой на песке: 3,1415.

– Вот, – сказала девчушка.

И потом: если Мэд начнет ходить на уроки, чем тогда ей, Гарриет, занять свой день? Она уже привыкла, что без нее никуда.

– Крошка совсем, – воспротивилась Гарриет. – Надо, чтоб хотя бы пять ей стукнуло. А лучше – шесть.

– Да, меня предупреждали, – сказала Элизабет. – Но не важно, вопрос уже решен.

Элизабет не упомянула, что причина крылась вовсе не в интеллектуальной даровитости Мадлен; просто Элизабет определила химический состав чернил шариковой ручки и не преминула подрихтовать свидетельство о рождении Мадлен. Формально Мэд еще не созрела для подготовительного класса, но в голове у Элизабет не укладывалось, какое отношение это правило имеет к образованию ее дочери.

– Подготовительный класс начальной школы «Вуди», – объясняла она, протягивая Гарриет лист бумаги. – Классный руководитель – миссис Мадфорд. Кабинет номер шесть. Я догадываюсь, что Мэд, наверное, в чем-то посмышленей других детей, но вряд ли она окажется единственной, кто читает Зейна Грея[15]… или как?

Шесть-Тридцать обеспокоенно приподнял голову. Его тоже не обрадовала эта весть. Мэд – в школу? А как же его обязанности? Как ему защищать это существо, если оно будет пропадать на уроках?

Элизабет собрала чашки из-под кофе и отнесла их в раковину. В принципе, внезапная идея со школой возникла не так уж внезапно. Несколько недель назад Элизабет обратилась в банк за оформлением обратной ипотеки на их с Кальвином бунгало. Кредит ей одной не потянуть. Если бы Кальвин не внес в договор ее имя (о чем ей стало известно только после его смерти), она могла бы рассчитывать на пособие.

Кредитный консультант обрисовал ей мрачные перспективы.

– Дальше будет только хуже, – сообщил он. – Советую: как только ребенок подрастет, устройте его в подготовительный класс. А сами найдите работу с приличным окладом. Или богатого мужа.

Сидя в машине, она обдумывала другие варианты.

Ограбить банк.

Ограбить ювелирный магазин.

Или же – правда, это уже крайность – вернуться туда, где ограбили ее.



Через двадцать пять минут она уже входила в вестибюль Гастингса: руки дрожали, кожа покрылась липким потом – система оповещения организма врубила все сигналы тревоги. Собравшись с силами, Элизабет сделала глоток воздуха.

– Доктору Донатти сообщите, пожалуйста, – обратилась она к администратору.



– А мне понравится в школе? – из ниоткуда явилась с вопросом Мэд.

– А как же, – неубедительно ответила Элизабет. – Что это у нас тут? – И она указала на лист черного картона, который Мадлен держала в правой руке.

– Мой рисунок. – Девочка, прильнув к матери, положила перед ней на стол свое творение.

Выполненный мелками – цветным карандашам Мадлен предпочитала именно мел, который, к слову, тут же размазывался, – рисунок превращался в скопление размытых штрихов, как будто изображенные на нем объекты силились покинуть фон. Опустив голову, Элизабет разглядела нескольких палочных человечков, собаку, газонокосилку, солнце, луну, вроде как автомобиль, цветы, длинный ящик. Южную сторону пожирал огонь, на севере властвовал дождь. А прямо по центру вилась объемная масса.

– Знаешь, – сказала Элизабет, – это просто здорово. Видно, что ты очень старалась.

Мэд надула щеки: мать явно не распознала и половины изображений.

Элизабет еще раз изучила рисунок. Когда-то она читала дочке о традиции древних египтян изображать на крышках саркофагов историю прожитой жизни – взлеты и падения, озарения и разочарования; для каждого этапа подбиралась точная символика. Но во время чтения она задалась вопросом: а не случалось ли художнику проявить рассеянность? Изобразить змею вместо козы? И если да, мог ли он оставить все как есть? Кто знает. А с другой стороны, не это ли составляет суть жизни? Вечное приспособление, вызванное чередой бесконечных ошибок? Да, это так: ей ли не знать?



Минут через десять в вестибюль спустился доктор Донатти. Удивительно, но при виде ее он как будто просветлел лицом.

– Мисс Зотт! – Он приобнял ее, оцепеневшую от нахлынувшего отвращения. – Как раз вас вспоминали!

На самом деле он не забывал о ней ни на секунду.



– Расскажи, кого ты нарисовала, – обратилась она к Мэд, указывая на фигурки из палочек.

– Это ты, я и Гарриет, – объяснила Мэд. – И Шесть-Тридцать. А тут ты гребешь, – и она ткнула пальчиком в предмет, похожий на ящик, – а вот наша газонокосилка. Здесь – огонь. Тут еще какие-то люди. А вот наша машина. Это выходит солнце, а потом выходит луна, а дальше цветы. Теперь понятно?

– Вроде да, – сказала Элизабет. – Что-то про времена года.

– Нет, – отрезала Мэд. – Про времена моей жизни.

Изобразив понимание, Элизабет закивала. Газонокосилка?

– А здесь что нарисовано? – спросила Элизабет, указывая на белый омут в самом центре рисунка.

– Это яма смерти, – ответила Мэд.

От удивления Элизабет вытаращила глаза.

– А это? – Она указала на череду косых линий. – Дождик?

– Это слезы, – сказала Мэд.

Элизабет опустилась на колени, чтобы ее глаза оказались на одном уровне с глазами Мэд.

– Ты чем-то расстроена, зайка?

Мэд обхватила материнское лицо своими маленькими, перемазанными мелом ладошками:

– Я – нет. А ты – да.



Когда Мэд ушла играть на улицу, Гарриет обмолвилась про «уста младенца», но Элизабет сделала вид, что не расслышала. Ей и без того было известно, что дочь умеет читать ее, как раскрытую книгу: Мэд и раньше улавливала то, что другие тщательно скрывали. На прошлой неделе во время ужина она ни с того ни с сего произнесла: «Гарриет никогда не любила». «Шесть-Тридцать все еще себя винит», – вздохнула она как-то за завтраком. «Доктору Мейсону надоели вагины», – изрекла перед сном.

– Вовсе я не загрустила, Гарриет, – солгала Элизабет. – У меня, вообще-то, есть отличные новости. Гастингс предложил мне работу.

– Работу? – сказала Гарриет. – Но у тебя уже есть работа – причем такая, которая позволяет и зарабатывать, и ребенка растить, и собаку выгуливать, и исследования свои продолжать, и даже греблей заниматься. Многие ли женщины могут этим похвастаться?

Ни одна, подумала Элизабет, да и самой ей хвалиться особенно нечем. Плотный график выжимал из нее все соки, непостоянство дохода угрожало благополучию семьи, а ее самооценка достигла нового дна.

– Не нравится мне эта затея, – бурчала Гарриет, и без того недовольная внезапностью учебы, перечеркнувшей все ее планы. – После того, как они обошлись с тобой и мистером Эвансом? Хватит и того, что тебе приходится лебезить перед всеми этими недоумками, которые сюда таскаются.

– В науке все так же, как и в других областях, – оправдывалась Элизабет. – Одни преуспевают, другие нет.

– Я говорю, что думаю, – не унималась Гарриет. – Но кому, если не науке, дано отсеивать слабоумных? Разве не это нам внушал Дарвин? Что слабые особи в конечном счете вымрут? – Но она заметила, что Элизабет уже не слушает.



– Как ребеночек? – Донатти взял ее под руку и повел в свой кабинет. Опустив глаза, он немало удивился: пальцы у нее были перебинтованы точно так же, как и в день увольнения.

Зотт бросила в ответ какую-то фразу, но он пропустил ее мимо ушей – увлекся обдумыванием своего следующего шага. За последние несколько славных лет, пока ему не докучал союз Зотт – Эванс, все в институте наладилось. Не в смысле реальных успехов, но работа кипела. Даже этот идиот, Боривиц, как будто ума набрался. Создавалось впечатление, что Эванс должен был умереть, а Зотт – уйти именно для того, чтобы другие химики расправили крылья.

Однако тогда же о себе напомнил старый нарыв. Тот самый щедрый инвестор. Явился – не запылился. Выпытывал, к какой матери все это время мистер Зотт отправлял его деньги. Где статьи? Достижения? Результаты?

Пока Зотт вещала о неожиданной реакции положительных ионов, Донатти смотрел в окно. Боже, какая же нудятина эта ваша наука. Он кашлянул, маскируя свое безразличие. Время шло к обеду с коктейлями; надо бы закругляться. Он вспомнил, как давным-давно, еще в колледже, нахваливали его коктейли на основе мартини. И вдруг его осенило – а не податься ли в бармены? До выпивки он большой охотник; и руку, так сказать, уже набил. Его миксы действовали на друзей окрыляюще, точнее, опьяняюще. Кроме того, в миксологии прослеживался научный подход. А подводные камни? Зарплата, что ли?

Кстати, о зарплатах: из институтского бюджета на Зотт он мог выделить однозначное число – ноль. Но надо выкручиваться: она ему нужна, потому что нужна инвестору – или, скорее, нужен: и мистер Зотт, и его треклятый абиогенез. По правде говоря, обо всем процессе Донатти имел сугубо поверхностные представления. Месяцами избегал телефонного общения с этим толстосумом. А когда его прижали к стенке, поинтересовался-таки у сотрудников, не занимался ли кто-нибудь исследованиями, которые можно подтянуть под эту тему. Угадайте, кто поднял руку? Боривиц.

Вот только Боривиц не мог связно представить свою работу. Тогда-то Донатти и заподозрил неладное, а Боривиц оправдывался тем, что успел обсудить с Зотт вопросы абиогенеза во время случайной встречи, и – верите ли? – результаты оказались идентичными.



– Заявляю со всей ответственностью: возвращение в Гастингс – большая ошибка, – причитала Гарриет, вытирая кофейные чашки.

– Со второго раза все сложится, – уверяла Элизабет.

Обсчиталась маленько, подумал Шесть-Тридцать.

Глава 21

Э. З.

В секторе химии возвращение Зотт отметили вручением ей нового лабораторного халата.

– Это от всего коллектива, – сказал Донатти. – В знак того, как сильно нам вас не хватало.

Удивленная этим жестом, она с радостью приняла подарок и тут же надела его под редкие аплодисменты, сопровождаемые редкими смешками. Она взглянула на инициалы над карманом. На старом халате было вышито «Э. Зотт», а на этом – только «Э. З.».

– Нравится? – спросил доктор Донатти, подмигивая. – Кстати, – он скрючил палец, призывая ее следовать за ним в кабинет, – разведка доложила, что вы все еще занимаетесь абиогенезом.

Элизабет замерла на месте. Она никому не рассказывала о том, что продолжает собирать данные. Только Боривиц мог что-то разнюхать: во время его последнего визита к ней домой она отлучилась к Мэд, проснувшейся после дневного сна, а когда вернулась, застала Боривица за просмотром ее рукописей.

– Вы что там роетесь? – возмутилась она.

– Ничего, мисс Зотт, – сказал он, явно уязвленный ее тоном.



– Я и сам кое-что накропал, – заявил Донатти, устраиваясь за своим столом. – Приняли в «Сайенс джорнал».

– На какую тему?

– Ничего сенсационного. – Он передернул плечами. – Теория РНК и все такое. Вы же знаете, как это бывает: время от времени приходится что-то пописывать, иначе теряешь хватку. Но я-то как раз хотел узнать про ваши успехи. Когда можно будет ознакомиться с вашей статьей?

– Сейчас у меня много параллельных задач, – ответила она. – Если в течение полутора месяцев мне дадут возможность погрузиться в мою тему, я смогу вас чем-нибудь порадовать.

– Погрузиться в свою тему? – удивился Донатти. – Кажется, это в стиле Кальвина Эванса?

При упоминании имени Кальвина лицо Элизабет померкло.

– Не сомневаюсь, вы еще помните, что ваше отделение работает по другим принципам, – говорил Донатти. – Здесь все основано на взаимопомощи. Мы – команда. Мы в одной лодке, – съязвил он.

Краем уха он слышал ее разговор с коллегой, в котором она призналась, что все еще занимается греблей. Ну, может быть, брось она греблю, смогла бы, вероятно, посерьезней продвинуться в своих изысканиях. Впрочем, успев ознакомиться с ее рукописями, он глазам не поверил, насколько она преуспела; до Боривица это пока не дошло. Тот как был идиотом, так и остался.

– Вот, – сказал Донатти, протягивая ей огромную стопку бумаг. – Начните с набора рукописей. А еще у нас заканчивается кофе. И пообщайтесь с нашими ребятами – узнайте, у кого какие запросы.

– Запросы? – возмутилась Элизабет. – Я же химик, а не лаборант.

– Нет, вы лаборант, – отрезал Донатти. – Вас уже давно списали со счетов. Вы же не думали, что вот так просто сюда заявитесь и получите свою прежнюю ставку, – нет уж, слишком долго вы прохлаждались. Пока условия такие: для начала придется попотеть, а там посмотрим.

– Мы так не договаривались.

– Расслабься, девочка, – протянул он. – Это не…

– Как вы меня назвали?

Он не успел ответить – в кабинет заглянула секретарша и напомнила ему о встрече.

– Послушайте, – обратился он к Элизабет, – пока Эванс был жив, вы пользовались привилегированным статусом, и многие по сей день поминают вас недобрым словом. Поэтому теперь нам придется доказывать, что что вы занимаете заслуженное место. Вы же умница, Лиззи. А я не стану чинить вам препятствий.

– Но я шла на зарплату научного сотрудника, доктор Донатти. На ставку лаборанта мне не прожить. У меня на иждивении ребенок.

– Кстати, об этом, – сказал он, тряхнув рукой. – Еще один бонус. Я добился выделения средств на ваше дальнейшее образование.

– Серьезно? – переспросила она. – Гастингс профинансирует мою аспирантуру?

Донатти встал с места и потянулся, высоко задрав руки над головой, словно только что вышел из спортзала.

– Нет, – ответил он. – Речь о том, что вам, на мой взгляд, пригодятся навыки стенографистки. Нашел для вас заочные курсы. – И он протянул ей брошюру. – Прелесть в том, что заниматься можно в свободное время, хоть дома.



С учащенным сердцебиением Элизабет вернулась к своему столу, захлопнула папки и направилась прямо в дамскую комнату, где заперлась в самой дальней кабинке. Гарриет как в воду глядела. Что же теперь делать? Впрочем, погрузиться в раздумья не получилось: из соседней кабинки донесся стук.

– Эй? – окликнула Элизабет.

Стук прекратился.

– Ау? – Элизабет снова подала голос. – Вы в порядке?

– Не вашего ума дело, – услышала она в ответ.

Помедлив, Элизабет все же предприняла еще одну попытку: